Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"
Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)
Во вторник они покинули пляж уже после часа дня. И сразу же погребли назад.
В лодке Хью сказал:
– Ты не приглашала меня на обед, но я и не останусь. Если вернется Росс, я буду смущаться, да и по правде говоря, сейчас я хочу побыть один.
– Твой грум, наверное, устал ждать.
– Это я устал ждать... Когда я снова тебя увижу?
– Думаю, очень нескоро.
– Нескоро – может быть слишком долго для меня.
– Ты поедешь домой?
– В Дорсет? Не знаю. Дядя считает, что вскоре предстоят выборы, и хочет предложить мне баллотироваться от Труро.
– Но твой... Он же ведь не знает?
– Пока нет. В любом случае, если выборы состоятся нынешним летом, я, несомненно, смогу обмануть выборщиков. И подозреваю, что в парламенте и прежде бывали слепые члены.
– Не говори так.
– Что ж, рано или поздно это придется сказать.
– А ты не можешь носить очки? Я так и не поняла, насколько хорошо ты видишь.
– Сегодня я видел достаточно.
– Хью, пожалуйста, не говори со мной так... Когда мы сойдем на берег, надеюсь, мне не придется просить тебя не говорить со мной так.
– Тебе не придется меня просить, Демельза. Любимая, мои слова не принесут тебе вреда. Уверяю.
Они причалили к берегу, и невозмутимый грум, сидевший в тени утесов, подошел, чтобы помочь втащить лодку в пещеру. Они поднялись вверх по узкой долине к дому, разговаривая о тюленях и прочих мелочах, и Хью отказался войти, а стоял в дверях, продолжая болтать, пока не привели лошадей, и всадники поскакали вверх по долине. Хью не помахал на прощание, но повернулся и долго смотрел на Демельзу, словно пытаясь запечатлеть в памяти то, что он может уже и не увидеть.
Она отвернулась от окна спальни и посмотрела на такую знакомую комнату. Длинные тиковые балки на потолке, новые портьеры из зеленого бархата над дверью, подушки из розового фая на широком подоконнике, дверь гардероба слегка приоткрыта, и оттуда выглядывает край зеленого платья, напоминая о тайной вине, темная голова Росса и его спокойное дыхание. «Любимая, мои слова не принесут тебе вреда». Но что насчет твоих писем? В том обществе, где рос Хью, письма, вероятно, лакей приносил к завтраку на подносе, и все были слишком хорошо воспитаны, чтобы даже спросить, от кого оно, не говоря уже о том, чтобы посмотреть содержимое. В Нампаре же между ними установились такие теплые дружеские отношения, что Росс всегда кидал жене свои письма, чтобы она их прочла, как и она в тех редких случаях, когда получала письмо, машинально делала то же самое.
Но приложенное к последнему письму стихотворение было действительно опасным. Отзывчивое тело, нежный стан. Наш негасимый страсти ураган. И губ ее ответ – хмельной дурман. Боже! Неудивительно, что она дрожит этим теплым вечером!
Этот листок бумаги следовало немедленно порвать. Это просто пороховая бочка, ожидающая случайной вспышки. Но несмотря на всю свою осмотрительность, она не могла заставить себя уничтожить стихи. Как бы мало ни значил этот эпизод в грядущем, стихи кое-что значили. Они кое-что значили для нее, и она не хотела это терять. И поэтому она спрятала листок вместе с другими стихами в замшевую сумку, которую она много лет назад обнаружила в библиотеке. Там он будет в безопасности, как казалось Демельзе, никто не дотрагивается до этого ящика помимо нее.
Она снова легла в постель. На мгновение ей показалось, что, возможно, она слишком легко поддалась на романтические уговоры Хью. Как он говорил? Отдавая любовь, ты не уменьшаешь ее. Нежность не сродни деньгам – чем больше ты даешь, тем больше получаешь от других. Возможно, в этих словах помимо поэтичности был и здравый смысл. Конечно же, он там был, раз смог пересилить верность, инстинкт собственника, ревность и доверие.
Но как такое возможно? Что, если бы Росс провел ночь с Элизабет? Что, если его рассказ об аресте шахтеров – ложь, и он провел ночь в объятьях Элизабет? Как бы она себя чувствовала в таком случае? Неужели любовь к ней Росса лишь увеличилась из-за того, что он имел близость с другой женщиной? Любовь лишь приумножает, но никогда не разрушает. Нежность не сродни деньгам. Но и не сродни доверию, Хью, не сродни доверию. Как и верности. Если их отдать, то навеки их потеряешь, Хью. Хотя они лишь часть любви, но жизненно важная часть, они накапливаются и умножаются за многие годы, вырастают в любви, защищают ее, добавляют ей силу и новый вкус. Стоит их отдать, и они исчезнут навсегда...
Демельза отдернула тонкую простыню и скользнула ближе к Россу, очень осторожно, чтобы его не разбудить. Она лежала на спине с открытыми глазами, уставившись в полутемный потолок. Потом Росс шевельнулся, словно почувствовав, что Демельза уходила и вернулась. Он не обнял ее, но спросонья накрыл ее руку своей ладонью.
Глава вторая
Тридцать пять участников беспорядков, представшие перед местным судом, отделались легким наказанием, все знали, что судей больше волнуют зачинщики, чем те, кого они повели за собой. Пятнадцать остальных ждал суд в Бодмине. Среди них было несколько друзей Сэма и Дрейка из Иллагана. Братья обсуждали это как-то вечером, когда вместе шли в Сол посмотреть на первый улов сардин.
Улов сардин уже пять лет был плохим, и сейчас все надеялись на то, что жаркое лето и теплые воды принесут этим берегам богатую добычу. В то утро сети вытянули рано, но до сих пор шла работа по сортировке, и братья, как и многие вокруг, надеялись поживиться дешевой рыбой. Солнце зашло уже час назад. На берегу толпились люди – смотрели, помогали и сплетничали.
Когда улов вытаскивали на берег в корзинах, наполненных из сетей, обычно рыбу переваливали в тачки и отвозили вверх по склону в погреб – на самом деле просто большой сарай, а вовсе не погреб, и там женщины сортировали рыбу по размеру. Поврежденную отбрасывали в сторону, чтобы продать по дешевке желающим, а излишки сваливали в кучу вместе с лишней солью и продавали фермерам по семь или восемь шиллингов за телегу как удобрение для полей.
Хорошую рыбу складывали слоями на полу другие женщины, они работали быстро, но точно, каждая рыбина головой к голове, каждый слой присыпали солью, перед тем как добавлять новый. В группе работали по три человека – одна женщина сортировала рыбу, другая складывала, а девочка или мальчик приносили соль и занимались другой подручной работой. Такая группа могла справиться за световой день с семью-восемью тысячами рыбин.
К тому времени как прибыли Карны, большая часть работы уже была сделана, и рыбины лежали ровной стеночкой в пять футов высотой по всей длине погреба. Их сложили так аккуратно, несмотря на очевидную разницу в размерах, что можно было пересчитать. Конечно, работа на этом только начиналась. Рыба останется в таком виде на месяц, пока из нее не стечет жир и она не просолится. Затем ее разберут, промоют и затолкают в бочки, примерно по две с половиной тысячи рыбин в каждую, оставят еще на восемь дней, чтобы через отверстия стек остаток масла, а потом запечатают.
Не считая работы, стоимость соли и всего необходимого выходила по тринадцать или четырнадцать шиллингов на бочку, а в середине сентября такую бочку весом около пяти центнеров [15]15
Английский центнер, равный 50,8 кг.
[Закрыть], продадут по сорок шиллингов. Такова была цена в обычные годы. В обычные годы четверть улова экспортировали в Средиземноморье. Теперь средиземноморские порты были закрыты для английских судов, и никто не знал, что будет дальше.
Но всё равно будет какая-никакая прибыль и пища – из той рыбы, что не соответствует требованиям стандартов. Вокруг толпились бедняки, ожидая конца дня. В сумерках, когда всё завершится, рыбаки выбросят последние несколько сотен поврежденных рыбин.
Сэм с удовлетворением заметил, что на разборке рыбы работают Мэри Трегирлс и один из ее детей. Теперь в ее кармане появятся деньги на всю семью, включая обидчивого Лобба, чтобы вывести семью из той бездны нищеты, в которой она пребывала.
Дрейк покупал мешок поврежденных сардин у рыбака. Торговались с добродушным подшучиванием, и Сэм порадовался, услышав смех Дрейка, который давно уже не звучал. После визита к миссис Уорлегган в Труро неприятности прекратились. Больше никто не мешал ему во время работы, никто не отпугивал клиентов и не ломал изгородь. Какое облегчение! Вопреки ожиданиям Сэма, визит пошел на пользу. Лишь ручей на ферме выше по склону так и остался перегороженным, и в засуху воды не хватало. Но Сэм посоветовал Дрейку ничего больше не предпринимать. Аккуратно расходовать воду из колодца, используя ее многократно, и тогда он справится. Сосед был в своем праве отвести ручей.
Когда солнце бросило последние огненные стрелы на края утесов, братья пошли вверх по холму домой, каждый с мешком. Люди вокруг болтали и смеялись, а другие сновали по дороге с грузом. Сэм увидел четырех человек, идущих мимо последних приличных коттеджей, а дорога стала такой узкой, что с ними невозможно было не встретиться нос к носу. Толли Трегирлс, Эмма Трегирлс, Салли Треготнан, она же Салли-забери-покрепче, и Том Харри. Том и Толли несли в руках кружки с ромом.
Увидев Сэма и Дрейка, Том Харри что-то сказал, и все засмеялись. Братья собирались пройти мимо, но Толли остановил их, вытянув руку с крюком.
– А, это ж Питер, он-то мне и нужен. Он-то мне и нужен. Надеюсь, ты крепкий парень и подойдешь для той работенки, что у меня на уме.
– Сэм, – сказал Сэм.
– Сэм. Ну да, память и меня дырявая, как решето. В одно ухо влетает, а в другое вылетает...
– Дрейк Карн, – буркнул Том Харри, метнувшись к Дрейку. – Что это с твоей рожей, а? А с бровью что стряслось?
Он взглянул на Эмму в поисках ее одобрения, и она засмеялась, но как-то принужденно. Солнце позолотило ее волосы.
Позади четверки шли еще несколько человек, включая Джаку Хобблина, Пола Дэниэла, его кузена Неда Ботрелла и одного из братьев Карноу. Они все сидели в пивнушке Салли и решили взглянуть на улов сардин до наступления темноты.
– Закрылась! – крикнула вдова Треготнан выглянувшей из окна женщине. – Видала, я закрылась! У меня выходной, ясно? И выгнала всех этих пьяниц, пока еще на ногах держатся! – она добродушно рассмеялась.
– Ну ладно, Питер, – сказал Толли. – Тьфу ты, Сэм то есть. Сэм, мой мальчик. Я организую игры на ярмарке в Соле, она будет в четверг на следующей неделе. А ты же был борцом. Думаю, ты можешь мне пригодиться. За денежный приз! Я предлагаю денежный приз и всё такое. Шесть ребят примут участие, некоторые из Сент-Агнесс, и еще братья Бреге из Марасанвоса. А твой младший тоже борец, да?
– Если ты обо мне, – ответил Дрейк, – то я говорю «нет».
– Только убегать умеешь, да, малец? – спросил Том Харри. – Только иногда тебя ловят и дают пинка!
– Оставь его в покое, – вмешалась Эмма. – Отстань от него, тупой верзила! – и она отпихнула Тома в сторону. – Как там старый добрый проповедник? – обратилась она к Сэму. – Много молился в последнее время?
– Каждый день, – ответил тот. – За тебя. И за всех. Но в особенности за тебя.
Салли-забери-покрепче снова громко захохотала. Она была крепко сбитой и добродушной женщиной сорока пяти лет и дружила с Эммой. Они принадлежали к одному типу. Это сблизило Эмму с отцом, и она научилась его выносить.
– Эй, ты о чем это? – Том Харри двинулся ближе к Сэму. – Молился за нее? Я не позволю вонючим методистам блеять свои молитвы за мою девушку! А ну, иди-ка сюда...
– Отвянь! – снова сказала Эмма, на сей раз потянув его к себе. Она тоже выпила пару стаканов и была в том же приподнятом настроении, что и Салли. – Я ничья девушка, заруби себе на носу! Не кипятись, Том. Такой отличный вечер, и мы идем смотреть на улов сардин. Целый мешок набрал, да, Сэм? Дай-ка взглянуть.
Сэм открыл мешок, и несколько человек уставились внутрь, хохоча и толкаясь.
– Шар Нэнфан тоже набрала немного днем, – сказал Нед Ботрелл, – но куда хуже. Так ты борец, Сэм?
Нед был самым трезвым из всех и лучше держался на ногах. Он недавно присоединился к пастве Сэма, и Сэм гордился тем, что его привлек.
– Неа, уже давно не борюсь, – ответил Сэм. – Много лет как.
– Ну давай, – сказал Пол Дэниэл. – Я вроде видал тебя разок в Блэкуотере. Помню-помню. Ты смелый парень. Он же борец, да, Дрейк?
– Спорим, он и забыл, как это делается, – хмыкнула Эмма, и в ее глазах мелькнул огонек. – Только молится за потерянные души вроде моей. Устал от этого небось, да, Сэм?
– Вот о чем я подумал, – рявкнул Толли, перекрикивая болтовню. – Вот о чем я подумал...
И он судорожно закашлялся, согнувшись в три погибели.
– Ну, ну, милый, – сказала Салли Треготнан, похлопав его по спине. – Будет, будет, старый петушок, сплюнь-ка. Ты слишком быстро глотнул выпивку, вот в чем дело.
– Мы предоставили Толли организовать игры, – объяснил Сэму Нед Ботрелл. – Когда-то он сам побеждал в схватках, до того как руку потерял. Надеемся хорошо повеселиться. Это ж для церкви, знаешь ли. Она же не возражает против веселья, правда?
– Да, – согласился Сэм. – Пока ты славишь Господа через работу или веселье. Но самая большая радость, Нед, это спасение души через очищение от грехов.
– Ага, – встрял Пол Дэниэл, его Сэму обратить в свою веру не удалось, – я тебя видал в Блэкуотере. Года четыре или пять назад. Тебе сколько годков-то, Сэм?
– Двадцать пять.
– Значит, тогда тебе было не больше двадцати. Кажись...
– Вот о чем я подумал, – выкрикнул Толли, заглатывая воздух. – Хочу устроить такую ярмарку, какую тут не видали прежде. Как насчет схватки, Сэм? И ты, Дрейк. Чем больше народу, тем веселее. И ты, Том, и ты, Нед. Чем больше...
– Я-то в любом случае борюсь, – мрачно ухмыльнулся Том. – И с тобой поборюсь, да, Эмма?
– Да пошел ты! Ну и денек будет...
– Нам пора, – сказал Сэм Дрейку. – У меня вечером собрание.
– Эй, ты, – сказал Том, отодвигая Эмму. – Как насчет тебя, сосунок? Не умеешь драться-то, да? Боишься в штаны нассать? Боишься, что тебе кишки выпустят, да?
– Я боюсь с тобой драться, только когда вас трое против одного, – ответил Дрейк.
Том побагровел, дернулся к Дрейку, но на его пути встали Сэм и Нед, на несколько секунд возникла шумная потасовка. Когда клубок тел распался, Том проорал, что он разделается с крысенышем Карном даже одной рукой и переломит его об колено. Обе женщины тоже приняли участие в стычке, и лишь Дрейк не сдвинулся с места и смотрел на драку с серьезным лицом.
Через некоторое время он обнаружил, что Толли Трегирлс уставился на него. Из-за сплюснутого носа и неровного шрама он выглядел как актер на карнавале в роли дьявола.
– Не хотел тебя обидеть, Карн-младший. Наш Том слишком вспыльчив, это точно, но давай без обид. Ты хочешь драться в четверг? Или в гонках участвовать? Похоже, ты предпочитаешь гонки.
– Нет, – ответил Дрейк. – Я не в настроении веселиться.
Том Харри и Сэм глядели друг на друга. Эмма держала Харри за руку, хотя сложно сказать для чего – чтобы удержать его или чтобы самой не упасть.
– Как насчет нашего поединка, а? – спросил Харри. – Поборемся. По-честному. Если твой сопляк-брат не хочет драться, то как насчет нас с тобой? Если ты хочешь, чтобы я держался подальше от твоего братца.
– Если я буду с тобой драться, парень, то точно не на ярмарке, – сказал Дрейк.
– Нет, брат, – возразил Сэм. – Забудь об этих бессмысленных ссорах. Добра это не принесет. Но я надеюсь, что даже если и так...
– Я готов по-всякому с тобой подраться! – проревел Харри Дрейку с ухмылкой. – На кулаках, на палках, на ножах.
– Тихо, тихо! – Эмма поднесла пальцы к его губам и взвизгнула, когда Том игриво их укусил. – Почему бы тебе не побороться с ним, Сэм, покажи свое мастерство! Задай ему! Эй, ты укусил мои пальцы! Дерись с ним, Сэм! Ну, в смысле на ярмарке, с судьей и всё такое. Всё как положено и по-честному.
– Идем, Дрейк, – сказал Сэм, двинувшись вверх по склону.
Том Харри попытался обнять Эмму, но она отпихнула его и освободилась, и Том качнулся назад, на Дэниэла, тот ругнулся на него за то, что наступил на ногу.
– Точно! – сказал Толли. – Именно так! Специальный матч, а? Всё честь по чести. Гинея победителю. Как тебе, Сэм? Гинея на молельный дом, если победишь? Сам посуди...
– А я ставлю шиллинг на Сэма! – рявкнул Нед Ботрелл, накануне поругавшийся с братьями Харри. – Для ровного счета. Давай, Сэм. Мы все придем посмотреть, как ты положишь его на лопатки!
– Да, давай, Сэм, – добавил Дэниэл. – Для разнообразия. Проповедник-борец!
– Гинея победителю! – выкрикнула Салли. – Нет, пусть будет две гинеи!
Тропа была узкой, а народу сновало туда-сюда много, и теперь собралась толпа человек в тридцать, другие тоже стали поддерживать идею матча. В этом энтузиазме объединились два мотива: во-первых, поединок борцов, в котором преобладала личная вражда, всегда вызывал интерес, а во-вторых, Том Харри, вопреки всем своим попыткам наладить отношения с деревенскими жителями, вызывал почти такую же неприязнь, как и его брат, и приветствовалась любая попытка поставить его на место.
Сэму, однако, было на это наплевать. Улыбнувшись своей тонкой серьезной улыбкой, он объяснил, что отныне насилие – не его путь, даже насилие в спорте. Пусть другие веселятся, Господь избрал его, пусть и незаслуженно, чтобы стать свидетелем славы Божией и с утра до вечера трудиться над спасением душ человеческих.
Эмма, вырвавшаяся из тисков Тома, прервала эту импровизированную проповедь. Она стояла прямо напротив Сэма, ее волосы растрепались, и выкрикнула ему в лицо:
– Как насчет моей души?
Сэм улыбнулся, хотя его взгляд внезапно потух.
– Твоей, Эмма? Я только что сказал, что каждый вечер молюсь за нее.
– И что мне от этого проку? – спросила Эмма, и все засмеялись. – Мне ничуть не стало лучше. Честно, Сэм. Что-то тут не так. Если полировать душу каждый вечер, я должна бы уже сиять, как дверная ручка. Никакого проку.
Все снова засмеялись.
– Сестра, ты должна прийти на наше собрание. Тогда мы помолимся вместе.
– Может, и приду, – ответила она, – если ты его побьешь! – она ткнула пальцем в Харри. Тот поморщился.
– Сестра, – сказал Сэм. – Прости, но это не предмет для шуток. Если мои слова добрались до твоего сердца, это дело другое...
– Ах, – вздохнула Эмма. – А я-то думала, ты всерьез. Я думала, ты хочешь меня спасти.
– Хочу. И ты это знаешь. Это мое самое заветное желание.
– Ладно, – сказала она, положив руки на бедра. – Дерись с этим крепышом и побей его на ярмарке в четверг, и я приду на твои собрания!
Отовсюду донесся смех, а кто-то заулюлюкал. Дрейк взял Сэма под руку и тянул его за собой. Но несмотря на смех окружающих, два человека сейчас бросили друг другу вызов.
– Серьезно? – спросил Сэм.
Эмма кивнула.
– Серьезно.
– Это говорит вино, – покачал головой он.
– Я это говорю! – сказала Эмма. – Проклятье.
– Эй, слышь, – встрял Том Харри. – А если выиграю я? Ты выйдешь за меня?
– Может быть, – ответила Эмма. – А может и нет. Это твоя забота.
– Идем, Сэм, – настаивал Дрейк. – Идем.
– Специальный матч, а? – вскричал Толли. – Победитель получит мою дочь!
Раздался очередной взрыв хохота.
– И долго? – спросил Сэм.
– Что долго? – спросила Эмма.
– И долго ты будешь посещать собрания?
– Если ты победишь. Думаешь, ты победишь, да?
– Возможно.
– Пусть даже не надеется, – буркнул Том Харри. – Я ему хребет сломаю.
– Ничего подобного, если я буду судьей, – возразил Толли. – Если я буду судьей, всё будет честь по чести и как положено. Честный поединок и никак иначе.
– Три месяца, – сказал Сэм.
– Эй, перестань! – фыркнула Эмма. – Три месяца! Это пожизненный срок!
– Не меньше, – заявил Сэм. – Нет смысла в меньшем сроке. Ты должна научиться молитвам.
Эмма засмеялась.
– Святые угодники! Похоже, это больше, чем я смогу переварить!
Кто-то крикнул:
– Давай, деваха, сдавайся!
– Ну ладно, – сказал Сэм. – Это была твоя идея. Если хочешь пойти на попятную, то и я тоже.
– Нет! – поспешно возразила Эмма, вспыхнув. – Три месяца – так три месяца. Но не забудь, что сначала тебе нужно победить!
– Ура! – прокричал Толли. – А теперь не уходи, Сэм. И ты не уходи, Том. О поединке договорились, но теперь нужно обсудить детали!
II
Пятнадцать зачинщиков беспорядков предстали перед судом в Бодмине. Пятерых признали невиновными и отпустили. Десятерых признали виновными и приговорили – троих к тюремному заключению, четверых к высылке и троих к повешению. Эта новость потрясла деревенских жителей, но стало известно, что после слушаний лорд Данстанвилль перемолвился словечком с судьями, и те согласились, что и одна казнь возымеет должный эффект, двум же другим смертную казнь заменили высылкой, а в военное время это фактически означало отбывание срока на флоте.
Этими двумя оказались Уильям Сэмпсон по прозвищу Рози и Уильям Барнс. А умереть предстояло Джону Хоскину из Камборна по прозвищу Рисковый – он жестоко набросился на мельника Сэмюэля Филипса и ограбил дом на сорок шиллингов. Хоскин был старшим братом Питера Хоскина, напарника Сэма в Уил-Грейс, и Сэм припомнил тот день, когда он навещал это семейство с посланием от Питера, и с митинга протеста явились возбужденные Джон Хоскин и Рози Сэмпсон. И вот до чего их это довело.
На той неделе Росс поехал повидаться с бароном Данстанвиллем. Он хотел поговорить кое о чем и приехал около пяти, зная, что Бассет часто сидит в это время в своем кабинете, занимаясь делами поместья. Но сегодня Росса провели в столовую – обед еще не завершился, но дамы уже ушли. Там было шестеро мужчин, из них два незнакомца, двоих он едва знал, а также сам Бассет и Джордж Уорлегган.
Все уже прилично выпили, и Росс неохотно позволил убедить себя сесть на покинутое дамой место и выпить бокал бренди. Его представили всем присутствующим. Это были люди из центральной части страны, и лишь через несколько минут он понял, что это встреча членов парламента, которых контролирует Бассет: Томас Уоллас и Уильям Микс от Пенрина, Мэтью Монтагу и достопочтенный Роберт Стюарт от Трегони, Джордж от Труро. Всё встало на свои места, когда Бассет объяснил, что Питт распустил парламент и в сентябре предстоят выборы.
Джордж холодно кивнул Россу и больше не смотрел в его сторону, как и Росс на Джорджа, но разговор на парламентские темы продолжился, невзирая на появление Росса. Похоже, кто-то всеми силами пытался свалить Питта, и после многолетней службы тот хотел получить подтверждение своей власти и политики путем уверенной победы на выборах. Хотя многие виги отреклись от Фокса и поддерживали правительство, как, например, Бассет, имелась существенная оппозиция и усталость от войны, и потому положение Питта было сложным. Многие в стране действительно считали, что войну невозможно выиграть, учитывая, что половина армии в любой момент готова взбунтоваться, страна на грани голода, казна пуста, а вся Европа ополчилась против Англии. На всё это Питт отвечал: «Я не боюсь за Англию. Мы можем выстоять и до Судного дня». Но выглядел он усталым седым человеком.
– А что по поводу закона о помощи бедным? – спросил Росс. – Как он продвигается?
Бассет озадаченно посмотрел на него, словно не мог припомнить, а Джордж едва заметно улыбнулся.
– Вы о...
– О пенсионном фонде для стариков, займах для прихожан на покупку коровы, ремесленных школах...
– А-а-а... С ним покончено. Его отозвали, чтобы внести поправки, и вряд ли представят снова. Он наткнулся на сильное противостояние.
– С чьей стороны?
– О, всех облеченных властью людей, я полагаю. В особенности судей. Цели у закона были благие, но исполнение хромает, он бы погубил моральные устои общества. Против него возражал мистер Джереми Бентам, как и многие другие, знакомые с судебной практикой.
– Возможно, они недостаточно знакомы с состраданием.
Бассет поднял бровь.
– Не думаю, что сострадание или его отсутствие было основной причиной возражений. Но в любом случае финансовый кризис этого года сделал закон невыполнимым. Налоги и сборы и без того уже достаточно высоки. Сейчас главная цель – выиграть войну.
Росс поставил пустой бокал на засыпанный крошками стол.
– Я думал, что лучший способ помочь выиграть войну – это предотвратить недовольство дома.
– У нас есть способы предотвратить недовольство дома, – вставил Джордж.
Вскоре после этого обед закончился, и они вышли на террасу. Леди Бассет и другие дамы так и не появились. Росс извинился бы и уехал, если бы не стало очевидным, что остальные гости собираются сделать то же самое. Джордж довольно экспансивно для себя заговорил о спектаклях, которые смотрел в Лондоне, о пьесе «Мистер Кембл и миссис Джордан», о частных театрах Вестминстера и любительских постановках. Всё это, как подозревал Росс, предназначалось для его ушей. Прощаясь, Джордж сказал ему:
– Кстати, Росс, я тут узнал, что твой шурин участвует в состязании борцов против моего егеря.
Росс продолжал смотреть на зелень парка.
– Да, я знаю.
– Как неосторожно с его стороны, это еще мягко сказано. Том Харри – чемпион и завоевал множество призов.
– По его брюху можно заключить, что его лучшие дни давно миновали.
– Не думаю, что твой шурин будет такого же мнения.
– Посмотрим.
Это разговор привлек внимание остальных, и Росс объяснил, что на следующей неделе состоится местная ярмарка, и Сэм Карн, шахтер и шурин Росса (как указал мистер Уорлегган) дерется с Томом Харри, егерем, победитель будет признан по результатам трех раундов. Четверым парламентариям не из Корнуолла пришлось разъяснить правила и традиции соревнований. Уоллас заявил, что видел нечто подобное в Лондоне, пришлось убедить его в том, что это не так.
В разгар беседы Джордж сказал Россу:
– Так ты что же, думаешь, будто твой шурин-методист имеет шанс на победу?
Росс посмотрел на него.
– Надеюсь. Пришло время проучить твоего егеря.
– Наверное, ты даже поставишь деньги на победителя.
– Того самого, которого ты считаешь таким слабым?
– Если ты думаешь по-другому, то подкрепи свою точку зрения несколькими гинеями.
Все остальные внимательно прислушивались, не то в шутку, не то всерьез, но осознавая, какой оборот принимает разговор. Данстанвилль достал понюшку табака и нахмурился.
– Сколько ты предлагаешь? – спросил Росс.
– Сотню?
На мгновение Росс снова обратил взгляд на сад.
– Принимаю при одном условии.
– Вот как!
– Что проигравший отдаст деньги хозяину этого дома, чтобы он распорядился ими в пользу шахтеров.
– Умоляю, давайте на этом и порешим, – поспешно вмешался Бассет, вытирая нос платком. – Я отдам их новой больнице. – Он чихнул. – Как первый взнос!
Никто не стал бы в открытую оспаривать предложение Бассета, и они заключили пари. Общая беседа продолжалась еще минут десять, Джордж и Росс больше не сказали друг другу ни слова, и гости один за другим разъехались, осталось лишь трое местных. Потом Джордж неохотно послал за своей лошадью и тоже ускакал.
Бассет проводил его и сказал:
– Печально, что ваши соседские раздоры так и не утихли, но в этом случае мне от этого только польза.
– Но сплошное неудовольствие для обоих спорщиков, – ответил Росс.
– Почему же?
– Если победит Джордж, он не захочет отдавать выигрыш на благотворительность. А если выиграю я, то предпочел бы оказать прямую и немедленную помощь шахтерам, а не тратить деньги на непостроенную больницу.
Бассет улыбнулся.
– Какое счастье, что я уговорил вас обоих.
– Подозреваю, что гинеи вы получите от меня, но кто знает, всякое может случиться.
– Если соревнование неравное, то с его стороны было бесчестно вовлекать вас в пари.
– К счастью, как вы и сказали, пользу от этого получат шахтеры, хотя и в отдаленной перспективе. Для них это куда лучший исход, чем от наших действий три недели назад.
Данстанвилль поджал губы.
– Это два аспекта одной цели. Награда и помощь тем, кто заслуживает, репрессии и наказание для тех, кто решил взять закон в свои руки.
На солнце наползли редкие облака, но по-прежнему было тепло, и легкий ветерок приносил из сада под террасой запах роз.
– В принципе я согласен, что цель достойная, – сказал Росс. – Но на деле, в этом конкретном случае, сомневаюсь, что смерть человека может послужить какой-то цели.
– Хоскина? Ох, ну так решили. Как вы знаете, после суда мы тщательно обсудили этот вопрос и облегчили наказание двум другим. Это решение – результат тщательнейшего взвешивания фактов, мы посчитали, что можно проявить милосердие и сделать показательным примером лишь самого гнусного преступника из тех троих.
– Да... Да...
– Позор для доброго имени британского правосудия, что то преступление, за которое приговаривают человека, часто – лишь малая часть его проступков. Официально Хоскина казнят за то, что он вломился в дом и украл имущества на сорок шиллингов. Но на самом деле он многие годы известен как смутьян и всю жизнь устраивал проблемы. Недаром его прозвали Рисковым.
– Наверное, мне следовало обозначить, в чем мой интерес, – сказал Росс. – У Джона Хоскина есть брат Питер, он работает на моей шахте. Питер говорит, что его брат пусть и слишком горяч, но точно не злобен и до сих пор не совершал серьезных проступков. Возможно, брат несколько пристрастен, но думаю, что во время мятежей и беспорядков самые шумные – не обязательно самые худшие. Однако... – он замолчал, поскольку Бассет, казалось, готов был его прервать.
– Продолжайте.
– Я собирался сказать, что мой интерес к его судьбе более эгоистичный – я просто хочу спокойно спать по ночам.
– А как это может на вас повлиять?
– Вышло так, что именно я возглавлял констеблей, которых отправили в коттедж Хоскина.
На террасу вышла леди Данстанвилль, но муж жестом попросил ее удалиться.
– Мой дорогой Полдарк, у вас нет никаких оснований принимать это так близко к сердцу! Как, по-вашему, я себя чувствую? Приговор или снисхождение – все это совершенно несправедливо возложили на мои плечи в Бодмине. Это решение было для меня самым неприятным! Да и всё это дело – сплошные беспокойства и тревоги, и уверяю вас, это сказалось на том, как я сплю по ночам.
– Тогда почему бы нам обоим не облегчить совесть?
– Как?
– Написав петицию с просьбой о снисхождении к Хоскину. У нас есть еще пять дней. Лишь прошение с самого верха может возыметь эффект. Времени еще достаточно. Многих помиловали у подножия эшафота.
Они не сводили друг с друга глаз. Бассет снова поджал губы, но не заговорил.
– Сейчас трудные времена для милосердия, – сказал Росс, – я знаю. Не так давно многих повесили за мятеж на флоте, и вполне справедливо. Такие, как их зачинщик Паркер, могут болтать о свободе, но первыми установят еще более жесткие правила, чем те, от которых они клялись избавиться. Но сначала мятежи поднимали против невыносимых условий, и Адмиралтейство, во многом действующее довольно глупо, приняло мудрое решение, поступив с мятежниками мягко. Эти же беспорядки в Корнуолле не имеют ничего общего с поздними мятежами, а похожи на самые первые. Пустые желудки, потухшие очаги, больные жены и беспризорные дети – отличные советчики во время беспорядков. Не думаю, что Сэмпсон, Барнс или Хоскин хотели преступать закон. Они ожесточились не против нас с вами или других представителей власти. Они ожесточились против торговцев и мельников, жиреющих, пока остальные голодают. Помиловать одного осужденного – это не признак слабости, это убедит всех, что свершилось правосудие.
