Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"
Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)
– Он был вежлив. Не думаю, что он обиделся. Но он сказал нечто странное, Росс. Сказал, что хочет примириться с лордом Фалмутом.
Он долго молчал, тишину прерывало лишь мычание коровы на заднем дворе.
– Судя по тому, что сказал мне Фалмут, – ответил наконец Росс, – не думаю, что он готов к примирению. Но мысль интересная. А на каких же условиях? Что до меня и Джорджа, то хорошо бы иметь более дружеские отношения с соседом, но все мои попытки примирения, года три или четыре назад, не встретили энтузиазма, а проблемы с Дрейком в девяносто пятом году всколыхнули всё по новой. А кроме того...
– Кроме того?
Он поколебался, раздумывая, стоит ли упоминать встречу с Элизабет, и решил этого не делать.
– А кроме того, произошло нечто еще, весьма неприятное. Дрейк столкнулся с проблемами в мастерской Пэлли.
Демельза быстро подняла взгляд.
– Дрейк? Он мне не говорил.
– И мне тоже. Он не из таких. Но до меня дошли слухи. Его новую изгородь сломали. Кто-то отвел ручей, и теперь у него осталась только вода из колодца, а зимой он пересыхает. А у пары человек починенные им вещи ломались на следующий же день.
– И ты думаешь?..
– А кто же еще?
– Но почему? Это же такая мелочь! Даже Джордж не стал бы...
– Даже Джордж. Да.
– Он и так уже разрушил любовь Дрейка, чего ему еще надо?
– Думаю, Джеффри Чарльза снова стали часто видеть у Дрейка.
– У Дрейка что, холера?
– Нет... Просто родственные отношения с тобой, а значит, и со мной.
– И что мы можем сделать?
– Пока ничего. Возможно, всё закончится. Это настолько мелочно, что должно закончиться. Но кто знает, какие новые проблемы возникнут между мной и Джорджем.
Демельзе хотелось спросить Росса, зачем он встречался с Элизабет и какую новую чудовищную неприязнь и ревность это может породить. Неужели он снова посеял мрачные семена ненависти? Но она не смогла об этом заговорить. Не могла унизиться до того, чтобы спрашивать.
Позже тем вечером Демельза осталась в спальне одна и до прихода Росса взглянула на латинское изречение и перевод, который она записала под ним карандашом. «Что предопределено любовью, нельзя отринуть».
Эти несколько слов куда лучше и живее показали ей родителей Росса, чем любые его рассказы или оставшиеся в доме предметы. Грейс-Мэри, высокая и стройная, со смуглой кожей и темными волосами, всего в тридцать лет умирает, страдая от боли, в этом доме, а рядом с ней сидит в полумраке отец Росса. А когда ее не стало, когда она не могла больше взять его за руку, заговорить с ним или улыбнуться, когда ее похоронили в песчаной земле и Джошуа Полдарк остался один, он воздвиг надгробие и высек эти слова. Что предопределено любовью, нельзя отринуть. Демельзе казалось, что они говорят о любви больше, чем все стихи Хью Армитаджа.
Несправедливо это сравнивать, потому что Хью молод и страдал совсем по-другому. Но Джошуа, или неизвестный латинский поэт, выражали более глубокое страдание.
Глава шестая
– Могу я с вами поговорить? – спросила Ровелла, протиснувшись в дверь кабинета и закрыв ее за собой.
– Что? Что такое? – сердито рявкнул Оззи.
Уже две недели он не заходил в ее комнату и не говорил с ней, не считая необходимых формальностей. Дважды за это время он нарушал благословенное одиночество Морвенны, требуя положенное по праву, от чего, казалось, с такой готовностью отказался. Все вокруг его раздражали, при звуках его шагов слуги разбегались, как потревоженные насекомые, обе его дочери рыдали после отцовских выволочек, церковные служки обижались на резкость, мистер Оджерс получил желчное письмо, поскольку не отчитался о том, что сделано для исправления указанных ему недостатков.
Преподобный Уитворт находился в тупике, а он был не из тех, кто умеет прятать досаду, хотя в этом случае постарался скрыть ее причину. Теперь он холодно посмотрел на заслонившую ему вид фигуру. Никаких свидетельств ее состояния, пока что она выглядела еще более худой, чем прежде, даже лицо заострилось и вытянулось, длинное свободное платье болталось на плечах, как на вешалке. Оззи не мог понять, что соблазнительного он в ней нашел, это же просто ребенок-переросток с унылой физиономией: бледная, невзрачная, как брошенная кукла. Неужели это и впрямь произошло? Как он мог позволить себе настолько отвратительное, развратное поведение, он, приближающийся к среднему возрасту священник с безупречными характеристиками, и она, нелепая и недостойная девчонка? Или это был странный сладострастный сон? Глядя на нее сейчас, он не мог такого представить.
– Чего тебе? – спросил он.
– Я хотела просто сказать пару слов... Могу я сесть? Иногда я чувствую слабость.
Он махнул на кресло жестом скорее снисходительным, чем приглашающим. Все ночи Оззи проводил без сна – неслыханное дело – взвешивая стоящие перед ним возможности. Он долго размышлял о имеющихся в продаже снадобьях для избавления от нежелательных детей. (А если удалось бы избавиться и от матери, то для нее это стало бы счастливым избавлением от унижений и позора). Но было непросто, в особенности для священника, добраться до одного из этих притонов и купить подобную микстуру. Да и Ровеллу будет непросто убедить отправиться в такое место.
С другой стороны, он мог вообще ничего не делать, ничего не говорить и не обращать на девчонку внимания, пока она не скажет кому-то еще, а тогда с величайшим достоинством и жалостью к юной грешнице отрицать свое к этому отношение и ответственность. В конце концов, Ровелла каждый день уходила из дома. Кто может знать, чем она занималась? Или можно обвинить Альфреда. Хотя жаль терять хорошего лакея.
– Мне кажется, – сказала Ровелла, – мне кажется, викарий, что может быть... Возможно, я нашла выход.
Он перелистнул страницы счетной книги.
– О чем это ты?
– Ну... Если я выйду замуж...
Его сердце ёкнуло, но он постарался не изменить выражения лица.
– Каким это образом?
– Думаю, один молодой человек мог бы на мне жениться. По крайней мере, он показывал определенный интерес. Разумеется, точно я не знаю. Это лишь предположение, надежда...
– И кто он?
– Конечно, он ничего о нас не знает, о моем состоянии. Возможно, он меня отвергнет. Как поступило бы большинство мужчин... Не знаю, захочет ли он дать свою фамилию той... той...
Она запнулась, вытащила платок и вытерла длинный нос.
– Так кто же он?
– Артур Солвей.
– Кто, черт возьми... А, ты про того молодого человека из библиотеки...
– Да.
Разум Оззи заработал быстрее, чем когда бы то ни было.
– Но почему? Зачем ему на тебе жениться? Ты чем-то с ним занималась?
Ровелла посмотрела на него сквозь слезы.
– Ох, викарий, как вы можете так говорить?
– Но именно так я и говорю! – он встал и выпрямился во весь рост, его снова переполняла уверенность. – Этот... этот ребенок, которого ты носишь, наверняка его! А ну, говори! Скажи мне правду, Ровелла, как своему зятю и другу...
– Правда в том, – ответила Ровелла, что я ни разу не оставалась с ним после темноты или наедине, когда подобное могло бы случиться. Вы сами об этом позаботились! Постарались, чтобы я не могла надолго выйти.
Оззи вспыхнул, и некоторое время они переругивались. Он не мог не заметить ее решимости, скрытой под покорностью и беспокойством. Спор закончился, когда она спокойно сказала:
– Я не была ни с кем кроме вас, викарий, я ношу вашего ребенка и готова объявить это всему свету.
Повисла тишина. Оззи прошелся по кабинету и рухнул в кресло.
– Откуда ты знаешь, что он женится на тебе?
– Он просил моей руки на прошлой неделе.
– Боже мой!.. И что ты ответила?
– Я сказала, что не могу ответить без вашего согласия и согласия матушки. Еще я сказала, что ответ вряд ли будет положительным.
– Почему?
– Его социальный статус ниже моего. Его отец плотник.
– И он совершенно ничего не знает о твоей ситуации?
– Совершенно ничего не знает! – Она подняла голову. – Я никому не говорила, как вы и велели. Если вы...
– Да-да. И ты думаешь, если он женится на тебе, то никогда не узнает?
– Конечно, он должен узнать! Соврать я не смогу! Я удивлена, что вы подумали, будто я собираюсь его обмануть!
Оззи сердито посмотрел на нее.
– Тогда что ты предлагаешь?
– Если бы вы дали разрешение на брак, я пошла бы к нему и сказала правду. О нет, не всю, – добавила Ровелла, когда Оззи попытался возразить, – не о том, чей это ребёнок, только то, что я в ужасной беде, и брак с ним спасёт меня от позора. И если он даст этому ребёнку своё имя и отцовскую любовь, я буду ему хорошей женой, а он породнится с благородным семейством.
Чем дольше он слушал, тем больше ему казалось, что это и правда выход из положения – лучший, какой он только мог представить. Но это выглядело слишком легко. Тут таились некоторые опасности.
– Ты его любишь?
– Конечно, нет. Но нищим выбирать не приходится. Если это спасёт меня от позора, да и вас тоже...
Он поморщился. Пока она говорила, в его душу стала закрадываться ревность от мысли, что другой мужчина будет наслаждаться её соблазнительной чувственностью. Однако последние три слова пробудили в нём совсем другие чувства.
– А что насчёт твоей матери и Морвенны? Придётся всё им сказать и получить их согласие.
– Думаю, они согласятся, если узнают о моём положении. И я скажу им, что Артур Солвей – отец ребёнка.
– Богом клянусь, девочка, кажется, ты всё хорошо обдумала!
– Я несколько недель не думаю ни о чём другом. Как же иначе? Мои мысли всё время к этому возвращаются.
Он кивнул. Это имело смысл. Он начинал испытывать к ней тёплые чувства. Если дело удастся устроить таким образом, растает, наконец весь этот ужас, стоявший у него за спиной.
– Ты сохранишь в тайне всё остальное?
– Разумеется. Мне совсем ни к чему говорить о том, что здесь происходило.
– Значит... если ты всё спланировала в своей милой головке, Ровелла, ты, должно быть, продумала и остальное?
– Остальное? О чём это вы?
– Ну, как ты собираешься взяться за это?
– Я ничего не могла сделать без вашего разрешения, и потому не строила планов. Но если вы согласны, тогда мне стоит увидеться с мистером Солвеем завтра в библиотеке и всё ему сказать.
– Но в библиотеке вы ведь не будете одни?
– У него там отдельный стол. Мне кажется, в некотором смысле, там мне будет легче поговорить с ним.
– И что дальше?
– Если он согласится, я попрошу его прийти повидаться с вами.
– Зачем?
– Просить моей руки. Всё должно выглядеть правильно, чтобы Морвенна ни о чём не догадалась. Вам с ним надо будет обсудить кое-какие вопросы.
– Что за вопросы?
– Он беден, Оззи, очень беден. Как библиотекарь, он зарабатывает пятнадцать фунтов в год. Он много работает по вечерам, переписывая документы для нотариуса, мистера Пирса, это ещё три фунта в год. Он полночи работает, и жильё у него, я уверена, жалкое. Меня с ним ждёт тяжёлая жизнь, но я не жалуюсь, я это заслужила...
– Да. Что ж...
– Но для ребёнка, он ведь будет ваш...
– Вот как? И чего же ты хочешь?
– Пожалуй, маленький подарок поможет нам начать совместную жизнь. Можно рассматривать это как свадебный подарок вашей... вашей свояченице. Морвенна будет довольна.
– Cколько ты хочешь?
Похоже, Ровеллу испугал этот вопрос.
– До сих пор я не заходила так далеко в своих планах. Я лишь надеялась, что вы сами это решите. – Она снова начала всхлипывать. – Если бы... если я скажу, что приду к нему не совсем без гроша, вероятно, он более благосклонно посмотрит на... на это предложение.
Оззи потёр нос. Девчонка, конечно, хитра. Но разрешить всё таким способом было бы огромным облегчением. С новыми доходами от Сола он может позволить себе быть великодушным, и так приятно стать добрым и щедрым зятем, и он будет прекрасно выглядеть в глазах Морвенны и миссис Чайновет. Девчонка, пойманная на прелюбодеянии. Он не бросит в неё первый камень. Он, викарий, поступит так, как проповедует. Двадцать пять гиней он вполне может себе позволить – больше, чем годовой доход этого жалкого типа – и это всё уладит. Благодарение Богу за такой благополучный исход.
Он немного поколебался – для пущего эффекта. А потом сказал:
– Очень хорошо, милая. Если молодой человек примет твоё предложение, пришли его ко мне. Он получит от меня небольшой подарок, который поощрит его и поможет вам начать совместную жизнь.
II
Артур Солвей пришёл не на следующий день, а днём позже, как и договаривались, когда Морвенна отправилась на чай к Полвелам. Ровелла подумала, что пусть её лучше не будет дома, когда Артур появится в первый раз. И это решение оказалось удачным.
Солвей был высокий и тощий, с узкими, почти как у Ровеллы, плечами и юным добродушным лицом. Он носил очки и сутулился, как школьник. Потел и волновался. В общем, совершенно не тот тип, что способен противостоять викарию, в чью пользу выступала не только почтенная должность, но и более высокое происхождение и воспитание. Но молодой человек всё же бросил викарию вызов. Неясный шум в комнате постепенно перерос в гневные голоса, главным образом, голос Оззи. В конце концов они стали очень громкими, и вскоре Солвея почти что вышвырнули из комнаты, и он стремглав выбежал из дома. Мистер Уитворт захлопнул за ним входную дверь и вернулся в свой кабинет, дверью которого он тоже хлопнул с такой горячностью, что затрясся весь дом.
Спустя десять минут Ровелла решилась заглянуть в кабинет. Оззи стоял у окна, сжимая и разжимая кулаки. Полы его сюртука подрагивали от каждого движения, а лицо покраснело от злости.
– Викарий?..
Он обернулся.
– Это ты его подучила?
– Чему? В чём дело? О Господи, что-то пошло не так?
– Да как ты смеешь поминать Господа! Всё пошло не так, и лучше уже не будет! Наглый гаденыш! Останься он еще на мгновение, и я бы его придушил!
Ровелла скрестила руки.
– Ох, Оззи, но что не так? Когда я надеялась... Когда я думала, что мы наконец-то нашли решение проблемы...
– Что не так? Скажи этому прощелыге, что если еще раз явится в мой дом, я велю арестовать его за вторжение и отправлю в тюрьму!
Ровелла подошла к его столу.
– Расскажите мне. Я должна знать.
Оззи повернулся и взглянул на нее.
– Этот маленький подарок, чтобы он на тебе женился – на падшей девушке пятнадцати лет, без гроша за душой, беременной, без семейных связей и внешности, так вот, он ожидает, точнее требует, этот невежественный осел, свадебный подарок в тысячу фунтов!
Ровелла стояла перед Оззи, закрыв лицо руками, а он неистовствовал, многократно повторяя слова «наглый», «выскочка» и «гнусный». Во время короткого просвета во время бури Ровелла сказала:
– Не знаю, что на него нашло.
– И я не знаю! Наглость и бесстыдство этого парня просто поразительны! Что ж, Ровелла, выбрось его из головы. Он не для тебя, ты не выйдешь за него с моего благословения и даже с малюсеньким подарком! Попомни мое слово.
– Я думала, что вы можете предложить нам самое большее сто фунтов.
Оззи резко умолк.
– Ах, так ты думала о ста фунтах, вот как? Ты уверена, что не вложила в его голову эту тысячу? Ты точно не сказала ему о десяти тысячах?
– Нет, викарий, нет, клянусь! – простонала она. – Клянусь! Да как мне такое могло прийти в голову?
Оззи пристально посмотрел на нее.
– Иногда мне кажется, что ты способна на всё! Временами я думаю, что сам дьявол присутствовал при твоем рождении. Твоим отцом не мог быть божий человек. Служитель церкви. Человек, собственными руками возлагающий благодать на других!
Ровелла громко зарыдала.
Мистер Уитворт упал в кресло и облокотился о стол. В нем еще кипел гнев, но где-то в глубине зарождалось прежнее желание.
– И что же мне теперь с тобой делать?
Ровелла не переставая плакала. Однако вдруг сглотнула слезы.
– Может быть, я еще раз с ним повидаюсь и вразумлю.
– Он должен понимать, наверняка подозревает, что у меня есть и другие мотивы, чтобы сбыть тебя с рук! Ты сказала ему, дала ему причины для подозрений?
– Нет! Нет! Никогда! Я так с вами не поступлю, викарий, если меня не принудят.
– Кто это может тебя принудить?
– Может быть, я с ним повидаюсь, – всхлипнула она. – Может быть, я смогу его вразумить.
III
И она повидалась с Артуром Солвеем и с бесконечным терпением устроила новую встречу этих двоих. Потея, с дрожащими руками и подгибающимися коленками, хотя и со внушенной Ровеллой уверенностью (сама она не присутствовала, но ни на минуту не давала о себе забыть), Артур Солвей стоял на своем. Оззи согласился на сотню, а потом, в качестве последнего предложения – на две, это было больше, чем его дополнительный годовой доход от Сола. Солвей снизил претензии с тысячи до семисот фунтов, но разрыв был слишком велик. Осборну могли бы напомнить, как сам торговался с Джорджем Уорлегганом, когда претендовал на руку Морвенны, но не напомнили.
И тут наконец начала показывать зубки Ровелла.
– Вы не понимаете, – сказала она как-то Оззи, – в какой нищете живет мистер Солвей. Если вы считаете его жадным, то подумайте о его семье. Его отец живет на набережной, в принадлежащем городскому совету доме. У него девять детей, из них только Артур смог выбиться в люди. У старшей девочки припадки, старший брат в услужении в Кардью, потом идут еще три девочки, трехлетний брат, еще одному – полтора года, а мать опять на сносях.
– Размножаются как крысы, – сказал Оззи.
– Живут как крысы, – ответила Ровелла. – Ох, викарий, прошу, поймите его положение. Из тех денег, что он зарабатывает, он еще пытается помочь семье. Они платят две гинеи в год аренды за коттедж, а его отец в прошлом году заболел и не мог расплатиться, так что городской совет забрал его инструменты и кое-какую мебель. И теперь он не может зарабатывать! Он попросил помощи в приходе, и ему предложили отправить семью в работный дом. Но вы же понимаете, что это значит разлуку с женой и детьми и разрушит то малое, что у него еще осталось. Он честный и работящий, как и Артур, но сейчас живет на милости городского совета. У детей даже башмаков нет, едят они только хлеб и картошку, а ходят в лохмотьях, которые подарили соседи...
– Ты многое о них знаешь, – подозрительно заметил Оззи.
– В первый раз я ходила с ними повидаться вчера днем. У меня прямо душа болит!
– Так значит, ты можешь позволить себе быть с ними щедрой, да? На мои деньги! На двести фунтов! Которые я тебе предложил! Да это в четыре раза больше, чем ты заслуживаешь!
– Тсс! Морвенна услышит.
Оззи сглотнул.
– Боже милосердный, да ты просто наглая попрошайка! Не желаю больше этого слушать! Неужели ты думаешь, что если я снизойду до этих несчастных и предложу им двести фунтов, они не будут на седьмом небе от счастья? Да с них хватит и ста восьмидесяти и моего благословения. Это мое окончательное слово. А теперь ступай и займись делами. Возвращайся ко мне самое позднее послезавтра, или я заберу свое предложение обратно.
– Да, викарий, – ответила Ровелла. – Благодарю вас, викарий.
И она ушла.
Вернулась она вечером следующего дня.
– Я с трудом смогла получить сегодня весточку, потому что присутствовала Морвенна, пришлось сделать всё очень быстро, но я передала ему ваше сообщение, Оззи, и он отказался.
– Отказался!
– Прошу вас, подождите. Я спорила с ним и умоляла, но он сказал, что не может согласиться на меньшее. Он сказал... Я не особо в этом разбираюсь, Оззи, но он сказал, что купить и обставить коттедж выйдет дороже, а семьсот фунтов, даже если он мудро их вложит и будет усердно трудиться, принесут едва ли достаточно, чтобы содержать меня и семью. Вот что он сказал. Мне очень жаль. Он настроен решительно.
– Тогда пусть убирается к дьяволу! – взорвался Оззи. – И ты вместе с ним. Это самое наглое вымогательство! Будь вы оба прокляты! Я не шучу! Проклинаю вас обоих! Прочь из моей комнаты! И не смей плакать. Ты слишком часто прибегала к этой уловке. Выметайся, я сказал!
– В конце концов, – всхлипнула Ровелла, – я уговорила его на шестьсот фунтов. Но не думаю, что он согласится хоть на фунт меньше, а если не согласится, то у меня не будет мужа!
– Могу лишь сказать, – ответил Оззи, – что вы друг друга стоите.
IV
Несмотря на эти события, в доме всё в основном шло по-прежнему. Джон Конан Осборн Уитворт расцветал и был шумным и навязчивым, все говорили, что он вылитый отец. Ровелла потихоньку обучала Сару и Энн французскому и латыни, они тоже могли становиться на редкость шумными и навязчивыми в отсутствие папочки. Морвенна жила насыщенной жизнью жены викария, но была по-прежнему замкнутой.
Преподобный Уитворт посовещался с парой друзей о том, не стоит ли ему избраться в городские советники, но все посчитали, что это слишком решительный шаг и нужно подождать возвращения на Пасху Джорджа Уорлеггана. Слуги вытирали пыль, полировали и драили, и перешептывались между собой. Мистер Уитворт дважды в неделю по-прежнему играл в вист, и во время партий Морвенна и Ровелла шили и вышивали вместе в гостиной на втором этаже. Они и раньше не особо живо беседовали друг с другом, а теперь и вовсе перестали.
На следующей неделе Ровелла принесла Оззи лист бумаги.
– Когда папу хватил удар, – сказала она, – у него отнялась правая рука, и он не мог писать находящимся под его руководством священникам. Мне тогда было всего одиннадцать, но я лучше всех в семье писала, и он просил меня сесть рядом и диктовал. Потом я обычно делала копии для его архива. После его смерти я сохранила некоторые письма на память и на прошлой неделе попросила маму прислать их мне. Я их почитала. Одно было написано викарию в Южном Петервине по поводу девушки, которой он сделал ребенка. Как я понимаю... как я понимаю, его отстранили на три года...
Оззи взглянул на нее так, будто в комнату вошел сатана. Ровелла положила листок на стол и выскользнула из кабинета. Оззи пробежался глазами по письму, перескакивая через предложения, а потом снова к ним возвращаясь.
Там говорилось:
Любезный мистер Борлас!
Поскольку ваша вина отягощается многими обстоятельствами, должен заметить, что не вижу, чем ваш поступок можно оправдать. Бога ради, сэр, как вы могли полностью забыть, что вы священник, христианин и джентльмен, преступить законы религии, морали, гостеприимства да и вообще человечности? Посмотрите, на какие несчастья вы обрекли женщину, заставив ее пожертвовать своей честью и добродетелью, поразмыслите над тем, существует ли в мире более бесславное и отвратительное деяние, чем обольщение. Убийцы и насильники жестоко надругаются лишь над телом, их поведение во многих смыслах более простительное, чем поведение соблазнителя.
Предположим, что дело обстоит по-другому, что сообщница по преступлению разделяет с вами вину, но разве следовало вам пользоваться глупостью неразумной девицы? Скорее вы должны были бы приложить все усилия, чтобы оградить ее от беды и позора, и в будущем она стала бы достаточно разумной, чтобы самой их избегать. Разве не предполагается как нечто само собой разумеющееся, что ваш долг – всячески пытаться внушить ей уважение к религии и чести? Где же был ее друг, отец и брат? А ведь именно ими вы должны для нее быть: учеником, проповедником и миссионером Христовым.
С каким лицом вы убеждаете паству возрадоваться Христу и жить в добродетели, если ваше собственное поведение предполагает, что в этом нет необходимости? Как вы можете пробудить в других надежды или внушить страх, если сами так открыто показываете, что вам страх неведом? Но вряд ли я скажу по поводу этого отвратительного события нечто, что вы еще не слышали или что не подсказала вам собственная душа...
Мистер Уитворт уставился на лист бумаги, как перед этим смотрел на Ровеллу – словно увидел перед собой змею. Как раз после Пасхи с ежегодным визитом в Труро приедет архидьякон, и Оззи пригласил его остановиться в своем доме...
Он встал, в ярости разорвал письмо пополам и швырнул его в камин.
V
– Я вызвал тебя, чтобы объявить мое решение, – сказал Оззи. – Я решил любезно огласить его сначала тебе, а потом уже информировать твою сестру. Ты вернешься к матери. Ты не годишься для того, чтобы обучать моих дочерей и быть компаньонкой моей жены. С тех пор как ты приехала, а в особенности после Рождества, ты вела себя дерзко и бесстыдно, что в разговорах, что в манерах. Твое поведение стало невозможно контролировать, ты не слушала моих советов, свободно разгуливала по округе и развратничала. Я больше ничего не могу для тебя сделать и предоставляю твоей матери возможность что-то изменить. Приготовься к отъезду на следующей неделе.
Ровелла стояла перед ним в коричневом платье, в нем она выглядела более худой, проглядывал лишь намек на те изгибы, что так его привлекали. Теперь Оззи ее ненавидел, смертельно ненавидел.
– А как же ребенок? – спросила она.
– Какой еще ребенок? Ничего не знаю ни о каком ребенке. Это несчастное отродье – результат твоих прогулок по городу и полностью твое личное дело.
Ровелла об этом уже подумала.
– Я обвиню вас, викарий.
– Никто тебе не поверит. Мое слово против твоего.
– Пятьсот пятьдесят фунтов, и я уговорю мистера Солвея.
– Ты ничего не получишь!
– Я дочь декана. Люди ко мне прислушаются. Я напишу епископу.
– Это всего лишь обвинения истеричного ребенка.
– На вашем животе есть шрам, викарий. Его оставил мальчик, которого вы мучили в школе. Он воткнул в вас нож. Вам повезло, что вы не получили более серьезных повреждений.
Оззи облизал губы.
– Я рассказал это тебе в шутку. Это может знать любой.
– А на ягодицах у вас родинка. Особой формы. Я нарисую ее для епископа.
Мистер Уитворт не ответил.
– Если дадите мне перо, я могу нарисовать ее для вас, – сказала Ровелла. – Вам, наверное, трудно рассмотреть. Она черная и слегка выпуклая. Если дадите мне перо...
– Чтоб ты сдохла, – прошептал Осборн. – Я скорее тебя удавлю, чем заплачу хоть пенни тебе или этому тощему сопляку, за которого ты надеешься выйти замуж! Я не позволю наглой пятнадцатилетней потаскухе диктовать мне, что я должен делать! Не могу даже вообразить, что тебя действительно воспитал твой отец. Убирайся из моей жизни! Раз и навсегда! Вон!
Они сошлись на пятистах фунтах.
