Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 198

Мысль об исповеди естественным образом связалась с утоплением Макухи-вирника. И моей тогдашней проповедью Ноготку. Тут ситуация другая – светская. Обязанности слуги перед господином. Но ведь принцип Беллмана работает безотносительно к конфессиям участников забега. «Дьявол кроется в мелочах» даже в тех системах, где понятие «дьявол» отсутствует вообще. Ну-с, мышка белая по кличке Ивашка-попадашка, а не проверить ли этот лабиринт на зуб?

– Артёмий, ты, как верный слуга, должен рассказывать господину своему, о его господском имуществе. И принять меры для сохранения и приумножения господского майна. Так?

– Так.

– А имение других бояр тебя не касается.

– Так.

– Ты считаешь, что «княжна персиянская» – челядь Гордея. Так?

– Да.

– С чего?

Артёмий удивлённо уставился на меня. Ребятки, не играли вы в игры с подтверждением прав собственности! Тема доказательства владения – в «Русской Правде» не проработана, действует княжий суд да традиция. «Как с дедов-прадедов повелось». Это с русской землёй так можно: кто её пашет, того и землица. Со скотиной клеймённой. А вот с «экспертом по сложным системам»…

– Артёмий, ты же – мечник? Стало быть, человек письменный, в законах сведущий.

«Мечник» в «Святой Руси» – не фехтовальщик, а уровень иерархии в боярских домах. Старший слуга, уполномоченный решать организационные, финансовые, хозяйственные, юридические… вопросы в интересах и от имени владетеля. «Носитель меча» отличается от мятельника – «носителя мантии» – дополнительным правом применять оружие. Приказать «сыскать» – можно и мятельнику, и мечнику. «Сыскать и казнить» – только мечнику. Поскольку «казнить» нужно «правильно», то на эту должность назначают людей с житейским опытом и юридически грамотных.

– Обратимся к фактам. Достоверно известно, что «княжна персиянская» – роба боярыни Степаниды Слудовны из рода киевскихУкоротичей. Роба носила хозяйкин ошейник, жила на её подворье, на её корме. Исполняла воли боярыни. И это всё, что есть достоверного.

– Погоди. А как же внук её, Хотеней? Она ж тебя ему подарила. Он же тебя… вы же с ним… ну…

Интересно наблюдать, как взрослый, опытный мужчина мнётся и краснеет. Как девственница без телевизора. Хотя конечно, откуда на «Святой Руси» – телевидение?

– Артёмий, не жмись. Хочешь помочиться – горшок подам. Хочешь сказать – скажи словами. Что боярин Хотеней Ратиборович трахнул меня в задницу. Так?

Бедняга весь красный. От стыда? А чего он такого сделал? Обсуждает со мной… «деликатную тему»? А как же он дела делает? В конфликтных ситуациях, в преступлениях – всегда полно всякого «стыдного». Собственно, всякое преступление и есть нарушение этической нормы данного социума, оно всегда «стыдно». Как же он, мечник, правосудие исполняет, если докапываться до истины ему… неприлично?

– Факт употребления моей задницы имел место быть. Признаю. Но основанием для утверждения о передачи права собственности быть не может. Ибо акт… употребления имел место быть до, но не после, устного согласия получателя дарения. Проще: Хотеней трахнул двуногую скотинку своей бабушки, а не свою собственную. А вот после произнесения согласия – права господина, путём исполнения сношения, подтверждены не были. Так же не были изменены условия и место содержания указанной рабской особи. Не были изменены какие-либо отличительные признаки. Типа: ошейник, клеймо, тавро, форменная одежда. Отсутствуют какие-либо письменные подтверждения и показания свидетелей. Таким образом, при непредвзятом рассмотрении ситуации, следует признать, что фактическая передача имущества типа «княжна персиянская», одна штука – не состоялась. Намерения – озвучены, но действие… по передаче имущества – не совершено.

Артёмий изумлённо смотрел на меня. Удивление забило все его остальные эмоции. Да, друг мой, видеть работу «эксперта по сложным системам» – занимательнейшее зрелище. У неподготовленного человека – основные мозги съезжают, а остальные – приходят в крайнее раздражение. «Как же так?! Ведь это все знают!». Увы-увы, всеобщее знание не является критерием истины. Здесь все знают, что Солнце крутится вокруг Земли. Опровержение будет только через четыре века.

Изумление Артёмия не перешло в раздражение. Скорее – в облегчение. Некоторое время он пытался понять цепочку моих построений, крутил их в голове. На смену напряжённому выражению на его лице появилась неуверенная, но – радостная, улыбка. Вот и ещё одна «эврика» – маленькое собственное открытие, осознание нового взгляда, радость от восприятия неизвестного. Сколько раз я видел это на лицах разных людей и каждый раз радуюсь.

– Погоди… это что ж получается… она – ему, а он – нет… вроде: пусть полежит… но ряда нет… а сам… помех-то не было… и в церкви присяги… а подворье… и корм…

Вдруг он заволновался и нахмурился:

– А как же слова-то его, Хотенея? Он же ж тебя отдать обещал. И Гордею, и дочке его.

Я старательно изобразил сочувственно-сострадательную физиономию:

– И не говори. Конечно – не хорошо. А что поделаешь? Пили много. На радостях. Свадьба ж – она и есть – «веселье». А Хотеней – молодой, горячий… Мне ль не знать! Выпил лишку – болтанул слишком. Пообещал – чем не владел. Сам понимаешь – молодой муж. Прихвастнуть перед молодой женой, перед новыми родственниками… Гонора-то… сам видел. Но мы его за это – укорять сильно не будем. Дело житейское. Не будем прошлым хвастовством – глаза колоть. А значит – не будем им про «княжну персиянскую» сказывать. А Степанида… Ты ж – не у неё в службе. Или ты подрядился за вознаграждение беглых рабынь искать? – Нет? Вот и не морочь себе голову. Ты как, болтлив сильно? Вся забота теперь только в твоей болтливости.

– Ну, Иване, об этом не печалуйся. Я тебе по гроб жизни обязан. И под пыткой не скажу.

Да, я ему верю. Рискованно… но – верю.

Интересная разница между этикой и бухгалтерией: в деньгах взаимный зачёт задолженностей позволяет свести баланс до нуля. А в человеческих отношениях – наоборот. Два долга жизни не уничтожают друг друга, а приумножают взаимные обязательства.

…

Поутру мы начали собираться, но тут в слободе стало шумно. Затемно из Новгород-Северского ушла княжеская дружина Гамзилы и собравшиеся бояре. Местный тысяцкий поднял ополчение и приступил к зачистке города. Пока в городе полно пришлых – горожане свои дома не оставят, в поход не пойдут. Поэтому пришлых… просят честью.

Десяток матёрых бородатых мужиков в кожаных куртках и безрукавках, ввалились во двор и начали просить. Этой самой «честью» пополам с матерными выражениями. Явление заспанного Николая в лисьей шубе на исподнее несколько замедлило поток «просьб». Николай послушал, зевнул и махнул рукой Ивашке:

– Разберися. Не пойму я их.

И ушёл досыпать. Ивашка посмотрел на старшего и сказал:

– Не понял я. Нут-ка повтори.

И потянул свою гурду. Разницу между «копейкой» и «феррари» понимаете? Местные тоже понимают. Сравнивая с железками на своих поясах уже за воротами.

По дворам раздавался крик, я полюбопытствовал и выглянул на улицу. Несколько детей младшего школьного возраста били грязного мальчонку лет пяти. Самый старший, вооружившийся метлой, тыкал ему в лицо. «Отдают молодёжи для забав, как зайцев щенкам» – это про половцев. А у нас… картинка напоминает исконно-посконное избиение беспризорника на рынке из «Республики ШКИД». Твен в «Янки» отмечает, что дети в своих играх всегда повторяют взрослых. У Твена детишки играли в «повешенье ведьмы», здесь – в «вышибание нищебродов».

Гумнонизм надо из себя выдавливать. По капле. Надо – но времени нет.

– Брысь сволота посадская.

Кольчужку на мне видать, шашечка за спиной висит. А, чё, ну… и рассосались. Малыш говорить не может – заходится в плаче. Ухватил за шиворот, оттащил на двор, кинул хозяйке:

– Отмыть, накормить, дать одежонку.

Хозяин хайло открыл. Потом закрыл: Чимахай у сарая дрова колет. Просто чтобы навык не потерять. Чурки – вразлёт веером. Баллистика… убеждает.

Выясняется: мальчонка – сирота. Был с матерью. Она померла, её божедомы забрали. Отзывается на имя Бутко. Крестного своего имени не знает. Где жили? – в усадьбе. Как мать звали? – мама… Чем-то похож на мальчишку, которого Гостимил под лавку пинками загонял.

– В холопы ко мне пойдёшь? Не тряси так головой – куском подавишься. А имя тебе будет – Пантелеймон.

Чисто для равновесия. Одним меньше, одним больше…

Я так и не понял, как туземцы новости передают. Ни зулусских барабанов, ни волчьего воя – не слыхать. Но мы ещё с мальчонкой не закончили, а в ворота ещё семья ломится:

– Помоги Христа ради… Не попусти помереть смертью лютой… Смилуйся над душами православными… Хоть бы детей малых…

«В голодные годы гордые новгородцы упрашивали немецких купцов взять их детей в рабство даром»… Тут не Великий Новгород, а Новгород-Северский – даже немцев нет.

– Хозяин! Баню – топить, людей – кормить. И ножницы наточи.

– Чегой-то?! Зачем это?! Ты чего на моём дворе…

– Сухан. Дай дураку в ухо.

Мда. Судя по баллистике, всех гридней учат одинаково. Никогда не читал об обучении русских дружин школе оплеухного удара. Или у нас это инстинктивно-национально? Надо будет при случае проверить: достаточно ли я русский человек, чтобы вот по такой красивой траектории отправить соотечественника в сугроб.

К полудню пришёл местный сотник. С ополченцами.

– Тута ля, чегой-то ля, делается? С какого… всяких-таких …ых голодранцев…

У ворот Чарджи стоит, столб подпирает, ногти чистит. Столетним клинком. У сарая Чимахай… – «чимахает». Похоже, он хозяину сегодня все дрова переколет. С другой стороны Ноготок тоскует. Вжик-вжик. Он когда скучает – всегда секиру свою точит. Очень неприятный звук.

Вот и Николай нарисовался. Уже в пристойном купеческом виде.

– А, господин сотник пришедши! А мы как раз сидим-думаем. Как бы вашей беде помочь. По-нашему, по-доброму, по-православному.

– К-какой беде? Нашей беде?!

– А то. Дело-то ваше – дрянь. Голых да босых на мороз… Грех же. Гореть вам в пещах адовых. Но, опять же, приказ княжеский – не переступить. Гореть. Но мы можем помочь.

Ошалелый сотник встряхивал головой, оглядывался на сотоварищей, а Николай, заманив их в поварню и прихлёбывая вдруг явившуюся на столе бражку, доверительно-интимно проповедовал:

– Ты ж пойми, этим же побирушкам серебра давать без толку. Лучше я вам его отдам. Вы ж-то мужи добрые, разумные, богобоязненные. Вы ж его к делу примените, церквам божьим поклонитесь. А эти-то… Убирать их надо с города. Убирать спешно. Но вот вы их кулаками вышибаете, а толку? Ведь они ж далеко не уйдут, день-другой – снова просится будут. Неразумно это. И выгоды никакой. Вам – выгоды. Вам, люди добрые, купцы Новгородские.

Ополченцы щурятся, как кот на солнышке. Назвать посадских – купцами, да ещё и новгородскими… Как лейтенанта – полковником. Звёзд-то одинаково.

А уж зрелище производимой на подворье санобработки беженцев, полностью удовлетворило неприязнь местных к пришлым.

– Дык… как же можно-то так… люди ж поди…

– И не говори! Одно слово – ужас. Но господин у нас… прозвище у него… дай-ка на ухо… Вот! И я об том! И вся эта рвань да пьянь сама, по своей воле, к «Зверю Лютому» в холопы обельные… А ты говоришь…

Акустическая промывка мозгов сопровождалась промывкой желудков бражкой и непрерывным звоном серебра, пересыпаемого Николаем из разных кис в одну и обратно.

Две проблемы удалось… смягчить. У многих беженцев за время их бедствования в Новгород-Северском пали лошади. Сани есть, а уйти не на чем. У меня было пять возов и одиннадцать лошадей. Тройки пришлось расформировать.

Другая забота состояла в закупке припасов. После ухода войска из города цены из совершенно заоблачных – вернулись в относительно разумный диапазон. А использование Николаем разговорного жанра вообще сдвинуло акценты. Одно дело, когда продаёшь козу на торгу. Тут цель максимизация прибыли. А другое – когда жертвуешь козу в пользу общества, для скорейшего избавления добрых соседушек от всякой наброди. Конечно, за невеликую мзду.

Я чего про козу вспомнил – купили мы одну. Думаю, мой Курт – единственный в мире волчонок, которого выкармливали козьим молоком. Первый раз его пронесло. А потом ничего, втянулся. Говорят, козье молоко от ожирения печени помогает. Не знаю как у «серебряных волков» с этим делом, но у моего Курта – такой заботы не будет.

Мы сдвинулись из города обозом в полтора десятка саней. Это была уже совсем не та скачка, как по пути сюда. Шагом, пешочком. Почти месяц, до середины марта мы добирались до дому. Некоторые из моих новых холопов умерли, была попытка сбежать. Но санобработка с полным острижением-обриванием добавила, к общей неприязни местных – к пришлым и нищим, ещё один уровень презрения и оскорблений. Что толкало их под мою защиту. Не смотря на некоторую убыль в личном составе, обоз дорогой разрастался за счёт беженцев, бедствующих в городках по всей Десне. Особенно – на границе Новгород-Северских и Вщижских владений. Здесь крестьяне попали в бюрократическую ловушку: их не пускали ни вперёд, ни назад.

Есть грустный рассказ о еврее, которому удалось, незадолго до начала Второй Мировой войны, получить визу на выезд из Третьего Рейха во Францию. Радостно улыбающийся эсэсовец в аэропорту отобрал у него паспорт: «Это – имущество нации». А французские пограничники не пустили в страну беспаспортного неизвестного и сунули его обратно в самолёт. Назад в Германию его тоже не пустили и отправили назад. На третий раз, к полной радости наблюдающих за процессом эсэсовцев, парень выбросился из двери взлетавшего самолёта.

Черниговским беженцам, оказавшимся между северскими и вщижскими гриднями, и выброситься было некуда. Только утопиться.

У нас… тоже были проблемы. Которые мы решали… по-людски.

Северцы нас выпустили без вопросов:

– Проваливаете? Ну и валите.

Вщижские заградители начали, было, шутки шутить да возы мои заворачивать. Взялись Ивашку подкалывать:

– Эй, дядя, где бороду-то потерял? А может и ещё чего лишился? Детей-то чем делать – осталося? На что скопцу сабля? Отдай, не смеши людей.

Ивашко каменел лицом, потом сорвался. Ухватил их десятника за грудки и зашипел в лицо:

– Ты что, сучий потрох, забыл, как я тебя под Брянском вытаскивал?! Как у тебя в обеих ногах по стреле берендеевской торчало? Что ты кричал тогда – помнишь? «Ивашко, миленький-родненький! Только не бросай меня! Век за тебя молиться буду!».

– Ё! Нихрена себе! Ивашко! Ты ли это?! Спаситель ты мой! Извини, без бороды не признал…

– Я-то бороду срезал, а ты, гляжу, свою честь воинскую в нужнике утопил!

Дальше были извинения, воспоминания, застолье и боевые песни. И сопровождающий до северной границы. Когда один из сильно шустрых погранцов намекнул своему начальнику, что, дескать, «велено не пущать», то получил внятный ответ:

– Нам велено черниговских не пускать на наши земли. А это – смоленские, идут насрозь. Или ты ещё чего не понял?

Как всегда: «кто хочет делать – тот делает, кто не хочет – ищет оправданий». Компетентное исполнение приказа позволяет решать все возникающие проблемы к всеобщему удовольствию. Только надо захотеть.

Мой обоз после этого удвоился. Толкать такую массу народа, саней, лошадей – было тяжко, но мы, снова через Словени, вытягивались в родимые края.

…

А на юге, тем временем, раскручивался очередной завиточек политической истории «Святой Руси».

В первых числах марта огромная Изина армия, полная энтузиазма и радостных ожиданий, двинулась из Киева к Белгороду. Киевские ополченцы весело строили под городком штурмовые лестницы, заранее делили великокняжеских служанок, коней, шубы и государеву казну. Обозлённые, успевшие за четыре недели выжечь все сёла в округе и расстрелявшие все стрелы по стенам детинца, половцы очистили место для предстоящего штурма.

Изя, который собирался наблюдать за предстоящим представлением издалека, одел парадный доспех. Капитуляцию противника надо принимать в приличном виде. А, поскольку в бой он идти не собирается, то обычно носимая им рубаха брата Николая-Святоши, осталась в сундуке.

Хан Боняк хмуро разглядывал предштурмовую суету. Вот, таран потащили. И стрелки с большими щитами выдвигаться начали. А дальше штурмовые отряды возятся со своими лестницами. Похоже, я ошибся. Похоже, у Изи ещё есть удача. Забрался же он на Киевский стол. А сейчас и Белгород возьмёт.

Как несправедливо получается: в Киеве на Подоле мы, кыпчаки, прорубили острог, мы зажгли дома, мы секли людей на улицах. А вся добыча досталась Изе. Что можно взять в сгоревшем посаде? Слёзы, мелочь. В город – не пустили, пограбить – не дали. Здесь – опять пепелище, русские сами выжгли, чтоб нам не досталось. Вокруг… Ну, было кое-что. Мелочь. Это что, плата? За четыре недели? Стеречь русских гридней, на снегу, в поле… Даже колчаны пустые – всё в стенах торчит. А толку?

Вчера Изя позвал ханов, подарки дарил. Богатые подарки. Но не мне. Не забыл князь моих слов под Черниговом. Не простил. И никогда не простит. Нового врага себе на старости нажил. Ну и ладно. Главное: есть у Изи удача или нет? Неужели я ошибся? Неужели чутьё Серого Волка – подвело?

Послал мальчика своего, Алу, а он пропал. А предчувствия беды – не было. На Изю гляжу – чую беду. А он вон, в золочёных доспехах. Если я потерял чутьё – лучше сдохнуть. А кому всё оставить? Алтану? Мой сын – дурак. Храбрый, сильный… дурак. Он угробит мой народ.

– Алтан, сынок, возьми полусотню и проскачи вон за тот перелесок.

– Кха… Ата, что там может быть? Зайцы по полям скачут…

– Сбегай, поймай парочку. Супчик хочу из зайчика. Уважь старого.

Мой сын – дурак. Знать всё, что вокруг тебя на день конского скока – азбука хана. Не знаешь – скоро умрёшь. А у нас никто разъездов не послал. Все хотят в городок, никто не хочет в поля. Ещё – сын наглеет. Раньше он сразу бросался исполнять каждое моё слово. Коба. Его слова, его ухмылки. Каменная гадюка.

Однажды в горах шёл по ручью. Русло – как лестница. Ступеньки – по колено. Вода чуть течёт. И по вертикальной стенке ступеньки-водопадика – подымается гадюка. Спокойно, неторопливо, по-хозяйски. Извивается и лезет вверх. Против течения воды, под взглядом стоящего рядом человека… Нагло, уверенно, наплевав на всех вокруг. Так и Коба – лезет вверх. На самый верх в Степи.

Подумай «шайтан» – и вот он уже. Прискакал змеёныш. Коба богатые дары от Изи получил. Чекмень дорогой напялил. Беру всё норовит рядом с ним быть. Гадюка и ишак. Друзья-союзники. «Сначала ты меня покатаешь, потом я на тебе поезжу».

Кха! Вот это уже интересно: Алтан сеунчея послал. Ишь как коня нахлёстывает. И – орёт. Ещё один дурак: кто же орёт своё послание за версту? А вот ещё интереснее: из перелеска вылетели люди Алтана и гонят коней что есть мочи.

Гонец подскакал к стоявшим группкой ханам и заорал во весь голос:

– Берендеи!

Кыпчаки сразу закрутили головами, начали привставать на стременах, чтобы увидеть своих заклятых врагов. Коба крутанулся на месте, задышал нервно, будто в этот же миг собрался кинуться в сабельную рубку. И поскакал к своим, бросив через плечо:

– Разворачивайте сотни! Ударим в лоб!

Хан Беру тоже задёргал повод своего коня. И удивлённо уставился на неподвижного Боняка.

– Знаешь ли ты, Берук-хан, что к старости глаза слабеют? Я плохо вижу блох на твоей кобыле. А вот вдаль я вижу хорошо.

– Эта… И чего?

– Того. За берендеями я вижу торков. Значит – пришла вся Рось. А за ними я вижу знамёна русских князей. Идут княжии дружины. Переяславльская, Пересопицкая, Волынская и сама Торческая.

– Эта… И чего?

– Кха. Это – разгром, хан Беру. Это смерть. Чутьё Серого Волка не обмануло – у Изи нет доли. Надо уходить.

– Но… а как же добыча?

– Лучше видеть головы моих людей на голых плечах, чем плечи в дорогих тряпках, но без голов. Впрочем, ты можешь остаться и умереть. За цацки, за Изю… Я ухожу.

Коба повёл своих «в лоб» на берендеев. Уже в сече, срубив первого противника, он, привстав на стременах, оглянулся. Отряды Боняка и Берука перестраивались в колонну и, обходя стороной лагерь русских, уходили на север. А из перелеска перед ним, вслед за берендеями выскакивали торки и печенеги. За их спинами весеннее солнце отблескивало на наконечниках копий княжеских дружин.

Коба визжал от злости, но нукеры прижали его к седлу, ухватили за повод его коня и вытащили из схватки. Закрывая своими телами молодого хана, в безумии своём рвущегося назад в бой, погнали коней на север. Туда, где старый хан Боняк давно ещё, в самом начале осады, углядел относительно пологий спуск к Днепру. Пристроились в спину серой колонне половцев Берук-хана, бросивших майно и заводных коней – лишь бы выскочить из начавшейся на Днепровской круче мясорубки.

Уже на льду Днепра, вырвавшийся из рук своих слуг, Коба набросился на наблюдавшего за отступлением своего отряда Берука. Визжал, вопил о предательстве, брызгал слюной. «Ничто так не обижает как правда». Хан Беру не отличался находчивостью в словесных перепалках: просто огрел Кобу по лицу камчой. Бить хана, по лицу, плетью… только смерть смоет такую обиду.

Только что Белгородской детинец был осаждён со всех сторон множеством вооружённых отрядов, и вот, уже само киевское войско – оказывается окружённым со всех сторон. Ворота в детинце распахнулись и радостно орущие смоленские гридни, нахлёстывая отощавших коней, кинулись преследовать беспорядочно отступающие киевские отряды. Следом повалила вопящая от восторга пехота, собранная из местных жителей и успевших выскочить с Ростиком беглецов.

Наконец, под своим знаменем, в окружении телохранителей и старших воевод из ворот выехал Великий Князь Киевский Ростислав Мстиславович. Государь.

Обозрел подъехавших к нему князей. Освободителей от осады. Отметил присутствие сына Долгорукого – Василька Юрьевича, князя Торческого. Сын старого противника исполнил свой долг. Это хорошо, не ожидал. Отсутствие другого сына Долгорукого – Глеба Юрьевича (Перепёлки). Но дружина из Переяславля пришла. Тоже хорошо. Но не настолько. Князь волынский, племянничек. Что пришёл – хорошо. Но… опять оказываюсь ему должен.

– Что ж братия, поедем же к битве. Сбережём, поелику возможно, кровь православную.

Киевское войско могло, вероятно, устроить нормальный бой. Но… Наполеон говорил: «Армия баранов, под предводительством льва, сильнее армии львов с бараном во главе».

Два года назад, на этом же месте под Белгородом, узнав об измене берендеев, Изя бросил армию и убежал в Киев. Судьба сделала круг и снова столкнула его с берендеями на этом же поле. И Изя снова побежал. Только ситуация чуть другая: противник уже ввязался в бой. А разбавленная новобранцами – киевским пополнением – собственная дружина уже не могла плотно прикрыть своего сюзерена.

Карамзин пишет:

«Изяслав бежал и погиб без мужественной обороны: неприятельский всадник, именем Выйбор, рассек ему саблею голову. Великий Князь и Мстислав нашли его плавающего в крови и не могли удержаться от слез искренней горести.

„Вот следствие твоей несправедливости! – сказал первый: – недовольный областию Черниговскою, недовольный самым Киевом, ты хотел отнять у меня и Белгород!“ Изяслав не ответствовал, но просил воды; ему дали вина – и сей несчастный Князь, взглянув дружелюбно на врагов сострадательных, скончался 6 марта 1161 г.

Пишут, что он в битвах обыкновенно носил власяницу брата своего, Николая Святоши, а в сей день почему-то не хотел надеть ее. Разбив Половцев, Олегову дружину, Князя Северского, взяв их обозы, победители отослали в Чернигов тело Изяслава, искренно оплаканного братом Святославом и еще искреннее Иоанном Берладником. Сей злополучный Галицкий Князь, утратив в Изяславе единственного своего покровителя, уехал в Грецию и кончил горестную жизнь в Фессалонике, отравленный ядом, как думали современники».

Пожалуй, нужны несколько комментариев.

Двоюродный брат Святослав (Свояк) оплакивал покойника с удовольствием от всей души – никто не сделал Свояку более зла в жизни, чем его двоюродный брат Изя.

В последних, уже мартовских, их письмах друг другу Свояк отказывался признать Изю Великим Князем, советовал уйти на левый берег Днепра и там ждать суда русских князей. Изя отвечал, что ему лучше умереть, чем идти в голодный Вырь-городок. Если бы Изя победил – туда бы побежал Свояк.

Берладник оставался в голодном Выре с женой Изи, остатками казны и своей малой дружиной. Получив известие о смерти «своего покровителя» он прихватил всё это и побежал на юг.

Изина супруга отнюдь не была простой «детородной машиной». Кстати, детей, кроме единственной дочки, у них не было. Дама была… политически активная. План выкупания пленников у половцев был запущен при её активном участии. Влияние её на Изю было столь велико, что выбитый из Киева он специально остановился ожидать её в Гомеле. Хотя это было весьма рискованно – галичане спешно искали его по всей Руси.

Берладник увёз её в Фессалоники, где в летнее время квартировалась императорская гвардия и размещался двор. Карамзин правильно пишет: Берладник был отравлен. Но не уточняет официальную причину: один из греческих вельмож взревновал его к женщине. Иван Берладник в это время уже не «юноша пылкий со взором горящим», его приставания к чужим дамам – маловероятно. А вот его спутница, княгиня, вдова, умница… вполне могла послужить «яблоком раздора».

Я не зря говорю – «официальная версия». Берладник сдуру позволил себе оказаться в числе врагов Ростика. Который – миролюбив, нетороплив, но вовсе не всепрощающ. А тень недавнего церковного раскола продолжает висеть на Русью. Каждое воскресенье Поликарп, игумен Киево-Печерской лавры, обедает в Великокняжеских палатах, убеждает Ростика восстановить автокефальность Русской церкви. А Ростик – человек очень набожный, к нуждам духовенства всегда прислушивается…. Нет-нет! Как можно! Но сделать что-нибудь приятное столь мудрому государю, который, к тому же, так крепко сидит на троне… А то ведь Клим – Климент Смолятич – отдыхает в монастыре под Киевом и его многие хотят вернуть в митрополиты.

Патриархат многим пожертвовал в эти годы, чтобы сохранить подчинение Русской Православной Церкви. Кажется, и Берладником – тоже. Правда, остался сынок его – Ростислав. С тем же прозвищем – Берладник. Такой же неуёмный искатель Галича. В истории его тоже убьют. Тоже ядом. Но – не пищевым: «Схвативши его израненным, мадьяры приложили к ранам его зелье, отчего он и умер». Но это уже другая история.

После неудачного похода Кобе пришлось уехать в Грузию. Слава его покачнулась. Нужна была новая война для новой славы. В этом, 1161 году, грузинский царь Георгий освободил от сельджуков армянский город Анн. Коба и другие кыпчаки принимали в боях активное участие. Вскоре хан Кобяк вернулся в Степь. С новой славой, с новой богатой добычей, с новыми помощниками, сподвижниками, слугами и рабами. С новыми знаниями в части тактики, осады городов, военных орудий.

Хан Беру удержал свою орду от распада и поглощения соседями. Узнав, о возвращении Кобы в Степь, Беру стал готовиться к войне – удар камчой по лицу забыть невозможно. Стал искать союзников. Посоветовался со старым Боняком. И – нашёл. В 1163 году Великий Князь Киевский Ростислав Мстиславич женил своего третьего сына Рюрика на дочке Берук-хана. Воевать сразу и против половецкой орды, и против русской дружины… Коба рвал дорогие покрывала в своём шатре… Но войну не начал. Отложил. На восемь лет.

Ропака так и не удалось уговорить жениться. Поэтому и играли свадьбу третьего сына для замирения со «степными хищниками». Конечно, Степь никогда не бывает мирной, происходят какие-то набеги, грабят караваны на Днепровских порогах. Но большой войны – нет.

Были и внутренние последствия Изиной смерти. Снова Карамзин:

«Великий Князь…нашел способ дружелюбно разделаться с Андреем (Боголюбским), который добровольно уступил ему Новгород, изведав беспокойную строптивость его жителей. Обузданные согласием двух сильных Государей, они молчали, и Святослав Ростиславич (Ропак) возвратился управлять ими».

Новгородцы не любили брать князей, которые прежде были у них, по очень естественной причине: такой князь не мог установить наряда, доброхотствуя своим прежним приятелям, преследуя врагов, усилиями которых был изгнан. Но что они могли сделать теперь против согласной воли двух сильнейших князей на Руси? Они принуждены были принять Святослава «на всей воле его». Новгородские вольности, данные четверть века назад старшим из Гориславичей – Всеволодом, закончились. Временно.

Шесть лет – с марта 1161 по март 1167 – кажется, последний длительный период мира на «Святой Руси». Ни внутренней большой замятни, ни большого внешнего нашествия. Последнее затишье – вплоть до татаро-монгол.

В первые дни марта 1169 года, ехал я по Киевской горе в двор боярский, где встал, после разгрома киевского, князь Ропак.

Было хмурое, серое, туманное утро. Сырое, холодное, промозглое. Холодные капли висели в воздухе, и лицо моё было мокро. В воздухе стоял мерзкий запах мокрого пожарища. Снег, и без того грязный от сажи и пепла недавно сгоревших домов, усадеб, церквей начал оседать и открывать взору всю ту гадость, которую прикрывал он целую зиму, а особливо – последнюю неделю, своим чистеньким белым покрывалом. Помимо множества разнообразных экскрементов городских и домашних животных, людей и птицы, являлись на поверхность и непогребённые ещё мертвецы, и части тел их, и всевозможное имение их, брошенное ли, поломанное ли. Киевские погорельцы копались в этих отбросах, споря между собой да с тучами воронья, кормившегося с того же.

Ссора между предводителями нашего похода дошла к тому часу до последней грани. Победа наша, взятие «на щит» «матери городов русских», во всякий день могла обернуться погибелью. Недавние победители – полки суздальские и смоленские готовы были с не меньшей отвагой и геройством вцепиться друг в друга, в страшной сече вырезая своих вчерашних боевых сотоварищей.

Будучи едва ли не важнейшей причиной этой взаимной нелюбви русских князей, дошедшей уже до едва прикрытой злобы, я не мог даже и пытаться примирить их. Ибо изменения, коих добивался князь Андрей были, в немалой их части, внушены ему мною самим. Ни сам я, ни уж тем более князь Андрей, по свойству характера его, отступить не могли. Ибо сие означало бы нашу неправоту. И – «Погибель Земли Русской» менее чем через 69 лет.

Однако и боевая победа наша над недавними союзниками была бы несчастием. Чему радоваться, взирая на побитые лучшие полки русские?

Меня пустили во двор, где немногих людей моих спешно окружили оружные смоленские воины. Пустили и в хоромы, занятые князем. Вот тогда я и рассказал Ропаку историю о тайных жене и сыне его. Вернул подарок его – золотые серёжки покойной. После же подведя к окну, указал на людей моих, окружённых его гриднями, на подростка, стоявшего меж ними и державшего повод моего коня.