Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 189

Впереди, в четверти версты нахлёстывал лошадей Борзята. Было слышно, как он орёт страшным голосом на свою тройку.

 
«Слышу звон бубенцов издалёка —
Это тройки знакомый разбег,
А вокруг расстелился широко
Белым саваном искристый снег».
 

Бубенцы в его тройке уже не звенели, а беспорядочно тарахтели.

Ближе – «расстелился широко» и совершенно бесплатно, я бы даже сказал – free, предлагаемый автором русского романса – «белый саван». Спасибо, не надо. Рано нам ещё. И вообще – не люблю искрящиеся саваны.

Сзади, в шагах двадцати, шла наша вторая тройка. Ноготок на облучке не орал, но уже крутил над головой кнутом. За его спиной, развернувшись назад, стоя на коленях в санях, Чарджи держал в руках лук. Сбоку, над бортиками саней периодически высовывались и прятались головы Николая и Чимахая. Тонкая нервная организация души Николая наглядно демонстрировалась более высокой частотой мелькания его тыковки.

Ещё дальше, в паре сотен шагов, улюлюкала толпа скачущих серых тараканов. С полсотни. И, судя по их движениям, палки, которые у них в руках, не дротики, а луки. Держат в левой, а не в правой. Но – не стреляют. То ли дистанция велика, то ли – стрелять вдогонку – очевидная глупость.

Стрела летит довольно медленно, примерно, 30 километров час. А лошади разгоняются до – вдвое быстрее. Бить стрелами хорошо или на отходе, когда ты остановился и скорость набегающего противника добавляется к скорости стрелы, или – атакуя стоячих, когда добавляется скорость твоего коня.

Беда не в стрелах – беда в конях. За полдня наши кони притомились, да ещё в моей тройке – не комплект. Как быстро они выдохнуться? И тогда нам…

В следующий момент меня приложило об борт саней. Как-то… дежавюшно: опять лицом. Сани резко вильнули и понеслись к берегу. Поперёк реки, поперёк укатанного санного следа, по которому мы удирали, шёл другой – от берега до берега. Вот на него-то, не останавливая, не снижая хода, и повернул Ивашко. Вторая тройка чуть притормозила и повернула за нами.

Мы вылетели по какой-то ложбинке на невысокий берег. Проскочили реденький голый перелесок, за которым оказался обнесённый высоким забором хутор. След саней вёл к воротам в этом заборе, но справа было чуть заснеженное пустое ледяное пространство – замёрзшее озерко? Болотце? Копыта коней простучали, скрежеща подковами на льду, вынесли нас на другую сторону. Лес, поляна, какая-то просека, снова лес… и ярок. Куда мы и влетели. Кони – по брюхо. Приехали.

Поинтересоваться ближайшими планами – я не успел. Ивашко стал обрисовывать наше будущее сам:

– Мать твою и Пресвятую Богородицу! Триединого во всех мордах! Сброю – к бою! Всем – на хрен! Ноготок – туда! Коней – убрать! Торку – на ёлку! Всем – с глаз долой! Куда прёшь?! След останется! Стоять молчать ждать! Бегом! Тихо!

Ну, в общем, всё понятно. «Занять места согласно боевого расписания».

Чарджи с луком уже оказался между ветвей довольно высоко на сосне, Чимахай, быстренько срубив в стороне несколько еловых лап, вместе с Николаем заметали следы на снегу. Ивашко снова убедительно сказал на великом и могучем – и они бросили это несвоевременное занятие. Ноготок, уютно завернувшись в свой тулуп, устроился в ветвях ещё одной сосны возле тропы. С другой стороны – прилип к стволу и стал как-то… неразличимым Сухан с рогатиной.

Мне Ивашко энергично указал место в стороне, в густом молодом ельнике.

Я, вообще-то, наслышан о разных нетрадиционных формах секса… Но – с молодыми ёлками?! И причём здесь размер бюста Иисуса? А! Понял! Это – иносказательно! Тогда – я побежал.

Куда сказано – туда я и устремился. Полный боевого духа, храбрости, отваги и душевного волнения. С шашечкой наголо…

И всё затихло. И стало возможно вспомнить себя.

Так, Ванька. Закрой, наконец, рот – анус простудишь. И перестань вылуплять гляделки – обледенеют на морозе. Вдох-выдох. Тихо. Счас враги прибудут. Почтово-курьерским. Тут мы их всех как…

Николай, отведя вторую тройку вглубь леса, подобрался ко мне с другой стороны. Я чуть… не испугался.

– Николай, а половцы скоро явятся?

– Бог даст – никогда. Свезло нам – мимо жилого места проскочили.

Не понял. А в чём тут везение?

– Поганые теперь этих, местных, жечь да резать будут. Глядишь, нагрузятся и дальше не пойдут. А мы, как стемнеет, вытащимся и дальше потихоньку…

Так это что ж получается? Что наша удача, счастье нежданное, в том, что мы каких-то здешних крестьян, каких-то людей русских вместо себя этим… серым тараканам… которые – степные волки… в пасть бросили?

– Точно. Началось. Ты шапку-то сними – слышно уже, поганые православных режут.

Я стащил с головы шапку. В тишине зимнего леса откуда-то издалека доносились крики, ржание коней. В той же стороне появился и начал расти в высоту и ширину столб чёрного дыма.

– Так может, пока они заняты, мы коней вытащим и дальше пойдём?

– Мертвяк твой больно хорошо сулицы кидает. Коней им кучу побил, самих пару-тройку. Они теперь в нас вцепились – кровь пролита. Но если у них руки хабаром заняты… ну, не бросать же. А вот дозор по следу – послать могут. Будет дозор – мы их бьём и бегом бежим. Не будет – ждём пока они уйдут, и сами уйдём спокойно.

Спокойно не получилось. После получаса ожидания, когда я уже был три раза твёрдо уверен, что хватит мёрзнуть – всё обошлось, в той стороне, где была наша засада, вдруг раздался вскрик. Ещё пара – по-тише. Конское ржание… какая-то возня. И голос Ивашки:

– Вашу…! Кто коней тащить будет?! Раз-два-три… долбаи.

Три порубленных-поколотых мохнато-серых человеческих трупа, чуть в стороне – лошадиный со стрелой у основания шеи. Ноготок вырезает стрелу, Чарджи наверху посматривает в сторону разгорающегося в стороне замёрзшего озерка пожара, Чимахай успокаивает нервную лошадку. Все при деле. И мне пора:

– Сухан, брось мертвяков обдирать. Я сейчас лошадей распрягу, а ты сани вытащишь.

Подгоняем друг друга, подгоняем сами себя – могут и другие… тараканы приехать.

Как-то очень хорошо начинаю понимать древних ацтеков. Они считали бронированных конников Кортеса – не всадником на лошади, а одним шестиногим существом. Боевые тараканы – большая сила.

Лошадей-то я распряг, а вот вывести их на твёрдое… Не детское это дело. Силы просто не хватает. Мужики вытащили за недоуздки. Снова спешно запрягаем. На этот раз – цугом. Тройку же и паровозиком можно построить. Берём кобылку посмирнее из трофейных, вторую – привязываем к задку саней. Оставить лошадей нельзя – убегут к своим хозяевам, знак подадут. Поэтому и пришлось Чарджи третью лошадь – стрелой валить.

Какая-то тропка в лесу, даже не тропа – просто место без деревьев. Я иду впереди, тыкаю в снег своим дрючком, чтобы лошади в яму под снегом не провалились, следом Ивашко тянет кыпчакскую пристяжную под уздцы и непрерывно бурчит под нос. Меня ещё трясёт, очень хочется поговорить. Но Ивашко начинает первым:

– Ты… Эта… ты не серчай… что я тебя так… ну… матюками… и по уху… не со зла… быстро надо было… вот… а у тебя… навыка-то… а тут… лишний раз вздохнул – голова покатилась.

Ему тяжело: глубокий снег, он сам – мужик грузный, кобыла нервничает, дёргается. А уйти надо быстро. Не дай бог – догонят.

– Да какой у меня навык! Всё правильно. Ты лучше скажи – когда войско половецкое пройдёт – мы на Десну вернёмся?

Ивашко уже весь мокрый, пар валит от головы, тулуп сброшен в сани.

– Какое войско? Это ж не войско было. У войска впереди идут дозоры, головная стража. После – передовой полк. После – само войско по полкам. За ним – обозы, и за обозами – своя стража. А теперя… уф… вспоминай – чего мы на реке видели.

Я пытаюсь вспомнить. Не свои весьма… панические и беспорядочные впечатления, а картинку. А и правда – а что же я такое видел?

– Ну, дозор был. Десятка полтора верховых.

– Двенадцать. Дальше.

– Дальше… За нами погоня была. Всадников… полсотни. Это их передовой полк?

– Тридцать два. Тьфу!

Ивашко смачно плюётся в снег, вытирает губы, снова тянет кобылку. А я успеваю понять, что сказал глупость.

– Не, маловато для войска. Может, какая-то часть?

Ивашко тяжело отдувается и задаёт наводящий вопрос:

– Когда мы из-за мыса выскочили, и первый раз их увидели – что было за дозорами?

– Ну… пехотинцы, шеренгами. Главные силы… по полкам – как ты сказал…

Ивашко снова долго отхаркивается. Потом, с интонацией обращения к далеко и надёжно умственно отсталому. «Надёжно» – в смысле: есть небольшая надежда, что сократит отставание:

– Пешцы? У кипчаков?

Мда. И правда. Может, какие-то союзники? Типа генуэзцев у Мамая на Куликовом поле? Да ну, хрень.

– Это, Ванюша, «русская вязка» называется. Так степняки увязывают… уф… набранный на Руси полон.

Отфыркиваясь и отплёвываясь, утирая пот и ругая кобылу, Ивашко открывает мне очередную попаданскую «америку». В смысле – это новость только для тех, кто из 21 века. Хотя если подумать… Но ведь надо знать, что об этом нужно подумать.

Как перегоняют массы пленных или заключённых в 20 веке? Классическая картинка – марш пленных немцев по Москве. Толпа человеческого материала выстраивается в более-менее правильную колонну. Можно – по четыре, можно – по сорок в ряд. Людей не связывают, не сковывают – все физически свободны. Но по бокам идёт конвой с огнестрельным, часто – автоматическим оружием. В Москве в роли конвоиров выступают маленькие, довольно тощие советские солдатики, вышагивающие как на параде с трёхлинейками с примкнутыми штыками. Магазин у винтовки – пять патронов, конвоир, навскидку, один на тысячу конвоируемых.

Фактически людей удерживает в построении не реальная невозможность совершить действие, а умозрительный страх смерти.

Если смерть воспринимается как благо, как пропуск в царство всевышнего, например, то такой человек сам идёт на конвоира. Охрана в фашистских концлагерях таких очень любили – стрелок на вышке получал три дня отпуска за каждого застреленного.

Пока нет многозарядного – стада хомосапиенсов перегоняют в других технологиях, ограничивая свободу самой особи в таком стаде. Например – ножными кандалами. Но более эффективными и дешёвыми являются методы с увеличением связности – людей привязывают друг к другу. Тогда и стрелок с мушкетом, и воин с саблей могут, одним выстрелом, одним ударом, остановить связанную группу. Просто свалив любого пленника. А дальше – можно убивать их по одному, пользуясь собственной свободой манёвра.

В Средневековье обычно используется «африканская» вязка. Она была отработана белыми охотниками за рабами в Западной Африке, и эта картинка даже попала в учебники по истории. Рабов вяжут цепочкой, в колонну по одному. Обычно, связывают руки за спиной за кисти, а между связанных рук пропускают общую верёвку. Получается довольно свободное «ожерелье» из бесхвостых обезьян.

Иногда берут два деревянных сука с развилками на концах, связывают их стволами с перекрытием навстречу друг другу, в торчащие вперёд-назад рогатки вставляют шеи перегоняемых рабов. Где и приматывают.

Подобные, «цепочечные», вязки широко используется по всему миру. До изобилия железа для цепей, или до появления автоматического и скорострельного – для страха.

«Русь продаёт в Византию великое множество рабов» – хвастался Ярослав Мудрый подобно какому-нибудь негритянскому царьку из Дагомеи. Этих рабов увязывали цепочечно. Но, кроме русских людей, которых продавали рюриковичи, значительное количество рабов, таких же русских людей, продавали в Византию и степняки. Которые увязывали русский полон не цепочками, а шеренгами.

Не могу сказать – какой именно из степных народов изобрёл этот способ. Но и половцы, и занявшие их место в «мировом разделении труда», татары – использовали одинаковую технологию. Применительно именно к русским рабам при массовых поставках на мировой рынок.

Тут вот какая технологически-географическая тонкость. Полон собирается в лесной местности, а гонится – по лесостепи и степи. Основную часть пути масса рабов перегоняется по довольно большим пустым пространствам. Где пешие люди могут двигаться без дорог, широко, свободно.

 
«Широка страна моя родная
Много в ней лесов, степей, холмов
Я другой такой страны не знаю
Где так вольно можно гнать рабов».
 

Причём в исходной точке имеется достаточно древесины, которая позволяет увеличить жёсткость сцепки пленников между собой.

Главный недостаток любой «мягкой сцепки»: она позволяет невольникам сократить дистанцию между ними и нарушить целостность связей. Например, перегрызть путы у впереди идущего.

Парные «африканские» рогатки обеспечивают жёсткость связки в паре, но не между ними. Для русского полона применяют другие, более продвинутые, технологии.

В начале пути, где в лесной зоне дороги узки, степняки строят «лестницы»: пленников выстраивают по росту в колонну по одному, две длинных жерди кладутся на плечи, а головы закрепляют привязываемыми под подбородком и под затылком поперечинами. Руки погоняемым, естественно, вяжут сзади – за локотки. Ложку ко рту не донесёшь, но штаны спустить или подол задрать – самостоятельно сможешь. Такие конструкции можно увидеть в некоторых исторических фильмах об этой эпохе.

За редкими исключениями степняки стремятся как можно быстрее уйти с Руси. Поэтому русский полон не идёт или бредёт – бежит. Бежит сотни километров до безопасных для степняков мест. Часто – в низовья Днепра. Питание – кусок сырой конины в день. Короткие остановки для отдыха без снятия пут – побежали дальше. Скорость для степняков – вопрос выживания, надежда уйти от погони.

Но любая «цепочечная вязка», и «лестница» – тоже, скорости не обеспечивает. Убирать «слабое звено» из цепи и заново восстанавливать связность – долго, трудоёмко. Вот какой-то гений средневековья и придумал другой способ, вязку – рядную.

Степняки идут на Русь большими отрядами. Пробив порубежье, они рассыпаются на отряды, около сотни человек в каждом, для ловли полона. Выходя назад, они снова собираются вместе. И, уходя от порубежья, вытаптывая траву в степи. По вытоптанному – полон можно и рядами гнать.

Захваченных в неволю расставляют в ряды по нескольку человек, связывают им назад руки сыромятными ремнями, сквозь ремни продевают деревянные шесты, а на шеи набрасывают верёвки; потом, держа за концы верёвок, окружают всех связанных цепью верховых и, подхлёстывая нагайками, безостановочно гонят по степи. Слабым и немощным перерезают горло, чтобы не задерживали движение.

Достигнув относительно безопасных земель, степняки пускают своих лошадей в степь на вольный попас, а сами приступают к дележу ясыря (полона), предварительно помечая каждого невольника раскалённым железом. Подобно тому, как метят скот в степи. Получив в неотъемлемую собственность невольника или невольницу, каждый джигит волен обращаться с ними, как с собственною вещью. Женщин и девушек часто здесь же насилуют, в том числе при мужьях, родителях и детях.

Один удар саблей сзади по ремню, через который продет деревянный шест, позволят отделить немощного от общей связки. Основная масса пленных продолжает бежать дальше, а выпавшего – можно спокойно дорезать.

Очевидец из немцев уже в 17 веке даёт такое описание:

«старики и немощные, за которых невозможно выручить больших денег, отдаются татарами молодёжи, как зайцы щенкам, для первых военных опытов; их либо побивают камнями, либо сбрасывают в море, либо убивают каким-либо иным способом».

Французский герцог, находившийся в польско-татарской армии во время похода в середине 17 века на Левобережную Украину, сообщает:

«Татары перерезали горло всем старикам свыше шестидесяти лет, по возрасту неспособным к работе. Сорокалетние сохранены для галер, молодые мальчики – для их наслаждений, девушки и женщины – для продолжения их рода и продажи затем. Раздел пленных между ними был произведен поровну, и они бросали жребий при различиях возраста, чтобы никто не имел права жаловаться, что ему достались существа старые вместо молодых. К их чести я могу сказать, что они не были скупы в своей добыче, и их крайняя вежливость предлагала ее в пользование всем, кто к ним заходил».

Герцог не уточняет: принимал ли он сам эти «крайне вежливые» предложения, и каких из предложенных ему христианских «существ» – он использовал.

Не ясно так же, обладали ли попки юных украинцев какой-то особой привлекательностью для крымчаков в части «для их наслаждений». А вот блестящая разноплемённая знать в Константинополе-Стамбуле того времени явно предпочитала поляков и украинцев – русским. «Ибо московиты угрюмы и склонны к побегу».

Однако реализация этой национальной особенности – «склонны к побегу» – не обеспечивала беглецу благостного возвращения: на Руси таких не любили.

Начиная с самого первого договора с Византией, русские князья всегда принимают на себя обязательства выдавать всех беглых рабов. Сходные обязательства исполняют русские власти и в отношении Золотой Орды.

Несколько столетий русский человек, сумевший вырваться из чужеземной неволи, воспринимался на Руси не как герой, а как преступник, враг властей и дичь для охоты.

Власти были правы: человек, прошедший ад на византийских или турецких галерах и сумевший оттуда вырваться, уже не боялся ни земных властей, ни мук загробных.

Одним из наиболее известных «московитов», прошедших этим путём, является Иван Исаевич Болотников. Это – редчайшее исключение: бывший холоп князя Телятевского сумел освободиться и вернуться. И – поднял восстание.

Ключевский даёт обобщение набегам степняков: «В продолжение XVI в. из года в год тысячи пограничного населения пропадали для страны, а десятки тысяч лучшего народа страны выступали на южную границу, чтобы прикрыть от плена и разорения обывателей центральных областей. Если представить себе, сколько времени и сил материальных и духовных гибло в этой однообразной и грубой, мучительной погоне за лукавым степным хищником, едва ли кто спросит, что делали люди Восточной Европы, когда Европа Западная достигала своих успехов в промышленности и торговле, в общежитии, в науках и искусствах».

Ключевский говорит о 16 веке, приведённые выше цитаты – о 17-м. Однако начинать надо, вероятно, с 7-го, с тех времён, когда авары-обры покорили дулебов и завели привычку, въезжая в земли этого племени, выпрягать из повозок своих лошадей, заменяя их молодыми женщинами и девушками из славянок.

Тысячу лет история России представляет собой историю заповедника для охоты на рабов. Формы обустройства этих «охотничьих угодий» менялись: на смену Домонгольской «Святой Руси» пришли Московское и Литовское Великие княжества, Царство Московское и Речь Посполитая. Но прекратить этот степной бизнес смогла только Российская Империя. Сначала на своих южных границах. Потом подобрав под себя и других страдальцев от этой напасти: Украину, Черкесию, Молдавию. Присоединив Крым и уничтожив, распахав саму Степь, Дикое Поле.

Пожалуй, ни один народ в мире, кроме китайцев, не переживал столь долгого и сильного кровопускания в своей истории.

Половцы и татары использовали сходные тактические, технологические, организационные… даже – географические решения. Одинаково ходили по одним и тем же путям за одним и тем же товаром – двуногой русской скотиной.

Вот такую, рядную, вязку полона на ровном льду широкой Десны я и увидел сегодня. Увидел, но не понял. Теперь хоть знать буду.

Ивашко, тяжело отдуваясь, остановил лошадей перед спуском в небольшую лощину. От лошадей валил пар, от Ивашки и подошедшего к нам Ноготка – тоже.

– Заморился? Давай я вперёд пойду.

– Погодь. Вона сосна раздвоенная. А напротив её… Не видать отсюда. Постойте-ка. Надо глянуть.

Ивашко, проваливаясь в снег чуть не по пояс, двинулся по лощине в сторону.

– Что скажешь, Ноготок? Будет погоня?

– Да кто ж знает? Должна быть. След-то вон какой. Чарджи лук не выпускает. Поглядим.

Вернувшийся довольный Ивашко сообщил:

– Всё, поворачиваем туда. Я эти места уже знаю. Вон туда, вёрст десять, Сновянка моя будет.

– А… А тебя же там узнают!

– Не. Я в лесу подожду. Да и вообще – война же. Обойдётся. Поглядим…

Эти десять вёрст мы пробивались часа четыре. Хотя, возможно, вёрст было значительно больше. Кто их в здешних лесах считал? Усталость, непрерывное напряжение сил на каждом шагу, забота о лошадях, как-то отодвинули тревогу о возможной погоне, о серых всадниках у нас за спиной.

Во время очередной передышки я услышал то, что пропустил на реке: шедшая впереди нас тройка Борзяты свернула на этот же поперечный санный след. Но вправо, на юг. Мои спутники предположили, что наши преследователи разделились – часть пошла за первой тройкой. Возможно, их осталось слишком мало, чтобы преследовать нас. А взятая на хуторке добыча потребовала внимания и по-уменьшила охотничий азарт.

Уже в сумерках мы вышли к Сновянке.

Столь памятное для меня селение. Сюда я пришёл после первой встречи с князь-волком в утреннем тумане, после моей истерики с обгрызанием берёзового посоха. После осознания своей готовности убивать, рвать, озвереть, но никому не отдать своей свободы.

Здесь я нашёл Ивашку и придумал легенду про свою рюриковизну. И с Марьяшей мы здесь… очень даже. Такое… эпохальное для меня селище.

Сновянки больше не было.

По полностью сожжённому городищу бродило несколько сумасшедших старух и десяток волков. Обожравшиеся на мертвечине звери с торчащими животами не хотели уходить даже и от оружных людей. Все жители были либо порублены, либо угнаны в полон. Дом Ивашки, дом, построенный ещё его отцом, причина раздора с местным старостой, выглядел как куча обгорелых, торчащих в разные стороны, брёвен, засыпанных разным мусором.

Ивашко не кричал, не рвал на себе волосы. Молча осмотрел своё бывшее подворье, поднял пару каких-то вещей, втоптанных в снег, посмотрел внимательно и снова бросил на землю.

– Чего теперь делать будем? А, боярич?

– На ночлег где-то вставать надо. Отойдём от селища чуток, чтобы мертвечину не нюхать, да волков живыми лошадьми не дразнить.

Мы отошли на полверсты вверх по течению. Наверняка же мертвецов и в проруби кидали – зачем нам это пить? Снег на реке был весь истоптан конскими копытами и заляпан навозом. Большой конный отряд проходил.

Пришлось отойти от берега чуть в лес. Встали лагерем. Неотрывно глядевший в костёр Ивашко, замолчавший ещё у околицы родного селения, вдруг произнёс:

– Вот оно значит как… Ничего не осталось. Ни княжьей службы, ни родительского дома. Ничего.

И, медленно переведя на меня глаза, попросил:

– Ты уж не прогоняй меня, Иване. Мне теперь как псу бездомному… Некуда.

Я просто кивнул, Ивашко отошёл за деревья, я смотрел ему вслед, сочувствовал и… радовался. Гнусное чувство. Но я рад. Рад тому, что его преданность мне укрепилась. Стала ещё более… безысходной. Оглядывая остальных своих людей, я вдруг остро понял – а ведь они все такие. Бездомные. Родительского дома – вообще нет или путь туда закрыт. Как и у меня самого. Почти по Бродскому: «Бездомный с бездомными». «Десять тысяч всякой сволочи»… Не «всякой» – моей.

Народ мой был совершенно измотан за день. Даже похлебать горяченького не дождались – попадали. Как убитые. Только у трупов – так мышцы не болят. Наверное – сам пока не пробовал.

Я попытался прикинуть какая-нибудь план дальнейших действий. Но ничего разумного не складывалось. Идти за Борзятой к Городцу? Заново тащить на себе коней с санями по этому снегу?! А потом нарваться на очередной «бегущий полон»? И где этого придурка там искать? А сами мы поставленную задачу решить не можем: не знаем конкретно – где, не знаем конкретно – кто. Слава конспирации! – можно обосновано послать секретчиков нафиг.

И у остаётся только одна цель – вернуться домой. Живым. Ура! Домой! В Рябиновку! К Акиму! Ко всем моим-нашим!

В этой радости я и заснул. Снилось мне… снилась мне… много чего… приятного. Соскучился я по дому. Даже во сне это чувствую.

Что меня разбудило – не знаю. Просто раз – и глаза открыл. Под столетними елями, где мы расположились – непроглядная темнота. Только чуть светится костёр. Огненные волны пробегают по углям и переходят в волны тепла, которые отражаются от здоровенного сугроба за нашими спинами. В стороне от костра, боком к нему, на лапнике, прислонившись к стволу дерева, кемарит Чимахай. А может и не дремлет, а бдит. Рядом с ним, у естественной коновязи из поваленного дерева, спят стоя наши лошади. Было шесть, одну поганые убили – стало семь. Арифметика боестолкновения. Оттуда несёт конским потом. Лошадки тоже… устали.

Ну, раз все спят, то и приставать ни к кому не буду. Пусть отдыхают – завтра опять потребуются все силы без остатка. И людей, и лошадей. Я отправился по своей естественной нужде: раз проснулся – не пропадать же возможности. Спустился от нашего лагеря метров на сорок к реке и принял чуть в сторону. Философски наблюдая за оседающим под горячей струёй снегом, и благостно ощущая сонное тепло своего тела, я вдруг поймал краем глаза движение.

На той стороне реки стоял… серебряный волк. За истоптанной, порушенной, загаженной полосой на речном льду, на обрывчике, на шапке чистого, девственного снега, нависшей над речкой, стоял князь-волк. Я никогда раньше не видел их в зимней шкуре. А они – серебрятся. Но не как начищенная монета, а как чуть заиндевевшая шуба. Такой… блуждающий проблеск. Будто в шкуре живут какие-то светлячки. Которые там играют и иногда выглядывают. Движения самого волка не видно, а искорки в шерсти двигаются. Исчезают и пропадают, будто переливаются. Шкурка с икоркой. Как у меня. Только у волка – искры гуще и под лунным светом видно. Волк посмотрел в мою сторону, меня он сквозь ёлки не видел. Хотя… если я вижу его… Он, будто досадуя на что-то, взмахнул головой, серебряные искорки как дождик – посыпались, закружились вокруг него. Не густой золотой-серебряный хоровод чётких светящихся звёздочек, как любят в 21 веке изображать в мультиках какое-нибудь волшебство, а такой… серо-серебряное, взблёскивающее, редкое облако. Редеющее. Когда оно рассеялось – волка уже не было. Я чуть просунулся вперёд, между ёлками, пытаясь понять – куда он делся. Хоть следы-то должны остаться. Тут вдруг стало темно. Вонь, какая-то шерсть прямо к лицу. В глаза, в нос, в рот… Рывок назад, от которого я упал на спину, беспорядочно размахивая руками, пытаясь за что-то уцепиться. Снова рывок… страшная боль, вспышка боли в голове и звёзды в глазах. Всё.