Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"
Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)
Глава одиннадцатая
Хотя они это и не обговаривали, но само собой разумелось, что Элизабет не поедет в Тренвит до возвращения Джорджа. Но через неделю после его отъезда из Харроу вернулся Джеффри Чарльз – на две недели раньше окончания семестра из-за разразившейся в школе эпидемии скарлатины. Он перестал быть пухлым ребенком, стал отчаянно бледным и вырос на три дюйма. Элизабет сочла бы, что он болен, но весы доказывали обратное. Как она и опасалась, сын стал для нее почти что незнакомцем – без малого с нее ростом, хотя ему не исполнилось еще и двенадцати, и с какой-то печалью во взгляде, говорящей о переделках, в которых он побывал. Его очаровательная непосредственность тоже исчезла, но улыбаясь, он приобретал новое, вполне взрослое обаяние. Выглядел он лет на пятнадцать.
Джеффри Чарльз не хотел оставаться в Труро. В Труро скучно. У него здесь нет ни друзей, ни свободы. Пару раз навестив Морвенну и проведя день или два у реки, он заявил, что хочет поехать на побережье. Там он сможет кататься верхом, плавать, стянуть душащий шейный платок и наслаждаться летом. На той неделе Элизабет получила письмо от отца, где говорилось, что ее мать странно себя ведет, а прислуга совсем отбилась от рук, да и сам он чувствует себя неважно и будет рад повидаться с ней и обсудить неподобающее поведение Люси Пайп, которая после смерти тетушки Агаты стала присматривать за родителями Элизабет.
Мистер Чайновет писал каждый месяц, всегда жаловался и сетовал на болезни, но теперь к этому добавились требования Джеффри Чарльза и ее собственное раздражение на то, что за ее передвижениями по Труро следили лакеи Джорджа, и этого хватило. Элизабет уехала в субботу утром и взяла с собой лишь двух сыновей, няню Валентина Полли Оджерс и кучера. Гарри Харри и другим лакеям приказали оставаться в Труро.
Поездка по колдобинам, которые после нескольких дней ясной погоды стали как камень, была просто зубодробительной. Когда они добрались до старого поместья Полдарков, стояла редкая для побережья жара и сияло солнце. В качающихся колокольчиках жужжали пчелы, терьер Тома Харри истошно лаял, скрип кожаной сбруи резко стих, а изумленные слуги высунулись из окон, глядя на неожиданных визитеров.
Элизабет обрадовалась, что наконец-то дома. Хотя дом навевал противоречивые воспоминания, он все же куда меньше принадлежал Уорлегганам, чем дом в Труро или особняк в Кардью. Как только слуги поняли, что их не будут всерьез наказывать, они тоже искренне обрадовались хозяйке. Даже ее родители после долгой разлуки казались не такими утомительными. И наконец-то она избавилась от слежки.
Когда на следующее утро Джеффри Чарльз поскакал повидаться с Дрейком Карном, ее на миг охватили сомнения. Именно этого она и боялась, ведь дружбу невозможно просто запретить. Но Джеффри Чарльз вернулся к обеду куда счастливее, чем выглядел после приезда из школы, и так продолжалось несколько дней. В конце концов, теперь, когда Морвенна замужем, единственной преградой для дружбы между мальчиком и молодым человеком было низкое происхождение Дрейка, а также его родство с Россом Полдарком. Но сейчас, когда Дрейк жил с другой стороны от Тренвита, вряд ли он втянет их в отношения с обитателями Нампары, а его профессия и маленькое собственное дело слегка приподнимали его в статусе. Ведь и у самой Элизабет было несколько друзей в коттеджах Грамблера и Сола, она привыкла к ним заходить и болтать, по большей части эти люди служили в Тренвите еще при Фрэнсисе и его отце, или это были деревенские женщины из прихода. Невелика разница.
Одной из семей, по поводу условий жизни которой Элизабет всегда ощущала свою ответственность – и когда вышла замуж и вела жизнь состоятельной хозяйки, и во время долгих лет запустения, и позже, когда стала еще богаче во втором браке – было семейство преподобного Кларенса Оджерса. Нянька Валентина, Полли, была его старшей дочерью, но теперь и другие стали достаточно взрослыми, чтобы работать. Трое детей умерли, но осталось еще семеро, о которых нужно позаботиться. Элизабет послала за мистером Оджерсом в первый же вечер и, обменявшись приветствиями и новостями, пригласила семью к обеду во вторник. Когда они уходили, стоял теплый и чудесный вечер, и Элизабет решила проводить гостей до их крохотного и тесного коттеджа. Уже у двери мистер Оджерс рухнул в обморок.
Дело было всего лишь в том, что всю весну он жил впроголодь и теперь слишком объелся в Тренвите. Брюки стали ему тесны, а расстегнуть их в присутствии хозяйки он стеснялся, и в конце концов сдавленный живот вкупе с четырьмя бокалами канарского привел к тому, что его хилое тело не выдержало.
Старший сын священника, он же церковный служка, также обрабатывающий вместо отца огород, и крепкий мальчуган лет двенадцати отнесли отца в постель, где он пришел в себя и порывался спуститься вниз, чтобы извиниться перед Элизабет за причиненные неудобства.
Она подождала двадцать минут, пока не убедилась, что всё в порядке, а потом задержалась еще на двадцать минут, когда по листьям и неровным камням снаружи неожиданно забарабанил ливень. Садящееся на сверкающем небе солнце окрасило вересковые пустоши оранжевым, и несколько облаков собрались в кучу и выплеснули свою ношу. Как только дождь прекратился, а солнце село, угасла и яркая радуга.
– Пол вас проводит, миссис Уорлегган, – сказала Мария Оджерс. – Пройдет с вами до ворот. Пол...
– Пусть лучше позаботится об отце, – ответила Элизабет. – Идти всего десять минут, и мне доставит удовольствие вечерняя прохлада.
– Лучше все-таки Полу пойти с вами, миссис Уорлегган. Мистер Оджерс ни за что мне не простит, если...
– Нет, благодарю. Спокойной ночи. Я пришлю кого-нибудь утром, чтобы узнать, как дела.
Элизабет выскользнула за дверь, провожатые ей были совершенно ни к чему.
Когда она вышла, на волосы упало несколько капель дождя, который никак не хотел прекращаться, и Элизабет надела белую шляпку. По пути из Тренвита мистер Оджерс с энтузиазмом рассказывал об открывшейся вакансии в Соле и Грамблере. Он жаждал заполучить место, в конце концов, он уже восемнадцать лет управлял приходом и проводил службы, а эта должность подняла бы его доход вчетверо, сделав почти богачом до конца дней.
Его сын мог бы здесь выучиться, а у другого сына – редкий дар к древним языкам, вот бы послать его в среднюю школу. Одна дочь болеет, и ей нужно особое питание. Другая дочь могла бы провести год у кузенов в Кембридже. Его жену Марию можно было бы излечить от чесотки, она расчесывает себя почти до мяса, что же до него самого, то одного взгляда достаточно, чтобы понять, насколько это ему поможет. Но у него нет высокопоставленных друзей, а потому нет почти никакой надежды получить место. Но теперь, когда мистер Уорлегган стал членом парламента, возможно, есть хоть один шанс, что он поговорит о нем с деканом и капитулом или просто напишет им, или еще как-то похлопочет за него с помощью своих влиятельных знакомых?
Элизабет выслушала его и пообещала, что сделает всё возможное.
Когда она дошла до церкви, дождь усилился, Элизабет нырнула к крыльцу, сняла шляпку, стряхнула ее и взглянула на небо. Ей так хотелось уйти, что она не посмотрела, что творится наверху. Дождь падал косыми потоками и расплескивался ярким сиянием. Долго он не продлится. Церковь была заперта, и Элизабет пришлось просто ждать на крыльце.
«Священнику достаточно того, что с герцогом знаком он». Кто это сказал? Нужно сообщить Джорджу о надеждах мистера Оджерса, если муж вернется в хорошем настроении. Поговорить с Фрэнсисом Бассетом? Это она может и сама. Слишком далеко ехать ради такого пустячного дела, но можно написать. Подходит ли мистер Оджерс для этой должности? Бедняга так суетлив, так жалок в этом парике из конского волоса и с грязными ногтями. Он как будто обречен быть на побегушках у других. Но разве лучше, если викарий прихода опять будет отсутствовать? Элизабет даже не могла припомнить, как звали того, который только что скончался. Оджерс посвятил всю жизнь приходу, пусть он и вечно растрепан и малограмотен. Хотя она недавно заметила, что священник иногда прибавляет к фамилии И.Г.П., «изучавший гражданское право» – несуществующее звание, которое используют не получившие образование люди в попытке повысить собственный статус.
К тому времени как дождь прекратился, уже смеркалось, и Элизабет вышла на церковное кладбище, стараясь избегать луж, чтобы не испачкать изящные белые туфли. Быстрее всего было бы пройти через кладбище наискосок, по дорожке мимо могил к ступенькам через заборчик в углу. Элизабет так и сделала, зная, что пройдет мимо могилы тетушки Агаты.
Многих столь же значимых для церкви людей, как Полдарки, хоронили в Соле в семейном склепе, но склеп старых Тренвитов с другой стороны кладбища давно переполнился и начал рассыпаться, и Полдарков хоронили в этой части, каждого по отдельности или парами. Некоторых почтили памятными табличками внутри церкви. Эта часть кладбища еще не была переполнена. А в других местах, как жаловался Джуд Пэйнтер, невозможно было воткнуть лопату, не наткнувшись на кости. Джуд, конечно же, постоянно на всё жаловался, но и предыдущий могильщик утверждал то же самое. Нужно убедить Джорджа выделить новый участок земли.
Прямо за церковной оградой тянулись следы от горной добычи, словно приливная волна.
Еще на похоронах Элизабет заметила рядом с могилой тетушки Агаты три чахлых куста боярышника, таких согнутых ветром, будто им специально придали эту странную форму стрижкой. Теперь, когда она приближалась к кустам, казавшимся желтоватыми на фоне угасающего вечера, они напоминали саму тетушку Агату, будто выгравированную черным в мертвенно-бледных лучах света. Тетушка словно наклонилась вперед, плащ обвис, нос и подбородок вздернуты, на голове чепец. А лопата с длинным черенком, которую кто-то прислонил к кустам, выглядела как трость.
Элизабет остановилась и посмотрела на кусты, внутренне улыбаясь, потом улыбка превратилась в дрожь, и Элизабет поспешила дальше. И тут часть куста зашевелилась и превратилась в фигуру. Элизабет замерла.
Она быстро развернулась, но ее окликнули:
– Элизабет!
Она снова остановилась. Голос принадлежал Россу, а Элизабет с большим удовольствием встретилась бы с трупом, вылезающим из могилы.
Росс сделал несколько шагов от кустов, и Элизабет заметила, что на его волосах блестят капли дождя.
– Пришел вот на могилу тетушки Агаты и укрылся от дождя. А ты была в церкви?
– Да.
За прошедшие годы он мало изменился – всё то же подвижное худое лицо и беспокойные глаза с тяжелыми веками.
– Куда ты идешь? Возвращаешься в Тренвит?
– Да.
– С провожатым будет безопаснее. Пройдусь с тобой.
– Благодарю, но я предпочитаю гулять в одиночестве.
Она прошла мимо Росса к ступеням, но он последовал за ней и тоже перебрался через ограду.
– Я обдумывал, какой камень поставить на могилу Агаты, – заговорил он совершенно бесстрастно. – Как я выяснил у Джорджа, он не собирается этого делать, вот я и решил заняться этим сам.
Миновав ухабы, они выбрались на дорожку и смогли идти рядом. По пути от Оджерсов Элизабет никак не могла свернуть, чтобы избежать его общества.
– Я думал о гранитном обелиске и кресте, как у ее брата, только поменьше. Кроме гранита здешнюю погоду ни один камень не выдержит.
В ней вскипал гнев против этого человека, так гнусно, так непростительно с ней поступившего. А больше всего злило, что теперь он идет рядом как ни в чем не бывало и говорит будничным тоном, словно они по-прежнему просто кузены, обсуждающие бытовые вопросы о могильном камне для покойной тетушки. Если бы не этот всепоглощающий гнев, Элизабет поняла бы, что под внешним спокойствием скрываются чувства, которые она разбередила. Но она была слишком зла. В это мгновение Росс казался ей причиной и источником всех ее нынешних и прошлых страданий.
Он снова заговорил, и Элизабет резко его оборвала.
– Когда ты виделся с Джорджем? Когда он успел тебе сказать, что не будет ставить камень?
Это были первые слова, с которыми Элизабет действительно обратилась к Россу, и он услышал нотки гнева в ее голосе.
– Когда? О, в прошлый вторник я был в Труро, и Фрэнсис Бассет позвал меня обсудить строительство больницы.
Элизабет остановилась.
– Так вот значит что.
– Что? Что-то не так, Элизабет?
– А ты... Как ты думаешь, что не так?
– Что ж, между нами много чего произошло за эти годы, но неужели возникло что-то еще?
– Что-то еще? – засмеялась Элизабет. – Ничего, конечно же, ничего! Да откуда чему-то взяться?
Росса поразила резкость ее смеха.
– Я не понимаю.
– Да так, ничего. Пустяки. Разве что каждый раз, когда Джордж встречается с тобой, он превращается из разумного человека в неразумное существо, из доброго мужа в злобного, из... из...
Росс некоторое время молча переваривал услышанное.
– Мне жаль. Наше противостояние с годами не смягчилось. Должен признаться, недавно даже усилилось. В тот день я перемолвился с ним парой слов, и, как обычно, мы слегка повздорили, но ничего серьезного. С тех пор как ты вышла за него замуж и разделила с ним судьбу, я не хочу сделать или сказать что-либо, что могло бы испортить тебе жизнь или нарушить счастье, которым ты наверняка наслаждаешься.
Помимо его воли в последней фразе проскользнул укол.
Платье Элизабет белело в сумерках. Росс говорил именно то, что она предполагала, как же мало его изменили годы! Как будто он снова в Тренвите тринадцать лет назад и смотрит на девушку, так много для него значившую, от слова которой зависела вся его жизнь.
Они впервые говорили друг с другом с мая 1793 года. Тогда он слишком хорошо осознавал непростительность своего поступка и, возможно, еще менее простительное бездействие в последующий месяц. Росс знал, что Элизабет никогда его не простит, она ясно дала это понять во время короткой встречи в присутствии Джорджа. Росс не винил ее в этом, на ее месте он и сам бы чувствовал то же самое. И потому холодность он вполне ожидал. Но не ожидал этого гнева и срывающегося голоса. Это его испугало и потрясло. С возрастом сам он старался залатать трещины былой вражды.
– Но почему моя встреча с Джорджем сказалась на ваших отношениях? Я не говорил о тебе, даже не упоминал твое имя... Хотя погоди, как раз тогда я предположил, что мне стоит обсудить могильный камень тетушки Агаты с тобой. Но это было всего лишь предположение, которое тут же было отвергнуто. Неужели он еще ревнует к нашей былой привязанности?
– Да, ревнует! Потому что подозревает, к чему она привела!
– Но... как он?.. Ты о чем вообще?
– А ты как думаешь?
Они уставились друг на друга.
– Я не знаю. Что было, то давно прошло.
– Нет, если он подозревает, что Валентин – не его ребенок!
Этого ей не следовало говорить никому. Она даже себе боялась в этом признаваться.
– Боже мой! – охнул Росс. – Святые угодники!
– Думаешь, Богу есть до этого дело?
Над побережьем уже сгустилась темнота, но над морем небо еще светилось.
– А это так? – спросил Росс.
– Что?
– Он сын Джорджа?
– Не могу сказать.
– То есть не скажешь.
– Не скажу.
– Элизабет...
– А теперь я пойду.
Она двинулась дальше, но Росс схватил ее за руку и задержал.
– Лучше бы ты умер, Росс, – сказала она, выдернув руку.
Росс ошарашенно уставился вслед быстро удаляющейся Элизабет. Потом побежал за ней и снова схватил за руку. Элизабет дернулась изо всех сил, но Росс держал ее крепко.
– Элизабет!
– Отпусти меня! Или ты всё такой же насильник?
Росс выпустил ее руку.
– Выслушай меня!
– И что ты можешь сказать?
– Очень многое! Но всё же кое-чего я сказать не могу.
– Почему? Ты еще и трус?
Росс никогда не видел ее такой, ничего похожего. Элизабет всегда была сдержанной, кроме единственного случая, когда он разрушил эту сдержанность. Но сейчас всё было по-другому, эта разъедающая истерика и ненависть. Ненависть к нему.
– Да, я трус, дорогая. Я не хочу копаться в воспоминаниях всех пятнадцати лет. Это принесет тебе еще больше боли, и я уверен, что все равно не смогу тебя убедить. Три года назад я, безусловно, нанес тебе страшное оскорбление, которое ты никогда не сможешь забыть и простить. Я лишь прошу тебя успокоиться и обдумать всё то, что привело к моему тогдашнему визиту. До того момента оскорбили не только тебя.
– Ты хочешь сказать...
– Да, именно так. Я не оправдываю себя, но просто прошу тебя подумать о том, что произошло за десять лет до этого. Разве не трагично, что прекрасная женщина, которая не смогла принять решение, тем самым разрушила жизнь всем нам?
Элизабет хотела было заговорить, но промолчала. Ее волосы и платье белели в темноте, но лицо невозможно было разглядеть. Она медленно развернулась и пошла дальше. Они оказались уже у ворот Тренвита.
– Но всё это в прошлом, – сказал Росс. – Даже с тех пор как я тебя обидел, прошло три года. Но меня поразило твое поведение. – Он замолчал, подбирая слова. – Откуда он мог узнать?
– Я решила, что ты ему намекнул...
– Боже всемогущий, да ты меня чудовищем что ли считаешь?!
– Почему бы и нет, раз ты так тогда поступил.
– Только потому, что любил тебя. Ты была любовью всей моей жизни. Любовь не может превратиться в такую ненависть.
Элизабет молчала. А потом произнесла уже немного другим тоном, как будто наконец-то слова Росса возымели действие:
– Значит, ему сказал кто-то еще.
– Но кто?
– Демельза?
– Конечно, она знала. Это чуть не разрушило наш брак, но рана затянулась. Она бы не стала ничего говорить, никому. Ей... ей слишком больно было об этом говорить.
Они сделали еще несколько шагов.
– Он вел себя так же, когда родился Валентин?
– Джордж? Нет.
– Он был убежден, что ребенок родился недоношенным?
– Я не говорила, что Валентин не его сын. Я лишь говорю, что Джордж это подозревает.
– Ну ладно. Значит, он что-то узнал совсем недавно или получил основания для подозрений.
– Ох, да какой смысл это обсуждать? – устало произнесла Элизабет. – Наш брак разрушен. Если ты хотел всё разрушить, то тебе удалось.
Но она не смогла увести разговор в сторону.
– Кто был в доме той ночью? Джеффри Чарльз? Он громко храпел в башне. Тетушка Агата? Она почти не вставала с постели. Таббы?
– Несколько месяцев назад Джордж встречался с Таббом, – неохотно призналась Элизабет. – Он об этом упоминал.
Росс покачал головой.
– Но как это может быть Табб? В те дни ты жаловалась, что он никогда не ложится спать трезвым. И я вошел не через дверь, как ты знаешь.
– Как дьявол, – сказала Элизабет. – Ты выглядел, как дьявол.
– Но после первого шока ты обращалась со мной не как с дьяволом.
Росс не хотел этого говорить, но она его спровоцировала.
– Благодарю, Росс. Мне следовало ожидать подобной издевки.
– Возможно. Возможно. Но теперь мы встретились через столько лет. И я не вижу, где тут конец или начало.
– Это конец. Ступай своей дорогой.
Они уже дошли до калитки.
– Эта встреча меня сама по себе поразила, Элизабет, но твои слова просто ошеломили. И как мы можем сейчас расстаться? Нужно еще столько сказать. Задержись хотя бы на пять минут.
– Даже пять лет ничего не изменят. Всё кончено.
– Я не пытаюсь возродить былые чувства. Я просто хочу как-то осознать то, что ты мне сказала... Ты совершенно уверена, что Джордж подозревает?
– А как еще объяснить его отношение к сыну?
– Он странный человек, подверженный переменам настроения, и это может создать ложное впечатление. Вполне естественно, что ты опасаешься...
– Из-за угрызений совести, хочешь сказать?
– Ничего подобного, потому что виноват только я.
– Как великодушно!
– Как пожелаешь, – произнес Росс с легким раздражением. – Но скажи, что вселяет в тебя такую уверенность?
Несколько секунд они молчали, и стало так тихо, что рядом, почти между ними, пролетела сова, и Элизабет пришлось поднять руку и прикрыть лицо.
– Когда родился Валентин, Джордж не мог от него оторваться. Обожал его, беспрерывно говорил о его будущем, образовании и наследстве. Но с прошлого сентября всё изменилось. У него и впрямь переменчивое настроение, но из-за этого он мог в крайнем случае не зайти в детскую пару дней. Но после встречи с тобой я принесла Валентина в кабинет Джорджа, а он даже не оторвал взгляда от стола.
Росс нахмурился, глядя в темноту и обдумывая слова Элизабет.
– Боже ты мой, мы сами вырыли себе яму!
– А какую яму вырыли для Валентина... А теперь прошу, дай мне пройти.
– Элизабет...
– Прошу тебя, Росс. Мне нехорошо.
– Нет, подожди. Разве мы ничего не можем сделать?
– Что, например?
Он замолчал.
– В крайнем случае ты можешь поговорить с ним открыто.
– Поговорить с ним?
– Да. Это лучше, чем неизвестность.
Элизабет натужно засмеялась.
– Какое благородное предложение! Может, ты сам желаешь с ним поговорить?
– Нет, потому что я бы его убил или он меня, а это тебе не поможет. Я не говорю, что ты должна сказать ему правду. Но брось ему вызов – спроси о том, что он подозревает, а потом отрицай это.
– То есть солгать ему.
– Если это необходимо. Если не сумеешь найти способ отрицать, то можешь отрицать не так прямо. Но я не знаю, в чем правда. Возможно, и ты не знаешь. Или знаешь, но лишь ты одна. У него нет доказательств, потому что их не может быть. Если кто и знает, кто отец Валентина, то только ты. А что касается остального, того, что случилось между нами, то это тоже знаем лишь мы. Всё остальное – домыслы, подозрения и слухи. Что такое он мог услышать в сентябре, чтобы потерять спокойствие? Ты говоришь, его настроение переменчиво. Это значит, он не вполне уверен, просто кто-то нашептал ему дурное, и он не может этого забыть. Лишь ты можешь его освободить.
– Как смело ты решаешь проблемы. Мне следовало сразу обратиться к тебе.
Росс не поддался на провокацию.
– Ничего я не решаю, дорогая, но думаю, что тебе придется. Я знаком с Джорджем двадцать пять лет. А ты – пятнадцать. И я точно знаю, что ты преуменьшаешь свои способности. Развей его подозрения. Возможно, ты всё преувеличила из страха. Но ты – тот самый человек, возможно единственный, которому нет нужды и причин его бояться.
– Почему?
– Потому что в его глазах ты по-прежнему драгоценность, как и в глазах многих мужчин, и он не хочет тебя потерять. В этом он весьма пылок... Поверь, я его знаю, он сделает что угодно, лишь бы тебя удержать, лишь бы ты его любила и не смотрела ни на кого другого. Он желал этого с тех пор, как впервые тебя увидел, я понял это, как только заметил, как он на тебя смотрит. Но я и предполагать не мог, что у него появится шанс. Как и он.
– Как и я, – сказала Элизабет.
– Да...
В густой черноте деревьев заухала сова.
Росс не был уверен, но ему показалось, что гнев Элизабет немного поутих.
– Теперь ты представляешь, что я почувствовал, когда узнал, что он будет тобой обладать?
– Ты не оставил мне в этом сомнений.
– Я поступил гнусно, но до сегодняшнего дня об этом не сожалел.
– Я почти сразу же поняла, что ты намерен сделать.
– И ты ошиблась. Но я не мог к тебе вернуться... и сломать еще чью-то жизнь.
– Тебе следовало подумать об этом заранее.
– Я обезумел, обезумел от ревности. Не так-то просто урезонить мужчину, видящего, что женщина, которую он любил всю жизнь, выходит замуж за того, кого он всю жизнь ненавидел.
Элизабет посмотрела на Росса. Даже в темноте он заметил ее изучающий взгляд.
– Я много дурного о тебе думала, Росс, но никогда не подозревала в неискренности.
– А сейчас подозреваешь?
Она попыталась уклониться от того, что вдруг стало между ними зарождаться.
– Неужели ты искренне пытаешься спасти брак, который так пытался разрушить?
– Вовсе нет. Просто теперь нужно думать и еще об одном человеке.
– И твою совесть успокоит, если...
– Боже, да речь вообще не о моей совести! Речь о твоей жизни и жизни твоего сына. – Росс помолчал. – Я ведь правильно понял, что ты не хочешь, чтобы твой брак с Джорджем развалился?
– Он уже разваливается.
– Но ты, похоже, хочешь его спасти.
Элизабет задумалась.
– Да... Я хочу его спасти.
– Но прежде всего ты должна спасти Валентина. Он заслуживает того, чтобы за него побороться.
Росс заметил, как Элизабет окаменела.
– Думаешь, я не готова бороться?
– Как бы то ни было, – резко сказал Росс, – он твой сын. Надеюсь, что он сын Джорджа. Мне не хотелось бы подкидывать в гнездо Уорлегганов кукушонка, который унаследует их состояние. Но он твой сын, а значит, не должен расти в атмосфере подозрений... И еще, Элизабет...
– Что?
– Раз уж так случилось... Значит, ты должна родить Джорджу еще одного ребенка.
– Что ты пытаешься сказать?
– Разве ребенок, по поводу которого ни у кого не возникнет сомнений, не скрепит брак?
– Он не изменит прошлого.
– Но может изменить. Если ты придумаешь... – Росс снова умолк.
– Говори.
– Женщины часто путаются, когда зачали ребенка. Возможно, так произошло с Валентином, а может, и нет. Но пусть и в следующий раз возникнет путаница, только намеренная. Еще один семимесячный ребенок убедит Джорджа, как ничто другое.
Элизабет стала разглядывать свой рукав.
– Я думаю... Ты не мог бы снять с меня это?
То ли майский жук, то ли хрущ сел на кружево ее рукава. Безобидное насекомое, но крупное, а женщины часто боятся, что жук попадет в прическу. Росс взял ее за руку и резким движением попытался стряхнуть жука, но тот вцепился в ткань. Тогда Россу пришлось схватить жирное насекомое пальцами и выкинуть.
Жук беспомощно зажужжал в темной траве, пытаясь снова подняться в воздух.
– Благодарю, – сказала Элизабет. – А теперь прощай.
Росс не отпустил ее руку, хотя Элизабет хотела ее выдернуть. Он мягко притянул Элизабет к себе и покрыл ее лицо поцелуями. В этот раз – никакого насилия, просто несколько легких и любящих поцелуев, едва касаясь щек – поцелуев, слишком чувственных для братских, но слишком нежных, чтобы их отвергли.
– Прощай, – ответил Росс. – Моя дорогая.
