Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 196

В избе было тепло и темно. Багровые отсветы от углей в печке и сероватый свет начинающегося зимнего вечера из открытого душника озаряли картину беспорядочно торчащих в разные стороны человеческих конечностей в центре избы. «Гвоздём» открывшегося мне натюрморта являлась размеренно двигающаяся здоровенная задница. Она составлял, безусловно, центр композиции. Её белизна, чуть подкрашенная багровым светом углей, просто притягивала взгляд. Все остальные элементы картинки синхронно следовали задаваемому её ритму. Что-то подёргивалось, ахало, ухало, шуршало и трепыхалось.

Я пытался приглядеться, оценивая детали и подробности. Но голос сбоку прервал мои наблюдения:

– Никак сопля плешивая! Выжил-таки, гадёныш. Вот же сволота бедовая! Ой! Да что ж я несу! Борзята! Ты глянь какая у нас радость случилася! Боярич Иван Рябина живой вернулся!

Я обернулся на голос и увидел у стены избы на лавке мужичка. Более по голосу, чем по виду, мною был опознан ещё один участник нашего секретно-романтического похода – Гостимил. Из-под лавки, между его сапог, в полутьме избы блеснули чьи-то глаза. Собака? Какой-то зверь? Последующий всхлип, пинок Гостимила сапогом в подлавье и зазвучавший вой разрешили мои сомнения: детёныш, человеческий. Ребёнок на мгновение высунулся на свет, так что я успел поймать: примерно пятилетний светленький скверно одетый мальчик. Но рывок Гостимила за шиворот и повторный пинок сапогом восстановили исходную диспозицию.

Тем временем процесс холодной штамповки, происходивший в середине помещения, внезапно прекратился. Как-то… на полу-ахе. Там раздалось кое-какое шевеление, и с одной стороны от белеющей задницы показалось знакомое лицо.

– Выбрался, значит. Не ко времени – весь настрой сбил.

Борзята, покряхтывая, поднялся и начал приводить в порядок свою одежду. Оставшаяся лежать молодая женщина вяло шевелилась, не пытаясь снять с лица подол своего платья. Борзята, наконец, пнул её в бок сапогом:

– Прикройся, дура.

И оборотился ко мне:

– Отбились, значит? Молодцы. Живых-то сколько осталось?

– Так – все! Мы от поганых в лесу спрятались, они разведку послали, а мы их побили и убежали, а их там мало осталось, а по дороге хуторок был – вот поганые-то там и застряли…

– Вона чего. А теперя все сюда пришли?

Я как-то остро ощутил контраст между моим радостным лепетом и хмурым тоном прерванного на полу-акте Борзяты. Но щенячья радость по поводу знакомого, родного почти, лица всё ещё кипела в моих жилах.

– Не, потерял я их, к половцам в полон попал, потом – убежал. Дорогой там… подобрал разных. Вот сюда вытащился. А тут – вы. Теперь-то мне легче будет. С вами-то.

– Вона чего. Ага. Ну конечно. С нами-то. Само собой.

– А Поздняк где? И как с тем делом, по которому мы шли?

– Убили гридня. Мы ж тоже на кипчаков наскочили. Там уже, возле Городка Остёрского. Славно погиб Поздняк. До последнего от поганых отбивался. Через его храбрость и мы живы остались – успели убежать. Да уж… Так ты мне своих-то покажи, надо ж людей на постой поставить. А то здешний хозяин… уж такой жлоб, зимой снега не допросишься. Пойдём, пойдём.

Мы вышли на двор. Борзята о чём-то напряжённо думал. Так, задумчиво, он дал мимоходом хозяину в зубы. Это – по поводу хозяйских сомнений:

– Да какая этой рвани баня?! Да сколько ж можно?! Воды ж не натаскаешься!

Хозяйская точка зрения по поводу подходящего местопребывания для женщин, детей и раненых – предлагался холодный дровяной сарай – вызвала повторную кинематическую реакцию Борзяты и, соответственно, повторный полёт хозяина в сугроб по баллистической траектории.

Я был совершенно счастлив. Умилился, прослезился и восторгнулся. Все те препоны, которые у меня возникали в общении с туземцами по каждому поводу, на каждом шагу, которые мне приходилось пробивать длинными напряжёнными разговорами, уламыванием и упрашиванием, деньгами и угрозами, постоянным нервным напряжением, у него решались одним-двумя движениями.

Вот что значат мужское брюхо и борода соответствующих местным ожиданиям размеров! Одно слово: «муж добрый». Какой там попадизм, либерализм и дерьмократизм! Вот как надо! Вот как дела делаются!

Помыться, постираться, попарится, погреться… Такое удовольствие! Алу визжал от банного жара, от щёлока, попавшего в глаза. «Наша баба» занялась постирушкой, а мы затащили в мыльню Артёмия, и принялись его обихаживать. Отмачивать присохшие к ранам тряпки, остригать отросшие ногти на руках и ногах… От моей суетни Артёмий открыл глаза и поинтересовался:

– Где я? А ты кто такой?

Кидаться с воплями радости на грудь своему давешнему спасителю я не стал – сильные эмоции в ослабленном состоянии не есть хорошо. Но сегодняшнюю ситуацию с интернированием – описал. Объяснил, что я Иван – боярский сын. Иду домой за Елно, вот решил и его прихватить.

– Спаси тебя боже, отроче. От злой смерти уберёг. Должник я тебе по гроб жизни. Довезёшь до Смоленских земель – дальше я и сам до своего господина доберусь. Ежели на то будет воля божья.

Он внимательно присматривался ко мне в полутьме парилки и вдруг спросил:

– А мы с тобой ранее не встречались? Мнится мне будто я тебя где-то видел.

Вокруг крутился Алу, возилась с постирушкой «наша баба». Тут я очень удачно оторвал присохшую повязку от раны собеседника, и необходимость ответов отпала. Всё-таки, мужик сильно ослабел – обморок.

За суетой, помывкой, кормёжкой людей и зверей, обустройством во второй тёплой избе, откуда семейство хозяина спешно эвакуировалось в поварню, зимний вечер постепенно перешёл в ночь. Слобода постепенно затихала, волчонок и младенец получили каждый своё молоко, насосались и засопели.

Что дальше делать? Может, с Борзятой посоветоваться? Я вышел во двор посмотреть лошадей.

«На ловца и зверь бежит» – русская народная мудрость. Другая такая же: «помяни чёрта – он и появится». Конкатенация двух этих утверждений позволяет сформулировать гипотезу: ловля чертей – русский народный промысел.

Это я к тому, что темноте двора стоял Борзята. У его ног были большие хозяйские санки с каким-то здоровенным узлом, накрытым рогожей.

– Подь сюда. Помочь нужна. Гостимил ногу испортил, а тут вот – надо отволочь быстро. Тут недалече, в соседний посад. Впрягайся, тяжёлые, зараза. Полозья, вишь ты, битые совсем. Дорогой и поговорим. Ну, взяли. Пошло. На спуске не разгоняй. Мы сейчас на реку выйдет – там хоть и длиннее, да ровнее. Так как ты говорил? Вы ж тогда с реки влево побежали. Селище, говоришь, было?

Мы, чуть поднатужившись, сдёрнули санки с места, протащили их по утоптанному двору за ворота, и двинулись к спуску к реке. Придерживая, притормаживая на скользких, обледенелых местах и наоборот – выдёргивая из рыхлых сугробов на поворотах, когда их туда заносило.

Борзята внимательно и сочувственно расспрашивал меня о моих похождениях. Соболезновал приключившимся несчастиям и восхищался явленными мною хитростью и изворотливостью. Обычный для него образ «шутника злобного» полностью исчез – со мной разговаривал взрослый, много повидавший, умудрённый, доброжелательный мужчина. Способный понять и оценить пережитые мною страхи и мучения. Оказалось, что он и сам попадал поганым в плен. Хорошо – свои выкупили.

Борзята подтвердил правоту Алу: урождённых рабов не выкупают. Но из каждого правила бывают исключения:

– Если он хану – как родной сын. Или просто – любимый раб… Конечно, цена раз в десять меньше, но, если не наглеть – можно.

Сочувственное внимание, уважительность и профессиональность его комментариев были мне как бальзам на раны. Последние дни я постоянно «плясал на лезвии клинка» – постоянно приходилось принимать решения, совершать поступки, имея очень смутные представления об их последствиях. Оперировать чутьём, интуицией, а не знаниями. Мнение профессионала было для меня очень важным.

Его поддержка, одобрение избавляли меня от внутренней изнуряющей тревоги. От сомнений и неуверенности в собственной правоте. Серьёзных проколов в моих действиях он не находил. Отметил, как недостаток, то, что я не запомнил дороги к логову «серебряных волков», указал на недостаточную бдительность при исполнении «малой нужды» в районе боевых действий, заинтересовался моим «поясным» ударом.

Я распелся как глухарь на токовище. Прихвастнул, но не сильно. В какой-то момент Борзята остановил наши санки и принялся что-то выглядывать на льду, изредка топая ногой. Потом подошёл к санкам, где я продолжал свою «Сагу об Иване» и, глядя в сторону слободки, попросил:

– Вроде бежит кто. У тебя глаза по-моложе моих – глянь-ка.

Я обернулся к берегу за спиной, радостно надеясь сделать что-то полезное своему боевому товарищу. В темноте зимней ночи видно было плохо, что-то, кажется, шевелилось среди сугробов, в паутине протоптанных между ними тропинок, в покачивании голых ветвей кустарника и ряда деревьев. Краем глаза я поймал движение сзади. Но отклониться не успел – меня ударило по темечку, и я рухнул лицом в снег.

Господи! Да сколько ж можно! Всё время – по голове! Всё время – фейсом в кристаллы замёрзшей воды! Самоё яркое, самое постоянное воспоминание от всего моего попадизма – вот это самое: по голове – бздынь, на лице – хрусь! Вот за этим попадуны и лазают?! Как мне всё это надоело! И, ой, …ля, как же больно!

Меня мутило от удара, от того, что меня крутили и таскали. Чего-то стаскивали с меня, как-то переворачивали. В какой-то момент глаза сфокусировались, и сквозь выступившие слёзы боли, увидел перед собой лицо Борзяты. Голове стало холодно, я разглядел у него в руках мою бандану. Свернув в жгут, он растянул им мой рот, обернул вокруг моей головы, затянул узел сзади и похлопал меня по щеке:

– Так-то вот, гадёныш.

Я был совершенно ошеломлён всем этим. Просто… ну этого не может быть! Что происходит?! За что?! И – уй-ё… как же больно…

Борзята, отойдя от меня на пару шагов, опустился на колени, вытащил из ножен и оглядел мой (мой!) засапожник. Потом принялся долбить им лёд.

Да ну! Это же невозможно! Это бред! Как же так – мы ж товарищи! Боевые! Одно дело делаем! Он чего, свихнулся?! Да что же это?!

Звяканье моего ножа об лёд, от чего лезвие затупится, а, может, и сломается, звучало как непрерывное напоминание. О существенном изменении ситуации. Которая оказалась совсем не такая, как я себе пару минут назад представлял. А какая?

А такая: я лежал на боку в одной рубахе со связанными за спиной руками, с кляпом из моей же банданы во рту. Чуть заснеженный лёд приятно холодил висок раскалывающейся от боли головы. В двух шагах кучкой лежали мои шапка, тулупчик, свитка, кольчужка, шашка и пояс. Так вот чего он меня крутил – кольчужку снимал! С другой стороны от меня стояли санки с узлом. А впереди Борзята долбил лёд. Похоже, что моё самодовольное хвастовство его порядком разозлило. Согревшись от работы, он решил восстановить объективность и указать мне моё место:

– Ты, сопля плешивая, меня здорово достал. Наглость твою – никаких сил терпеть не хватало. Возомнил о себе – будто князь какой. Вша недодавленная. Взрослым мужам, воинам, слугам княжьим – указывать вздумал. Молоко ещё не обсохло, а уже зубы кажет. Твоё дело – кланяться низко да миски после воев языком мыть. Ни чё, скоро будешь местным ракам усы подкручивать. Тута их, трупоедов, много.

Видимо, я и вправду сильно достал мужика. Настолько, что ему было мало моей смерти, требовалось самоутвердиться в русле словесности.

– Ты – хотя и умный, а дурень. Теля возгордившееся. Съел мою обманку с причмокиванием. Как этот придурок Поздняк. Хоть бы чуть мозгов было – сразу бы понял, что княжича, сынка Великого Князя Киевского на какой-то паршивенькой боярышеньке – никогда не женят. Сам-то он может сдуру себе всякого навоображать. Но Государь такого позора никогда не позволит. А этот-то… Ропак. Ему Новгород дали. Так садись крепко, цепляйся там, врастай. А он посадниковыми дочерьми брезгует. Кто ж это потерпит? Пришёл случай – его и турнули. Из-за какой-то дырки мохнатой – Новгород терять? Ростик… завсегда своё возьмёт. Не мытьём, так катаньем. Вот Демьян-кравчий меня и позвал. «Давай, – грит, – Борзята, тряхни стариной. Русь, – грит, – надо спасать. Вытащит, – грит, – Ропак свою княгиню-лягушку с болота – беда будет. Замятня начнётся. Ростику промолчать не дадут – отец с сыном сцепятся. Надо Русь Святую от княжих усобиц боронить. А то с тех сисек, княжичем щупанных – у многих добрых мужей головы повалятся. По Руси не одна сотня вдов да сирот новоявленных – воем выть будут. Ропак с Ростиком – друг другу не уступят, начнут дружины друг на друга слать. Охота нам за чужие постельные забавы – своих жизней лишиться? Да и Ромочка-Благочестник, князь наш Смоленский, в печали пребывает. Брат-то родной эдакое непотребство сотворил! Не по обычаю, не по обряду, без отеческого благословения, сучку худородную да в Мономахов род…». Нут-ка, сапог-то отдай.

Борзята оторвался от ковыряния льда, подошёл ко мне и стянул сапог. Задумчиво заглянул внутрь и вернулся на своё рабочее место. Аккуратно придерживая мой сапог, так, чтобы не замочить руки в ледяной воде, стал вычерпывать наколотый лёд и выплёскивать смесь воды и ледяного крошева в сторону.

– Уж мы думали-гадали: как Русь нашу Святую от раздоров княжеских уберечь. Поздняка выдернули – дуру-то эту только малый круг слуг Ропака в лицо знал. Думали одно – получилось иначе. Кабы наперёд знать – вас и брать нужды не было. Всё б на половцев свалили. Мы-то этих, княгиню с отцом её и слугами, под Городцом сыскали. Поздняк их опознал, а, главное – они его. Приняли нас к себе. Мы на них половцев и навели. Посекли их всех там. Только Поздняк дуру эту с пащенком в нашу тройку вкинуть успел. Дурака-то этого верного – я там и срубил. А бабёнку… Эх, Ванька! Я всю жизнь князьям служил. Из грязи, из дерьма последнего карабкался, чтобы возле быть. На баб-то на ихних насмотрелся, накланялся. А не пробовал. А тут… княгиня! И ей от меня… ну никуда! Где пну – так и ляжет, как велю – так и спляшет. Уж я на ней и покатался-повалялся! За все места подержался-нащупался. Попомнил ей, как муженёк еёный меня по зубам бил, ногами пинал. Сопляком он тогда был. Дурнем, вроде тебя.

Борзята, меняя инструменты – мой нож на мой сапог и обратно – постепенно очищал прямоугольную полынью. Лёд в этом месте был тоньше, видимо старая, замёрзшая за несколько дней без использования, прорубь.

Чёрная полоса освободившейся воды всё более приобретала форму открытой могилы. Своей беспроглядной чернотой, своей правильной прямоугольностью. А вот вынутую из могилы землю надо кидать на одну сторону, а не куда удобнее, как Борзята делает. Потому что с трёх сторон будут стоять родственники и сослуживцы, пришедшие попрощаться с телом. С моим?! Здесь?! Борзята прав – провожальников не будет, не проблема.

– Можно и ещё было бы позабавиться. Да ты вот попался. Пришлось блядку с выблядком нынче кончать.

У меня от всего этого… только что волосы дыбом не встали. За неимением оных. Борзята хмыкнул, глядя в мои расширенные глаза и кивнул на санки с узлом на них.

– Тама они. Сучка с сучонком. Уже утопленные. Хе-хе-хе. Щенок ты, Ванька. Что, не видал такого, чтобы утопленников – топили? То-то. Чего ж проще – принесли в избу воды кадушку. Сунули туда повязанную дуру с заткнутым хайлом. Она подёргалась и затихла. После – пащенка туда же. Они и за порог ещё не ступили – а уже покойники. В мешок да на саночки. Куда как проще, чем живьём на реку тащить.

Что-то я такое видел… Гестапо поймало в Париже девушку из Сопротивления. Её допрашивали вот так, окуная голову в воду. Она всё просила: «не надо». Очередное «ныряние» оказывается слишком длительным. А через пару дней в Париж вошли союзники.

Борзята продолжал «свои размышления вслух»:

– Гостимил – не скажет. Я его давно знаю. Да и в деле он – измарался по уши. И пащенка мордовал, и сучку пользовал. Так всё хорошо шло. Дома – от Благочестника… благоволение. Такое дело провернули, комар носу не подточит! Дошло бы до Ропака – и от него награда. Вот же, пытались суженую-венчанную с первенцем роженным из-под поганых спасти, к мужу законному-любимому привезть. А что померли бедняжечки – так на то воля божья. Одна только загвоздочка – ты. Ну что б тебе мимо двора пройти! Нынешние твои… половчёнок да гридень в беспамятстве. Они и не видали ничего. Спросит кто: а что за баба с дитём, с которой я кувыркался? – Так и на это отвечу. Мало ли тут прошмандовок из беженок, которые за кусок хлеба сами следом бегут да в сани вскакивают. Один ты – лишнее знал, видал и понять мог. От того и смерть твоя пришла.

Выдолбив лёд на половине проруби, сколь удобно было достать рукой с ножом, Борзята принялся долбить лёд с другой стороны. Сперва делал это левой рукой, так чтобы быть ко мне лицом. Но быстро устал и зашёл с другой стороны, отползая теперь ко мне задом. Сначала он постоянно оглядывался через плечо, но утомительное занятие требовало его внимания, а моё неподвижное состояние – нет. Почти неподвижное: его манипуляции с моим сапогом откинули меня чуть в сторону, так же, как и мои попытки чуть согреть замерзающую ногу в одной портянке. И чего я дёргаюсь? Сейчас это мелкое неудобство закончиться. Как и все остальные…

Борзята отложил в сторону мой Перемогов ножик, поработал моим сапогом, вычищая битый лёд, удовлетворённо выпрямился. Полынья была готова к приёму гостей.

Не помню, рассказывал ли я, но был в моей юности период, когда я работал копачом. Копал могилы на кладбище. «Не корысти ради, а пользы для». Времена были буколические – денег за это не платили. Похороны – это ритуал. Довольно объёмный, трудоёмкий, специфический. Можно нанять какое-нибудь «агентство ритуальных услуг». Но… в последний путь в окружении наймитов… да и дерут они… Денег у советских людей не было. Поэтому были родственники и друзья. Родственники делали свою часть ритуала, а вот вынос гроба и рытьё могилы – по традиции занятие для посторонних. Так и сформировалась компания молодых ребят, которых звали на помощь в этом землекопном занятии. Однажды нам пришлось хоронить нашего общего друга. Который повесился. Две недели он, чуть ли не у нас на глазах, сплетал леску в жгут. А мы – ничего не понимали, шутили-подкалывали. Песок, в котором мы рыли ему могилу, был несколькими предшествующими оттепелями пропитан водой и заморожен очень сильными в тот год морозами. Слои льда с песком замёрзли до крепости сталинского бетона и отливали синевой, как сталь. Мы ломали эту «не-вечную» мерзлоту ломами, выкидывали обломки наружу. Кто не знает: в могиле – мало места. Только для одного землекопа. С лопатой и ломом – уже не повернуться. Дело шло медленно, уже и брат покойного приехал поторопить. Мы успели к появлению автобуса с гробом. Потом пили тягучую на морозе, как ликёр, водку. Хрустели колбасой с кристаллами льда. Приходили в себя. Остывали от пота, от тяжёлой, неудобной, спешной работы. Одновременно согреваясь после дрожи от сильного мороза с ветром. Как-то после того случая… я на эту роль уже не попадал. Наверное, просто перерос. Но правило могильщика: всё на одну сторону – я помню до сих пор. Как и откалываемые ломом пластины песчаного синеватого, стального льда, которые приходилось руками вынимать из ямы и отбрасывать. Всё сильнее, всё дальше. Перебрасывая через растущую у края могилы кучу. В одну сторону.

Ледяное крошево Борзята просто вычёрпывал и выплёскивал. Куда ему удобно. Мне осталось только перекатиться на другой бок и ударить подтянутыми к животу для согревания ногами – в задок санок. Борзята, как и положено настоящему мастеру, закончив дело, приводил в порядок инструмент – рассматривал мой сапог, соображая, видимо, можно ли его ещё как-нибудь применить.

Санки скрипнули, проскочили с метр по чуть заснеженному речному льду, ударили его под колени. Он взмахнул руками, переступил… под ногами была его собственная продукция – ледяное крошево. Которое частью уже смёрзлось заново, частью же было наполнено водой.

Мгновение он пытался сохранить равновесие на краю проруби, как-то извернуться. Потом, беспорядочно размахивая руками и вопя, рухнул в темноту столь старательно им изготовленной водяной могилы.

Двухсекундная пауза – и он выметнулся из ледяной воды, жадно хватая воздух широко распахнутым ртом. Глаза его были залиты водой, и он, не глядя, левой рукой ухватился за край проруби, правой – за попавшийся под руку передок стоявших на самом краю санок. Мотая мокрой головой, опёрся на руки, отчаянным рывком выталкивая себя вверх и вперёд. Выдёргивая себя из могилы.

Санки наклонились и съехали прямо на него. Переворачиваясь и накрывая сверху тяжёлым узлом. С утопленными им уже княгиней и княжичем. Снова выплеск чёрной ледяной воды на речной лёд. Какое-то бульканье. Набегающие на края проруби волны. Тишина. Вода успокоилась. Всё.

В гитлеровских концлагерях производились разнообразные медицинские исследования. Берётся, к примеру, советский военнопленный в приличном состоянии, откармливается до подобия «птенцов Геринга» и укладывается в ванну с колотым льдом. Потом его вынимают и пытаются привести в чувство. Если ожил – повторяют, но уже с более длительным сроком пребывания в ванне.

Целью экспериментов являлась отработка методик спасения лётчиков люфтваффе, сбитых над северными морями. В рамках доступных в ту эпоху средств было установлено, что 20-минутное пребывание в ледяной воде без термоизоляции всегда заканчивается смертью. А наиболее эффективным способом возвращения к жизни промороженной мужской тушки является обкладывание её двумя молодыми девушками.

Методика распространения не получила. Поскольку держать бордели на боевых и спасательных кораблях на случай вылавливания сбитых «сверх-человеков» оказалось опасным. Нет, лётчиков они спасали. Но сами корабли… утрачивали боеспособность.

Поскольку пара юных валькирий мне здесь точно не светит, то из этой холодрыги придётся выбираться самому. Подниматься с этого льда, на котором я лежал в одной рубашке, и топать в одном сапоге, к моим вещичкам. Спасибо поганым – как-то удачно они актуализировали мои навыки по маршированию со связанными локотками. А вот сотрясающий тело озноб… «А он зубами „Танец с саблями“ стучит» – это про меня. Судорога такая… что просто больно.

Вместо того, чтобы бежать к людям… далеко бы я в таком состоянии убежал? – я поковылял на коленях к моей одежде. К шашечке. Если руки за кисти связаны – тогда ножиком можно. А когда за локти?

Берём шашечку за рукояточку, разворачиваем её правильно и начинаем… Более всего похоже на почёсывание спины. Но по спине нельзя – дырку сделаю. И промахнуться, попасть по локтю… вредно. Там артерии проходят.

Я чуть не заржал. Какой у меня сегодня уникально широкий выбор! Хочешь – утопись. Вот уже прорубь сделана. Хочешь – замёрзни. Уже не так много осталось. А тут ещё предоставляется возможность сдохнуть от потери крови. Ткнул шашечкой не глядя и – лежи-отдыхай. Можно даже совместить все три в одном флаконе: подрезаться, нырнуть и, благостно плескаясь, спокойно замёрзнуть.

Тут вязка на локтях лопнула, и стало совсем не до смеха. Потому что стало очень больно. Всё что затекло, замёрзло, потеряло чувствительность – заболело. Очень. При каждом, даже минимальном, просто инстинктивном, движении.

«Криминальная хроника: вчера на Заречной улице неизвестный бомж принял смертельную дозу спиртосодержащей жидкости. Около полуночи окоченевший труп, лежавший на неосвещённой проезжей части, переехали „Жигули“ одного из местных жителей. Опасаясь наказания за наезд на человека, водитель „Жигулей“ отвёз тело к заводскому забору, где и перекинул на охраняемую территорию. Охрана предприятия, предположив криминальное нарушение охраняемого периметра, открыла по телу огонь на поражение из наличного табельного оружия. После чего вызвала „Скорую“. Пострадавший был доставлен в приёмный покой районной больницы, и, как сообщил нашему репортёру дежурный врач:

– Состояние тяжёлое, но стабильное. Будет жить».

Именно это я собираюсь делать: жить.

С пятого класса помню, на вопрос: «греет ли шуба?» – ответ отрицательный. Одежда – не обогреватель, а термоизолятор. Напяливаем. Без ложных надежд на обогрев. Подвязываем портянку остатками собственных пут. А пальчики-то… мало того, что больно до крика, так и не держат совсем! Затягивать ременные узелки у себя на ноге зубами… Собратья попаданцы, кто из вас кусал себя за большой палец ноги? Просто чтоб убедиться в сохранении чувствительности? А ведь я говорил: акробатика – это хорошо! Даже лучше, чем атлетика.

Вот так, в одном сапоге, в промёрзлой одежде, используя шашечку как костыль, звеня кольчужкой в руках от непрерывного, сотрясающего всё тело озноба, я покинул место событий.

«Ползут два алкаша по трамвайным путям.

– До чего же длинная лестница попалась! – Тут сзади трамвай. Летит, звенит, гремит.

– Сейчас подвезут – лифт идёт».

У меня лифта не будет, главное – «с рельс не сойти». Со следа, которые саночки оставили. По теории – я в городе. А в реале – потеряю направление и замёрзну. Как замёрзла на моей памяти девчушка-школьница в Уренгое в трёх шагах от крыльца. Пурга была.

Вот так, не поднимая головы, не отрывая глаз от санного следа, оскальзываясь и падая на обледенелых местах, бормоча себе в полубреду разные глупости, я топал-топал и притопал. Просто стукнулся головой. Дерево. Доски. Ворота какие-то. Тут меня потащило вбок и стало верещать над ухом.

Уже внутри двора дошло – тащит меня Алу. И тащит – в избу.

– Алу. Не туда. В баню.

– Как?! Зачем?! Ты же мылся! Тебе же лечь надо, согреться, горяченького…

– Вот именно. В баню.

Я уже говорил про теплоизоляцию? Её – долой. И всем телом к каменке. Всеми частями. Обнял её как родную и хихикаю. Вспомнил картинку в Уренгое. Один из тамошних магазинов. Вдоль дли-и-инной стены – мощные трубы радиаторов отопления. Вдоль труб – ряд мужиков. Стоят прижавшись. Отогревают своё достоинство.