Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"

Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)

Глава седьмая

Еще одним человеком, молящем о совете, правда, совсем иного рода, чем просил Сэм, стал преподобный Осборн Уитворт. Его разум терзали две проблемы: нравственная и мирская.

Ровно восемь недель назад доктор Бенна велел Осборну воздержаться от соития с Морвенной до рождения ребенка.

– Вы крупный мужчина, мистер Уитворт, если так можно сказать, и при каждом соитии вы рискуете жизнью ребенка. Меня также беспокоит здоровье миссис Морвенны, сейчас она нуждается в дополнительном уходе и покое.

Оззи с неохотой согласился. Конечно, он понимал суть дела и не хотел навредить ребенку, в особенности, если это окажется сын, но данное ограничение с каждой неделей раздражало его всё больше. Естественно, он уже подвергался подобным лишениям, когда рожала первая жена, но тогда это длилось куда меньше, чем предполагалось сейчас, и к тому же они позволяли себе нежные поцелуи и интимные ласки, что помогало пережить тяжкое время.

Но поцелуи и ласки с женщиной, которая съеживалась от его прикосновений и морщилась, прикасаясь к нему, явно не представлялись возможными. Его лишили обычной рутинной близости с женщиной, на которую имел право каждый женатый мужчина. Воздержание оказалось для него тяжким бременем. И бремя это стало еще тяжелее от того, что в доме присутствовала еще одна женщина.

Ровелла, конечно, была еще ребенком. В мае ей исполнялось пятнадцать. При этом она уже выглядела как женщина, по-женски ходила и разговаривала, по-женски садилась за стол, а иногда по-женски тайком улыбалась ему. Ее внешность не очень привлекала Оззи – длинный нос, светлые брови, худая плоская фигура. Даже и рассматривать-то ее в этом смысле было абсурдным занятием, и грешным к тому же. Но кроме двух пожилых горничных в доме жили только его жена – тихая, печальная, с выпирающим животом, и Ровелла – сияющая в сравнении с ней, привлекающая своей юностью.

Конечно, в Труро были местечки вниз по реке, где за деньги можно удовлетворить желания – за время вдовства он периодически их посещал – и Оззи захаживал туда раз или два. Но в городе с тремя тысячами жителей такие развлечения – дело рискованное, хоть он и прятался за воротом пальто, снимал пасторский воротник и мчался быстрым шагом через темные улицы после заката. Кто-нибудь мог его узнать и доложить церковному старосте или обокрасть, и тогда какое бы возмещение он получил? Его могла узнать женщина, у которой он был, а потом шантажировать.

Это время становилось для него всё труднее и труднее.

Еще одна головная боль – продвижение по службе, но это можно хоть с другими людьми обсудить. В конце концов он обратился к Джорджу.

Мистер Уорлегган сидел в своей счетной конторе и обсуждал вопрос о предоставлении займа со своим дядей, мистером Кэрри Уорлегганом. Он освободился только через полчаса. Тогда-то Осборн и представил свое предложение.

Две недели назад преподобный Филип Уэбб, викарий церковного прихода Сола и Грамблера, скончался от почечного абсцесса, поэтому в приходе освободилось место. Именно оно-то и было объектом желания Осборна.

Жалованье, обратил внимание Осборн, составляло двести фунтов в год. Мистер Уэбб, как всем хорошо известно, проживал в Лондоне и Марасионе и редко посещал церковь. Преподобному мистеру Оджерсу, как второму священнику, полагалось сорок фунтов в год на то, чтобы вести приходские дела. Осборн решил, что это будет прекрасной возможностью получить прибавку к своему доходу, поэтому написал декану и капитулу Эксетера, которые могли назначить его на этот пост. Он также написал своему кузену Годольфину, имеющему определенное влияние при дворе, чтобы тот замолвил за него словечко. Осборн считал, что если Джордж тоже напишет декану и капитулу, этого точно будет достаточно, чтобы они окончательно определились с выбором.

Пока Оззи говорил, Джордж хладнокровно всё обдумывал. Это было вполне естественное желание и вполне естественная просьба, но всё же ему она не нравилась. Несмотря на то, что брак кузины Элизабет с этим молодым человеком был его идеей, и он добивался этого, несмотря на все препятствия, не говоря уже о нежелании Морвенны, викарий внушал ему отвращение. Он одевался слишком ярко для священника, говорил слишком самоуверенно и важно – Джордж вспомнил, как долго они спорили по поводу условий. Оззи должен знать – казалось, он не до конца еще это понимал – что хотя его женитьба и связала влиятельные семьи Годольфинов и Уорлегганов, в финансовом плане он был мелкой сошкой, как и все Уитворты, а теперь и Годольфины. Этому священнику следовало более почтительно относиться к человеку, который не только был старше его и гораздо богаче, но и оказывал ему поддержку.

К тому же Джордж знал, что Элизабет не нравилось, как выглядит Морвенна. Девушка была бледной, как никогда, ее глаза помутнели, будто она переживала тяжелейшие духовные страдания. Большинство девушек, выходящих замуж не по любви, а по расчету, быстро адаптировались и в целом были довольны. И Морвенне следовало вести себя так же. Джордж терял с ней терпение. Но Элизабет винила Оззи. Элизабет сказала, что Оззи – неприятный человек, совершенно не достойный служить в церкви. Когда Джордж попросил ее пояснить, она пожала милыми плечиками и сказала, что не знает ничего определенного, поскольку сама Морвенна никогда не расскажет, это просто общее ощущение, которое росло у нее в душе за последний год.

Так что когда Осборн закончил свою речь, Джордж какое-то время молчал и перебирал монеты в кармашке, уставившись в окно со свинцовым переплетом.

Наконец, он произнес:

– Сомневаюсь, что мое влияние на декана и капитул так уж велико, как вам кажется.

– Невелико, – деловито ответил Осборн. – Но как хозяин старого поместья Полдарков в Тренвите, вы самый крупный землевладелец в приходе. Я уверен, декан примет это во внимание.

Джордж посмотрел на молодого человека. Осборну никогда не удавалось правильно сформулировать мысли. «Невелико». «Старое поместье Полдарков». Если он так же изъяснялся в письме к декану, его кандидатуру вряд ли одобрят. Но в любом случае теперь он стал членом семьи. Джорджу не нравилось думать, что он сделал неправильный выбор. И если всё пойдет так и дальше, светский друг в Лондоне с влиянием при дворе, такой как Конан Годольфин, мог оказать немалую поддержку новому члену парламента, ощупью прокладывающему себе путь в Вестминстере и не до конца уверенному в своем социальном статусе или друзьях.

– Я напишу. У вас есть адрес?

– Я просто адресую письма декану и капитулу Эксетера. Больше ничего не требуется.

– Как Морвенна?

Оззи поднял брови, удивившись столь быстрой смене темы.

– Хуже, чем хотелось бы. Всё наладится, когда это закончится.

– Когда это случится?

– Через месяц, как она полагает. Но женщины так часто ошибаются. Джордж, вы укажете в письме к декану, что из моей резиденции в Труро будет удобнее следить за Оджерсом, чем Уэббу, когда он этим занимался? Я даже могу иногда читать там проповеди, когда буду гостить в вашем доме.

Джордж ответил:

– Осборн, возможно, я уеду в Лондон до конца года. Когда будете писать дяде, можете передать ему, что я с радостью предвкушаю встречу с ним.

Оззи моргнул, стряхивая с себя оцепенение, вызванное ледяным тоном Джорджа Уорлеггана.

– Конечно, Джордж. Так и сделаю. Вы надолго планируете там оставаться?

– По обстоятельствам. Пока ничего не могу сказать.

Минуту-две царило молчание. Оззи встал, собираясь уходить.

– Дополнительный доход очень пригодится теперь, когда придется кормить еще один рот.

– Кажется, Оджерсу не повышали жалованье лет десять, а то и больше, – ответил Джордж.

– Что? О нет... Что ж, я готов над этим подумать, хотя в сельской местности у него очень мало расходов, как мне кажется.

Джордж тоже встал и оглянулся на свою контору, где работали два клерка, но промолчал.

– Я собираюсь написать и лорду Фалмуту, – сказал Оззи. – Хотя у него нет в этом своего интереса, но он в целом так влиятелен. Я также думал обратиться к вашему другу, сэру Фрэнсису Бассету, хотя мне не доводилось встречаться с ним лично. На свадьбе Эниса...

– Думаю, оба эти джентльмена будут слишком заняты в следующие несколько недель, чтобы обращать внимание на вашу просьбу, – оборвал Джордж. – Не тратьте зря чернила.

– Вы имеете в виду перевыборы? Вы слышали, кому благоволит лорд Фалмут?

– Никто не узнает этого до того, как настанет время, – ответил Джордж.

II

Той ночью Оззи обнаружил нечто волнительное.

После того как Морвенна легла спать, он заглянул в чулан в поисках старой проповеди, которая могла бы послужить основой для предстоящей в воскресенье. Он нашел ее и собрался уже выйти, но тут заметил пробивающийся лучик света и нашел щель в стене, отделяющей чулан от спальни Ровеллы. Оззи на цыпочках приблизился и заглянул в щель, но голубые обои с той стороны заслоняли обзор. Он взял булавку, скрепляющую листы с проповедью, вставил в щель и аккуратно проделал дыру. Через нее он разглядел Ровеллу в белой ночной сорочке, расчесывающую длинные прямые волосы.

Он поспешно отбросил булавку, на цыпочках покинул чулан и прокрался к себе в кабинет, а там довольно долго листал страницы проповеди, но так и не прочел ни строчки.

III

По средам Росс вместе с капитаном Хеншоу проверял, как идут дела на шахте Уил-Грейс. После несчастного случая в мае 1793 года он больше не надеялся на удачу и не перекладывал решения на других.

Этим утром, до того как спуститься, они осмотрели изменения, которые произошли на поверхности. Оловянную руду загружали на мулов, чтобы отвезти к дробилкам. Давно уже было заведено заполнять породой большой мешок, а потом грузчик закидывал его на плечо с помощью двух других мужчин, относил мешок и перекидывал через спину мула. Заполненные мешки весили около трехсот шестидесяти фунтов. Таким образом нагружали двадцать пять мулов, часто дважды в день. Росс знал, что от такого веса многие грузчики становятся калеками, и купил новые мешки, куда помещалось в два раза меньше породы, а старые велел выбросить.

К его удивлению, грузчики этому воспротивились – они гордились своей силой и решили, что если при использовании новых мешков понадобится больше человек, то и жалованье им сократят. Россу и Хеншоу битых два часа пришлось убеждать грузчиков, что перемены лишь пойдут им на пользу. И потому осмотр шахты начался только в половине одиннадцатого, и лишь к полудню они добрались до тоннеля, где Сэм Карн и Питер Хоскин пробивались на юг на глубине в сорок саженей.

– Сегодня никто не работает? – спросил Росс.

– Карн отпросился на день, чтобы навестить брата, повредившего обе ноги из-за падения в шахту, а Хоскин на подхвате в южной штольне.

– Сэм хорошо работает? Не позволяет вмешиваться религии?.. Ладно, отдаю им должное, методисты никогда так не поступают. И далеко они продвинулись?

– На прошлой неделе, когда я измерял, на двадцать два ярда. Наткнулись на твердую породу и замедлили темп.

Согнувшись почти пополам, с мерцающими в спертом воздухе свечами на шляпах, они пробрались к концу тоннеля, где куча осколков и камней обозначила его границы.

Росс присел, осмотрел камни, потер то один, то другой влажным пальцем.

– Здесь достаточная минерализация и местами видна руда.

– Тут так постоянно. Сзади вы тоже найдете выходы руды.

– Проблема в том, что можно пробиться на двадцать футов на восток или на запад, но на сажень разминуться с жилой. Думаете, стоит продолжать?

– Ну, сейчас мы уже недалеко от старых выработок Уил-Мейден, сэр. Поскольку там работал ваш отец, какое-то время получая прибыль, наверняка мы рядом со старыми жилами.

– Ну да, потому мы и пробивались в этом направлении. Но есть ли на Уил-Мейден жилы на глубине в сорок саженей?

– Сомневаюсь. К тому же Мейден стоит на холме...

– Вот именно... А здесь твердая порода. Не нравятся мне эти пустоты в породе. Не хочу рисковать очередным обвалом.

– Тут мы почти не рискуем. Здесь можно хоть помещения для целого храма вырезать, и потолок устоит.

– Мы можем найти для Карна и Хоскина лучшее применение?

– Разве что ставить крепь в наклонном тоннеле за Треветаном и Мартином.

– Тогда пусть поработают тут еще с месяц. Полагаю, нет риска подтопления со стороны Мейден?

– Боже упаси! Маловероятно. Она всегда была сухой.

Обратно они шли медленней, а потом стали подниматься по шатким лестницам. Крохотное пятно света наверху постепенно увеличивалось, пока не стало огромным и не поглотило тьму. Они вышли на ослепительно яркий свет дождливого дня.

Росс поговорил с Хеншоу еще несколько минут и заметил, что рядом с его домом привязана лошадь. Гость? Он прищурился, но так и не узнал лошадь. Она была чалой и хорошо ухоженной. Какой-то новый знакомый Кэролайн? Или сэр Хью Бодруган возобновил ухаживания?

Моросящий дождик словно дым несло через весь пляж. Ленивые волны, унылый бесформенный пейзаж. В долине работали две из трех дробилок. Слух настолько привык к их ритмичному грохоту, что приходилось прилагать сознательные усилия, чтобы его услышать. Сена на Длинном поле в этом году было мало. Нужно поговорить с Бассетом по поводу экспериментов с сельским хозяйством. Конечно, если Бассет захочет водить с ним дружбу после его отказа от выдвижения. Это произошло вчера.

Росс сначала обговорил всё с Демельзой – как он и предсказывал Дуайту, ее реакция оказалась неожиданной. Она была против того, чтобы он принимал это предложение. Несмотря на то, что Росс уже сам твердо решил отказаться, ее четко выраженная позиция вызвала у него естественное, пусть и нелогичное, чувство раздражения.

– Тебя так разочаровало то, что я отклонил место в суде, которое было не так уж важно, но ты аплодируешь моему нежеланию пытаться стать членом парламента, что очень существенно.

Она наморщила лоб, и прядь волос скользнула на лицо.

– Росс, не жди от меня здравых рассуждений. Мной управляют не мысли, а чувства. Но слова – это не для меня.

– А ты попробуй, – сказал он. – Я не раз убеждался, что ты прекрасно владеешь словом.

– Ладно, Росс, тогда так. Думаю, ты живешь на острие ножа.

– Нож. Что это еще значит?

– Нож. Нож – это то, что, как тебе кажется, ты должен сделать – сознание, или дух, или разум говорят тебе, что ты должен это сделать. Если же ты отклонишься от намеченного, собьешься с пути – как там это называется? Тогда ты порежешься.

– Прошу, продолжай. Я весь внимание.

– Не смейся надо мной. Ты просил сказать, что я думаю, так что слушай. Как судья ты входил бы в состав суда и занимался бы правосудием, так? И помогал бы с местными законами. Думаю, это в твоих силах, и тебе следовало бы этим заниматься. Если бы иногда случались неудачи, тебе не пришлось бы прогибаться. Ведь это обязанность джентльмена – оказывать такую помощь. Я права? И я не была бы этим разочарована. Но в парламенте – если всё так, как ты говоришь – разве тебя не будут часто, очень часто просить прогибаться?.. – Она нетерпеливо отбросила волосы назад. – Под «прогибаться» я не имею в виду подчиняться. Я говорю о том, что тебе придется отклоняться от того, что, по твоему мнению, ты должен делать.

– Отступить, – сказал Росс.

– Да. Так говорится? Да, отступить.

– Из твоих уст кажется, что я грозный и суровый.

– Хотела бы я сказать лучше. Не грозный. Не суровый. Хотя ты можешь быть и тем, и другим. Но ты часто напоминаешь мне судью. И кто на скамье подсудимых? Ты.

Росс рассмеялся.

– А кому же еще там быть?

– Большинство мужчин, когда достигают зрелости, как мне кажется, становятся всё более и более довольными собой. Но ты с каждым годом становишься всё недовольнее.

– И это твой аргумент?

– Мой аргумент таков, Росс: я хочу, чтобы ты был счастлив и занимался тем, что тебе нравится – упорно работал и активно жил. Чего я не хочу, так это видеть, как ты пытаешься заниматься тем, что тебе не под силу, и делать такие вещи, с которыми не согласен – и рвать себя в клочья от невозможности сделать то, что тебе кажется правильным.

– Будь я каким-нибудь графом, и было бы совсем другое дело, так что ли?

– Будь ты графом, я сказала бы: соглашайся!

Он закончил беседу, раздраженно добавив:

– Что ж, дорогая, твое краткое изложение моих достоинств и недостатков, возможно, не так уж далеко от истины. Но по правде, должен признать, что ни твои аргументы, ни даже те аргументы, которые привел я сам, не повлияли на мое решение. Я уверен, что отказываясь, поступаю правильно. Всё дело в том, что я не хочу быть чьей-то собачонкой на привязи. Я далек от мира утонченных манер и аристократического поведения. По большей части я вполне рад, насколько ты знаешь, соблюдать правила вежливости – и чем старше становлюсь, чем больше ощущаю себя семейным и процветающим человеком, желания противиться своей стезе становится всё меньше. Но я оставляю за собой это право. То, что я сделал в прошлом году во Франции, мало отличается от того, что я сделал несколькими годами ранее в Англии. Но за одно меня прозвали героем, а за другое – мятежником. Назначь меня судьей, отправляющим правосудие, или в парламент, писать законы – в обоих случаях я буду чувствовать себя самым ужасным лицемером на земле!

Когда он подъехал к дому, Россу показалось, что он вспомнил, где уже видел эту чалую лошадь – на прошлой неделе. И оказался прав.

Когда он вошел, лейтенант Армитадж встал.

– Ба, Росс, надеялся вас увидеть, но боялся, что не дождусь. Я вскоре ухожу.

Они пожали друг другу руки и обменялись вежливыми приветствиями. Демельза с легким румянцем – с ней такое случалось столь редко, что Росс не мог не заметить – сказала:

– Лейтенант Армитадж принес мне растение из сада его дяди. Редкое новое растение, которое, как он говорит, можно посадить у стены библиотеки. Это маг... как там оно называется?

– Не совсем из сада моего дяди, – сказал Хью Армитадж. – Он заказал три штуки, они пришли в горшках, и я убедил его отдать один в подарок жене человека, который спас его племянника из жуткого плена. Мы говорили о них с вашей женой, когда встречались у Техиди на прошлой неделе. Растение просто отлично будет смотреться на фоне стены, такое нежное и родом из штата Каролина, что в Америке.

– Новое растение для Демельзы – всё равно что новый друг, – ответил Росс, – она будет холить и лелеять его. Но отчего вам уходить? Останьтесь на обед. Путь был неблизкий.

– Меня пригласили отобедать у Тигов. Я обещал успеть к двум.

– У миссис Тиг остались четыре незамужние дочери, от которых надо избавиться, – сказал Росс.

Армитадж улыбнулся.

– Так мне и сказали. Но боюсь, она будет разочарована, если лелеет надежды подобного рода. С трудом избежав одной тюрьмы, сейчас я вряд ли захочу обрекать себя на другую.

– Печальный взгляд на брак, – заметила Демельза, улыбаясь в ответ.

– Ах, миссис Полдарк, у меня такой печальный взгляд на брак, потому что многие из моих друзей, связанных брачными узами, находят его утомительным и ущемляющим свободу. На любовь у меня совершенно другой взгляд. За неодолимую любовь к Элоизе, Хлое, Изольде я отдал бы всё на свете, даже жизнь. Ведь жизнь – в целом пустяк, правда? Какие-то движения, слова – всё в кромешной тьме. Но истинная любовь возносит до небес.

Демельза снова покраснела.

– Не думаю, что миссис Тиг с вами согласится, – сказал Росс.

– Что ж, – ответил Хью Армитадж, – буду надеяться хотя бы на сносный обед.

Так, болтая, они дошли до двери и снова взглянули на мощное растение с крупными темно-зелеными листьями, стоящее в глиняном горшке у лестницы, восхитились лошадью лейтенанта, обещали как-нибудь его навестить, когда его дядя освободится от суматохи с выборами, и смотрели, как Армитадж вскакивает в седло и цокает по мосту. Перед поворотом он помахал на прощанье.

Когда Армитадж скрылся из вида, Росс оглянулся и обнаружил, что Демельза рассматривает растение.

– Забыла еще раз спросить название.

– Ты сказала «маг».

– Маг-что-то там. Маг... лина?

– Может быть, магдалина.

– Нет. Теперь я ни за что не вспомню.

– Как по мне, похоже на лавр. Интересно, будет ли цвести на наших берегах.

– Почему бы нет? Он предложил посадить у стены.

– На южном побережье совсем другая растительность. И почва более темная, меньше песка.

– Ну ладно, – сказала она, вставая, – мы попробуем.

Когда они вошли в гостиную, Росс спросил:

– Он так тебя тронул, любимая?

Демельза мельком взглянула на него, с легким смущением.

– Да.

– Глубоко?

– Немного. У него такие темные и печальные глаза.

– Они загораются, когда он смотрит на тебя.

– Я знаю.

– Но пока что твои не загораются, когда ты смотришь на него.

– О ком это он говорил? – спросила Демельза. – Элоиза, или как там? Изольда?

– Знаменитые возлюбленные. Я знаю про Тристана и Изольду. Но не могу припомнить, кто любил Элоизу. А кто такой Абеляр? Мое образование скорее практическое, чем классическое.

– Он живет мечтами, – сказала Демельза. – Но сам он не как из мечты. Он настоящий.

– Полагаюсь на твой здравый смысл и надеюсь, что ты об этом не забудешь.

– Что ж... да. А еще я не могу забыть, как он молод.

– Что? Может, на три или четыре года моложе тебя? Самое большее. Не думаю, что это такая уж огромная разница.

– Лучше бы было больше.

– Хочешь быть старой? Ну и желания! – Росс обнял жену за плечи, а Демельза прижалась к нему. – Понятно, – сказал он. – Дереву нужна подпорка.

– Просто немного дрожу, – ответила она.