Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"
Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)
Глава двенадцатая
Дуайта и Кэролайн тоже пригласили в Треготнан, поэтому Росс с Демельзой по пути заехали к ним в Киллуоррен. Они вместе выпили шоколаду и отправились в путь. Росс недавно приобрел у Толли Трегирлса двух новых лошадей по кличке Шеридан и Свифт, так что теперь они составляли впечатляющую процессию, поскольку на старой Брюнетке с ними ехал Джон Гимлетт вместе с вечерними нарядами. Гимлетт уже давно никуда не выезжал, и Росс решил, что он получит удовольствие, пообедав за счет Боскауэнов. Кэролайн взяла с собой горничную и лакея.
По пути к Труро, вниз по крутой и пыльной дороге, у которой примостились сараи и хибары, а в колее копошились свиньи, Дуайт сказал, что должен отлучиться на полчаса и осмотреть пациента.
– Он хочет заехать к жене викария, – объяснила Кэролайн. – Дуайт никогда не мог разделить работу и развлечения. Хотя я уверена, что он получает от работы удовольствие, в особенности, когда посещает миловидную юную даму.
– Прошу тебя, Кэролайн, – улыбнулся Дуайт.
– Нет-нет, не вздумай отрицать! Все юные дамы тебя обожают. Даже я краснею, когда признаюсь, что я твоя жена, и покорно жду в толпе поклонниц, пока ты уделишь мне чуточку внимания.
– Кэролайн любит попенять мне за то, что я не бросил свою профессию, и уверяет, что я не уделяю ей внимания. Но не стоит заниматься этим в кругу друзей, любимая. Они прекрасно знают, сколько внимания я тебе уделяю.
– Это жена Уитворта? – спросил Росс. – Морвенна Уитворт? Не знал, что она больна.
– Да... больна, – ответил Дуайт.
– Несколько месяцев назад она родила, – сообщила Демельза. – Она из-за этого заболела?
– Она уже поправляется.
– Дуайт не обсуждает пациентов, – сказала Кэролайн. – Не то что доктор моего дяди в Оксфорде, который только и болтает, как эта леди выздоровела от тертого ревеня, а тому джентльмену с французской болезнью полегчало от его лечения. И всегда называет имена, конечно же, все имена. Так его визиты превращаются в светское развлечение и служат источником сплетен.
– Уитворт, – сказал Росс. – Как он тебе, приятный человек?
– Мы редко встречаемся во время визитов.
– А мне всегда хотелось окунуть его в какое-нибудь вонючее болото.
– Меня всегда восхищала твоя утонченность, Росс, – сказала Кэролайн. – Чем бедняга заслужил такую неприязнь?
– Разве что крутился вокруг Демельзы, ко мне это не имеет особого отношения, но...
– Что ж, если ты готов возненавидеть любого, кто заинтересуется Демельзой, то боюсь, тебе с трудом удается находить друзей!
– Дело не в этом. Просто Уитворт совершенно невыносим, такой напыщенный! Уверен, что и Демельзе он не по вкусу.
– Не припомню что-то, чтобы он вокруг меня крутился, – сказала Демельза. – Может, и вилял хвостом, но мне не было до этого дела.
Над нагромождением городских домов торчал шпиль церкви святой Марии. Из сгустившихся облаков брызнул дождик. Процессия пробиралась по узким улицам, копыта лошадей скользили и цокали по мостовой и грязи. За ними бежали дети в лохмотьях, и Кэролайн открыла кошелек и кинула горсть монет в полпенни. Мальчишки тотчас же набросились на монеты, но их отогнали сидящие на порогах домов мужчины и женщины, почти столь же оборванные.
Путники свернули за угол, крики и возня из-за монет стихли вдали вместе с собачьим лаем. Они направились в Мальпас, там Дуайт их покинул. Упало несколько капель дождя. Дорога сузилась, и пришлось ехать вереницей по одному, чтобы не попасть в колею от телег.
Росс смотрел на покачивающуюся перед ним прямую спину Демельзы. Его жена не обладала осанкой Кэролайн, но с учетом того, как редко она ездила верхом, ей неплохо это удавалось. Росс не рассказал ей о встрече с Элизабет. Как бы тщательно он ни подбирал слова, она всё равно бы поняла неправильно. И неудивительно, учитывая прошлое. Но ему очень хотелось рассказать. Слова Элизабет о подозрениях Джорджа его поразили и шокировали, а мудрость Демельзы очень пригодилась бы. Но это была единственная тема, в которой чувства затмили бы мудрость. Чего ж еще ожидать? Задумываясь о будущем, Росс понимал, насколько такая ситуация опасна и неприятна, но он не имел права снова втягивать Демельзу.
Но куда больше он хотел рассказать жене о своих чувствах к Элизабет. Однажды он уже пытался, и их брак повис на волоске. Тогда он хотел сказать, что его любовь к Элизабет больше нельзя сравнить с любовью к Демельзе, но во время разговора промелькнули нотки напыщенности и снисходительности. И в результате последовала страшная ссора, Демельза оседлала лошадь и чуть не уехала, остановили ее только последняя мольба Росса и неожиданно возникшая банальная бытовая проблема.
Конечно же, не стоило ждать ничего хорошего, бередя рану, которая затягивалась три года. Но по пути к парому в тот мрачный июльский день, когда в кустах жужжали пчелы, над водой порхали бабочки, а где-то грохотал гром, ему хотелось сказать:
«Демельза, я встретил Элизабет, и впервые за последние несколько лет мы поговорили. Сначала она вела себя враждебно и сердито. Но под конец смягчилась, а при расставании я ее поцеловал. Она по-прежнему мне нравится, как нравится мужчине женщина, которую он когда-то любил. Меня огорчило ее трудное положение, но я бы хотел ей помочь. Я пытался показать ей свою привязанность, потому что меня поразила ее враждебность. Моя совесть нечиста, я дурно поступил с Элизабет. Во-первых, овладел против ее воли, хотя под конец мне казалось, что она вовсе не против. Во-вторых, я не приехал к ней после, и к первому оскорблению добавилось куда более сильное, которому нет оправданий. Я хотел бы снова стать ее другом, насколько это возможно, учитывая то, за кем она замужем. В тот вечер я пытался дать ей понять, что по-прежнему ее люблю, и это в какой-то мере так. Но тебе не следует этого бояться, любовь моя. Пятнадцать лет назад я бы всё отдал ради Элизабет. И она мало изменилась, не постарела, не огрубела, не стала менее привлекательной. Но я изменился, Демельза. И виновата в этом ты».
Ему так хотелось сказать всё это Демельзе, но одной попытки объяснить, что он чувствует к Элизабет, было вполне достаточно. Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Каким-то образом попытка выговориться привела к обратному результату и обернулась стремлением заверить жену в том, во что он сам не верил.
Его мудрая, земная и бесконечно очаровательная жена использовала свою житейскую мудрость для того, чтобы отвергнуть его резоны и добрую волю, и они тут же наговорили друг другу такое, что совершенно не имели в виду. А расплата была ужасной.
Значит, придется хранить всё в секрете. И не говорить ни слова.
II
До входных ворот дома чуть дальше Трессилиана было четыре мили, но на пароме они могли срезать путь, и через несколько минут уже прибыли в Треготнан. Дом показался Демельзе более старым и потрепанным, чем Техиди. Он не обладал даже элегантностью елизаветинского стиля Тренвита, куда меньшего по размеру. Особняк был построен из белого камня, со светлой крышей из сланца, и стоял на возвышенности у реки. Комнаты оказались довольно мрачными, увешанными флагами и военными трофеями, там стояли даже рыцарские доспехи и маленькая пушка.
– Вот уж не думала, что у вас такая воинственная семья, – сказала она Хью Армитаджу. – Как будто...
– Часть из этих предметов принадлежала моему дедушке, знаменитому адмиралу, – ответил Хью. – Его вдова до сих пор живет в Лондоне. Но остальное приобрели. Члены нашей семьи принимали участие во многих войнах, но семья в целом занимается в основном деловыми предприятиями.
Он спустился по лестнице, чтобы поприветствовать гостей, а за ним миссис Говер, приятная пухленькая дама лет сорока. Дети лорда Фалмута были в холле вместе со своим дядей, полковником Боскауэном, но сам граф не появился. К этому же времени прибыло еще несколько гостей, и в сутолоке Демельза вырвала ладонь из рук Хью, так что Росс не успел заметить, как долго длилось их рукопожатие.
– Мне кажется, я чем-то вас обидел, миссис Полдарк, – сказал Армитадж.
– Если и так, я этого не заметила, – ответила она.
Армитадж улыбнулся. Несмотря на загар, он по-прежнему выглядел бледным.
– Не знаю ни одной другой женщины, которая может быть такой остроумной, но при этом не злой. И такой прекрасной, но при этом не заносчивой.
– Какие любезные речи... Если бы они были заслуженными, то избаловали бы предмет похвалы.
– Ни за что в это не поверю.
– Мне кажется, лейтенант Армитадж, что вы вообразили нечто несуществующее.
– Хотите сказать, создал идеал женщины, которой я не смогу добиться? Вовсе нет. Вовсе нет. Позвольте объяснить...
Но он так и не смог объяснить, потому что лакей провел Полдарков наверх. Они переоделись и пообедали за длинным столом, помимо членов семьи присутствовало двадцать гостей. После обеда прибыли еще двадцать человек, и в большой гостиной устроили танцы. Именно в этой комнате не так давно мистеру Хику и мистеру Николасу Уорлеггану пришлось долго ждать хозяина. Но теперь большую часть мебели и рыцарских доспехов вынесли, а в углу у пустого камина с кариатидами играло музыкальное трио.
Его сиятельство приехал к обеду. Манеры виконта были утонченными, но присутствовала некая сдержанность, которая помешала всеобщему воодушевлению, так что никто не стал жаловаться, когда во время танцев он снова скрылся.
Гости, по большей части молодые, составляли чудесную компанию. Лейтенант Армитадж играл роль хозяина и весьма осмотрительно вел себя по отношению к Демельзе, вечер был уже в самом разгаре, когда он подошел к Россу и спросил, может ли потанцевать с его женой. Росс только что натанцевался, ему нравилась теплая атмосфера приема, и он с улыбкой дал согласие. Он стоял у двери и наблюдал, как пара двигается по комнате. Это был формальный танец, гавот, и Росс смотрел, как они разговаривают, когда встречаются в танце, а потом снова расходятся.
Демельза была одной из тех женщин, что привлекают к себе внимание в самых разных условиях, он-то уж навидался: даже с растрепанными волосами и в поту, с искаженным от боли лицом при родах, грязной и неопрятной, когда выполняла какую-нибудь работу вместо слуг, рассерженной во время ссоры. Но возможно, самым большим ее достоинством была способность радоваться мелочам. Для нее, казалось, ничто не теряло новизну. Только что вылупившийся птенец крапивника завораживал ее не меньше, чем такой же в прошлом году. Выход в свет был таким же приключением в двадцать шесть лет, как и в шестнадцать.
И потому Росс не особо обращал внимание на сегодняшний цветущий вид жены. Но он подозревал, что сейчас что-то изменилось, она выглядела умиротворенной, как никогда прежде. Разумеется, любой женщине нравится, когда ей восхищаются, в этом Демельза ничем не отличается от других. Однажды они уже повздорили в бальном зале, бог знает когда это было. В тот раз, как припомнил Росс, он сердито обвинил жену в том, что вокруг нее вьется стайка неприятных и недостойных мужчин, а она ответила, что это Росс о ней забыл.
На сей раз он не забыл о Демельзе, и вокруг нее крутился, если можно так сказать, лишь один мужчина – тот, с которым она сейчас танцевала. Армитадж был честным, очаровательным и приятным человеком, а Демельза просто принимала его восхищение и внимание. Росс особенно не сомневался в Демельзе, они уже так долго были близки, но всё же надеялся, что она не позволит Армитаджу что-либо вообразить, даже случайно.
Кто-то за его спиной откашлялся, и Росс обернулся. Там стоял лакей в белом парике.
– Прошу прощения, сэр, но его сиятельство просит вас оказать любезность и пройти в его кабинет.
Росс поколебался. Ему не хотелось беседовать с его сиятельством, но приехав сюда, вряд ли он мог отказаться. Когда он проходил через холл, по лестнице спускалась Кэролайн.
– Не могла бы ты передать Демельзе, – обратился к ней Росс, – если ей надоест танцевать, что я в кабинете его сиятельства. Надеюсь, я ненадолго.
– Разумеется, Росс, – улыбнулась Кэролайн.
Лишь когда Росс вошел вслед за лакеем в кабинет Фалмута, он с легким удивлением отметил, что в кои-то веки она не ответила насмешливо или с иронией.
III
– Я самый несчастный человек на свете, – сказал Хью Армитадж.
– Почему? – спросила Демельза.
– Потому что женщина, которая мне дороже жизни, замужем за человеком, которому я этой жизнью обязан.
– Тогда я полагаю, вам не следовало этого говорить.
– Приговоренному дозволено говорить о том, что у него на сердце.
– Приговоренному?
– К разлуке. К потере. Завтра я уезжаю в Портсмут.
– Лейтенант Армитадж, я...
– Не могли бы вы называть меня Хью?
Они разделились, но потом снова сошлись в танце.
– Что ж, Хью, раз уж на то пошло. Не думаю, что вы приговорены к потере, ведь невозможно потерять то, чем не владеешь.
– У меня есть ваше общество, беседы с вами, возможность прикоснуться к вашей руке, слышать ваш голос, видеть свет ваших глаз. Разве я не могу скорбеть по этой потере?
– Вы поэт, Хью. В этом-то и проблема.
– Да, позвольте мне объяснить, как я давно уже пытался. Вы считаете, что я придумал недостижимый идеал. Но поэты вовсе не романтики. Я не романтик, уж поверьте. С четырнадцати лет я служу во флоте и всего навидался в жизни, самых неприятных ее сторон. Я знал и многих женщин. У меня нет на их счет иллюзий.
– В таком случае вы не должны питать иллюзии на мой счет.
– Я и не питаю. Нет.
– Наоборот. Та поэма...
– Я написал и другие. Но не решился их послать.
– Вам и эту не следовало посылать.
– Разумеется, не следовало. Это было неподобающе с моей стороны. Но когда мужчина поет песнь любви, он надеется, что однажды предмет страсти его услышит.
Демельза пробормотала что-то едва слышно.
– Что? Что вы сказали?
Она подняла голову.
– Вы меня озадачили.
– Могу ли я надеяться, что это значит...
– Не стоит надеяться. Разве мы просто не можем радоваться тому... что живы? Вспомните, что вы сказали мне в Техиди о том, как заново научились ценить жизнь?
– Да, – ответил он. – Вы обратили против меня мои же слова.
Демельза широко улыбнулась.
– Нет, Хью... Не против вас, а совсем наоборот. Таким путем мы можем ощущать привязанность, но никого не ранить.
– Так вы чувствуете ко мне привязанность? – спросил он.
– Вам не следовало об этом спрашивать.
– Я только что лишился солнечного света – вашей улыбки. Но это того стоило, потому что вы слишком честны, чтобы меня обманывать. Это не привязанность.
– Танец закончился. Все расходятся.
– Вы не чувствуете ко мне того, что чувствовали бы к брату. Это ведь так, Демельза?
– У меня много братьев, и ни один не похож на вас.
– А сестры?
– Нет.
– Увы. Мне не стоило спрашивать. Господь не стал бы повторять свой шедевр.
Демельза глубоко вздохнула.
– Я бы выпила портвейна.
IV
– Эта контрабанда, – сказал виконт Фалмут, – достигла возмутительного размаха. Вы знаете, что на прошлой неделе в Фалмут прибыла шхуна «Мэри Арманд» с грузом угля. Но кое-кому шепнули словечко, и во время разгрузки на борт поднялись таможенники. На судне нашли второе дно, под которым скрывалось двести семьдесят шесть бочек бренди.
– Вот как, – пробормотал Росс.
Он машинально отметил, что у Фалмута, Бассета и Джорджа Уорлеггана есть кое-что общее: ненависть к контрабанде. Поскольку сам Росс некоторым образом был в нее замешан совсем не так давно, он не мог найти более подходящего ответа. В любом случае, вряд ли его сиятельство пригласил Росса, чтобы обсудить эту проблему.
Фалмут сидел у дымящегося камина, пламя только разгоралось. На виконте был зеленый бархатный сюртук и небольшая шапочка, прикрывающая скудную шевелюру. Выглядел он, как зажиточный фермер средних лет, но молодящийся, здоровый и набирающий вес. Лишь глаза выдавали аристократическое происхождение. Рядом с ним стояло блюдо с виноградом из оранжереи, он время от времени клал в рот виноградинку.
Разговор коснулся урожая. Росс подумал, что они могли бы обсудить любую тему, затрагивающую графство: судоходство, горное дело, судостроение, добычу в карьерах, рыболовство, выплавку металла или новые предприятия на юго-востоке, добывающие глину для посуды, и во всем этом Фалмут наверняка принимает участие. Не так приземленно, как Уорлегганы, не занимаясь делами лично, но имея доли, которыми управляют служащие и адвокаты, или владея землей, где стоят предприятия.
– Мне кажется, я в долгу перед вами, капитан Полдарк, – сказал лорд Фалмут.
– Да? Мне не приходило это в голову.
– Что ж, да, и причем вдвойне. Если бы не вы, сын моей сестры до сих пор томился бы в вонючей тюрьме в Бретани. Если был бы еще жив.
– Я рад, что вы считаете меня достойным человеком. Но считаю своим долгом указать, что я отправился в Кемпер лишь для того, чтобы освободить доктора Эниса, находящегося сегодня здесь, а всё остальное произошло случайно.
– Не имеет значения. Это была смелая затея. Я и сам не так давно был военным и не могу не оценить мужество самой идеи и тот риск, на который вы пошли.
Росс молча кивнул. Фалмут выплюнул косточку в ладонь и закинул в рот еще три виноградины. Прождав достаточно долго, Росс сказал:
– Я счастлив, что дал Хью Армитаджу возможность сбежать. Но не представляю, почему вы решили, что вдвойне мне обязаны.
Фалмут выплюнул остальные зерна.
– Как я понимаю, вы отказались противостоять моему кандидату на выборах в Труро.
– Ох, Боже ты мой!
– Почему вы так говорите?
– Потому что, как оказалось, невозможно вести какую-либо частную беседу, содержание которой не стало бы известно всему графству.
Фалмут опустил взгляд.
– Не думаю, что об этом широко известно. Но мне сообщили. И как я понимаю, это правда.
– Правда. Но должен снова повторить, что причины моего отказа были сугубо эгоистичными и не касались обязательств перед другими людьми.
– Другие люди, как выяснилось, с удовольствием не выполняют свои обязательства по отношению ко мне.
– У одних есть амбиции, милорд, а у других нет.
– А каковы ваши, капитан Полдарк?
Столкнувшись с неожиданно прямым вопросом, Росс не нашелся, что ответить.
– Просто жить, как я того желаю, – сказал он, – заботиться о семье. И делать людей вокруг счастливыми и свободными от долгов.
– Похвальные цели, но ограниченные.
– А чьи цели менее ограниченные?
– Думаю, тех людей, кто желает служить обществу, в особенности во время войны... Но как я подозреваю, судя по вашей прошлогодней авантюре, вы недооцениваете себя... или просто не знаете, куда направить усилия.
– По крайней мере, не в сторону жизни парламентария.
– То ли дело мистер Джордж Уорлегган.
– Именно так.
Фалмут проглотил еще одну виноградину.
– Когда-нибудь я с удовольствием лишу мистера Джорджа Уорлеггана жизни парламентария.
– Думаю, есть только один способ этого добиться.
– Какой?
– Прийти к соглашению с сэром Фрэнсисом Бассетом.
– Этому не бывать!
Росс пожал плечами и больше ничего не добавил.
– Бассет залез на территорию моего округа, – сказал Фалмут, – покупает влияние и благосклонность, оспаривает права, много поколений принадлежащие моей семье. Он достоин поощрения не больше, чем его подхалимы!
– А разве не во всей округе торгуют влиянием и благосклонностью?
– Да, как бы цинично это ни звучало. Но эта система вполне годится для поддержания работы правительства. Она ломается, когда наглые, пронырливые и слишком богатые молодые землевладельцы вмешиваются в давно установленные права старой аристократии.
– Я вовсе не уверен, – ответил Росс, – что действующая система выборов годится для поддержания работы правительства. Разумеется, она лучше, чем прежняя, потому что ни король, ни лорды, ни обыватели не могут править без согласия остальных. Возможно, это спасет нас от повторения 1649 года, или даже, глядя на Францию, от 1789-го. Но с тех пор как сэр Фрэнсис предложил мне занять место в парламенте, я много думал о существующей в Англии системе, и мне она напоминает полуразвалившуюся карету, в которой все рессоры и оси давно сломаны, а в полу дыры от тряски по ухабам. Ее можно только выкинуть и сделать новую.
Росс не потрудился смягчить свое высказывание, но Фалмут и не поморщился.
– И как же вы предлагаете улучшить конструкцию новой кареты?
– Что ж... Сначала нужно перераспределить места так, чтобы парламентарии лучше представляли интересы страны в целом. Не знаю, какова численность населения Корнуолла, предполагаю, что меньше двухсот тысяч, а членов парламента от графства – сорок четыре. Большие же города вроде Манчестера и Бирмингема, чье население чуть меньше семидесяти тысяч в каждом, вообще не имеют представительства в парламенте.
– Так вы защищаете демократию, капитан Полдарк?
– Бассет задал мне тот же вопрос, и мой ответ – нет. Но совершенно ненормально, что многочисленные северяне не имеют голоса в делах государства.
– Мы все думаем о государстве, – сказал Фалмут. – Это одна из причин становиться членом парламента. И одна из привилегий.
Росс не ответил, и хозяин дома пошевелил дрова в камине. Они снова вспыхнули.
– Полагаю, вы знаете, что ходят слухи о том, будто вашему другу Бассету пожалуют титул.
– Нет, я не знал.
– Он может стать одним из пэров-толстосумов Питта. Баронский титул или что-то в этом духе в обмен на деньги и поддержку со стороны тех парламентариев, которых он контролирует.
– Как я и сказал, это дрянная система.
– Невозможно истребить продажность, жадность и честолюбие.
– Да, но можно их контролировать.
Возникла пауза.
– А другие ваши реформы? – с иронией спросил Фалмут.
– Они могут еще больше вас оскорбить.
– Я не сказал, что меня оскорбила предыдущая.
– Что ж, непременно перемены в процедуре проведения выборов. Места нельзя продавать и покупать, как личную собственность. Нужно сделать так, чтобы выборщиков невозможно было подкупить, подачками или напрямую деньгами. Во многих случаях выборы – это просто обман. Уж в Труро точно есть несколько способных людей, которых нельзя подкупить, они могли бы стать выборщиками. В остальных местах графства дела обстоят куда хуже. Как и во всем Корнуолле. Говорят, что в Мидхерсте, в Суссексе, только один выборщик, который выбирает парламентариев по указке патрона.
– Да, это верно, – ответил Фалмут. – В Старом Саруме, неподалеку от Солсбери, нет ничего, кроме разрушенного замка, ни единого дома, ни одного жителя. Но там выбирают в парламент двух человек, – он задумчиво пожевал губу. – Итак, как же вы сконструируете вашу новую карету?
– Начнем с расширения прав. Нельзя...
– Расширения прав?
– Электората, если хотите. Пока не расширим избирательные права, мы ни к чему не придем. А электорат должен быть свободным, даже если на каждое место приходится всего двадцать пять выборщиков. И сами места должны быть свободными – от патронажа, от влияния извне. Может, потому я и употребил выражение «избирательные права» потому что оно означает свободу. Ни голоса, ни места не должны продаваться.
– А еще ежегодные выборы, пенсии в пятьдесят лет и прочий подобный вздор?
– Как я вижу, вы прекрасно меня поняли, милорд.
– Было бы ошибкой не знать, о чем думает враг.
– Вы для этого меня пригласили?
Впервые за время разговора Фалмут улыбнулся.
– Я не считаю вас врагом, капитан Полдарк. Мне казалось, я ясно дал понять, что считаю вас человеком с неиспользованным потенциалом. Но, по правде говоря, хотя вы отвергаете крайности Надлежащего Общества, вы и впрямь верите, что парламент можно избавить от патронажа, а выборщиков сделать неподкупными?
– Думаю, что так.
– Вы говорили о подкупленных выборщиках. С презрением говорили, что их подкупают деньгами или привилегиями. А разве не лучше заплатить за голос, чем пообещать награду, а потом с легкостью нарушить обещание? Что по-вашему честнее – заплатить человеку двадцать гиней за голос, отданный вашему кандидату, или пообещать провести закон, который поможет ему нажиться на двадцать гиней?
– Я не считаю, что должно происходить что-то подобное.
– В таком случае, вы более снисходительны к человеческой природе, нежели я.
– Человек несовершенен, – сказал Росс, – и никогда не может дотянуться до своих идеалов. Что бы он ни задумал, первородный грех всегда встает на пути.
– Кто это сказал?
– Один мой друг, здесь присутствующий.
– Да он мудрец.
– Но не циник. Я думаю, он бы согласился со мной в том, что лучше взобраться на три ступеньки и спуститься на две, чем вообще стоять на месте.
Фалмут поднялся, подошел к камину и встал к нему спиной, согревая руки.
– Что ж, в этом мы занимаем противоположные позиции, и надо думать, так оно и останется. Разумеется, вы видите во мне человека, унаследовавшего власть и не желающего ее отдавать. Я покупаю и продаю в правительственных кругах всё, что могу. Назначения и продвижение военных, моряков, священников, таможенников, мэров, чиновников и прочих в таком роде зависят от моей рекомендации. Семейственность – дело вполне обыденное. Чем вы можете это заменить? Власть нельзя разделять бесконечно. Но всё же она должна существовать. Кто-то должен обладать властью, а раз люди несовершенны, как вы сами признаете, то временами властью злоупотребляют. Но кто скорее злоупотребит ей: внезапно возвысившийся демагог вроде человека, дорвавшегося до вина, которого никогда прежде не пробовал, или тот, кто унаследовал ее и научился использовать, человек, знающий вкус алкоголя и способный пить, не напиваясь?
Росс тоже встал.
– Мне кажется, между пэром и демагогом может быть кто-то еще, лучше их обоих, но это не играет роли. Я понимаю, что перемены всегда таят опасности, но нельзя остерегаться их только по этой причине... Думаю, мне лучше вернуться к танцам.
– У вас привлекательная и достойная жена, – сказал Фалмут. – Цените ее, пока она с вами. Жизнь так коротка.
Уже в дверях Росс произнес:
– У меня есть к вам одна просьба. И это касается использования той унаследованной власти, которую я, с вашего позволения, осмелился отрицать. Вы знаете приход Сола и Грамблера?
– Да. У меня есть там земля.
– Приходом занимаются декан и капитул Эксетера. Тамошний священник скончался, а его заместитель, плохо оплачиваемый, несчастный человек, уже почти двадцать лет проводит там службы и будет счастлив получить место. Не знаю, есть ли другие претенденты, но если и существуют священники с лучшими связями, то нет никого, кто более бы заслужил эту должность.
– Как зовут священника?
– Оджерс. Кларенс Оджерс.
– Я запишу.
