Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"
Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)
Глава седьмая
Неделю спустя французский десант на четырех кораблях, состоящий из самых отъявленных подонков и возглавляемый американцем, неожиданно высадился в Илфракомбе и Фишгарде, и доставил немного неприятностей, перед тем как поспешно ретировался и уплыл обратно во Францию. Но поползли слухи, что враг вторгся в Бристоль и на западное побережье и захватил обширную территорию. Многие забирали деньги из банков и хранили золото там, где считали более безопасным в случае вторжения. Теперь это стало происходить по всей стране, клиенты осаждали банки, пытаясь забрать деньги до того, как станет слишком поздно. Они считали, что страна вот-вот обанкротится, и в подтверждение этих слухов банк Англии приостановил платежи.
В Труро положение было очень напряженным, все три банка находились под давлением, вопрос заключался в том, выстоят ли все три, или одному или даже двум придется закрыться. В конце концов стало ясно, что два самых больших и молодых банка справляются лучше, главным образом потому, что все знали о богатстве и положении в промышленности Уорлегганов и богатстве и положении в обществе лорда Данстанвиля. Третий, самый старый и мелкий, по-прежнему более известный как банк Паско, несмотря на более длинное название, оказался на грани краха. По словам Харриса Паско, два других банка вместо того, чтобы ему помочь или хотя бы не вмешиваться, использовали свои возможности, чтобы лишить его кредитов и тем самым обеспечить собственное выживание. Но после нескольких дней возрастающего напряжения, когда лорд Данстанвиль прибыл из Лондона, политика изменилась, банк Паско получил новые кредиты и был спасен.
Росс приехал в Труро на следующий день, после того как худшее было уже позади. Харрис Паско похудел, и седых волос у него прибавилось, как будто со дня их последней встречи прошло не два месяца, а два года.
Паско, похоже, хотелось поговорить не о собственных бедах, а о более глобальных опасностях, как будто размышления над общими перспективами помогали позабыть о собственных чувствах.
– Питт уже много лет ходит по краю пропасти. Влияние войны на экономику... Кризис был неминуем.
– И он возник из-за кучки французов, спаливших сарай, а потом удравших при первом признаке сопротивления! Во времена королевы Элизаветы такого бы не случилось!
– Это была искра. Другая сделала бы то же самое. Это кризис силы духа, Росс. Несколько плохих урожаев, не считая последнего... Нам пришлось закупать продовольствие за границей. Только в прошлом году на иностранное зерно потрачено два с половиной миллиона фунтов. Плюс затраты на содержание армии и задабривание союзников – в прошлом году Австрии дали в долг шесть миллионов фунтов, а еще поддержка Ирландии. И всё это финансируется путем заимствований, а рост цен и падение производства идут рука об руку. Всё стало дороже, и всё меньше людей имеют деньги на покупки. Даже помощь бедным стала обходиться дороже, потому что бедных стало больше. А кроме того, хотя это, конечно, очень умозрительно, во время бунтов из-за обесценивания французской валюты росли иностранные вложения в Англию. Теперь, когда там установилось новое правительство и после успехов их армии, франк выглядит более стабильным, и приток золота в Англию иссякает.
– И что же теперь будет?
– Теперь? Мы продолжим кое-как тянуть воз. Банк Англии выпустит банкноты в один и два фунта. Он также заявил, что имеет более чем достаточно средств, чтобы удовлетворить любые требования по ассигнациям. Это успокоит страну. Но будут ли обычные люди д-довольны бумажными деньгами, когда они привыкли к золоту? Уж точно не в провинции. Уж точно не у нас.
– Для Труро самое худшее позади?
– С-скорее всего так. К счастью, мы были осторожны, получая кредиты и выпуская векселя, поскольку, как вы знаете, ни один банк не сможет выполнить всех обязательств, если это потребуется в короткий срок. Разумеется, мы понесли серьезные потери, пришлось продать ценные активы куда ниже истинной стоимости, чтобы остаться на плаву.
– А пару лет назад все расширялись, деньги текли рекой, проценты по кредитам были низкими...
– Ситуация изменилась, и люди мудрые ее оценили и сделали выводы. Но кто первым начал уменьшать обязательства, урезать кредиты, копить активы, собирать долги и обращать бумаги в золото? Никто не знает, но это случилось, один последовал за другим, и началась лавина. А если такое начинается, никто не знает, когда это закончится.
– Джордж Уорлегган сейчас в Труро?
– Приехал где-то за неделю до паники. Сегодня утром вернулся в Лондон с почтовой каретой.
– А Элизабет?
– Насколько я знаю, она осталась в Лондоне.
– Банк Бассета оказал вам помощь?
– Только в самом конце. А иначе мы бы обанкротились из-за каких-то пяти тысяч фунтов.
– Значит, он не стал вам мстить за голосование.
Паско встретился с Россом взглядом.
– Почти до самого конца я считал по-другому.
II
Остаток весны прошел под знаком кризиса и борьбы с кризисом. Мрачное настроение страны, лишенной и денег, и идей, быстро сменилось радостью после новостей о большой победе на море над испанцами. Адмирал Джервис уничтожил вражеский флот, в два раза превосходящий собственный, и избавил страну, как раз вовремя, от опасности союза между испанским и французским флотом. Помимо Джервиса и других адмиралов все повторяли и еще одно имя. Похоже, что действия коммодора Нельсона были самой блестящей и необычной тактикой, не говоря уже об исключительной личной храбрости. Его имя называлось в числе выдающихся морских офицеров, как имя Бонапарта – среди французских генералов.
Но радость от новостей об этом сражении вскоре омрачилась кошмарными известиями о мятеже на британском флоте в Портсмуте. По правде говоря, это было довольно уважительное восстание против невыносимых условий, некоторые требования удовлетворили, и всё закончилось без особого ущерба, но в других портах пошли слухи, и уверенность нации подверглась новому потрясению.
Росс всё больше беспокоился, словно считая комфортную жизнь сквайра в тихом болоте западного побережья неподобающей для человека, способного носить оружие. Занятия с ополченцами не были адекватной заменой, поскольку они казались Россу неэффективными и трусливыми. Демельза с радостью бы прятала от него еженедельную газету, если бы догадывалась о его настроении. Росс всё больше времени проводил на встречах с соседями-землевладельцами, обсуждая способы обороны. Но остальные, похоже, больше беспокоились о мерах против внутреннего восстания.
В конце февраля мисс Ровелла Чайновет обвенчалась с мистером Артуром Солвеем в церкви святой Маргариты в Труро. Церемонию провел викарий церкви святой Марии. Викарий местного прихода вел невесту к алтарю. Он никогда в жизни так не радовался, как сбывая с рук свояченицу. Церемония стала для него кошмаром, в особенности вопрос, который его коллега задал собравшимся: «Если кто-нибудь может назвать причину, по которой эта пара не может заключить брак, то пусть назовет ее...». Его выводило из себя, что приходится устраивать этот фарс в собственной церкви, хотя девчонку надо бы выгнать из города с позором, как падшую женщину.
Миссис Чайновет не присутствовала. Она была глубоко шокирована полученным от Ровеллы письмом, а еще больше – оскорблена социальным статусом отца будущего ребенка. Она никогда не могла понять младшую дочь. По характеру Ровелла была похожа на отца Амелии Чайновет, печально знаменитого Трелони Трегелласа, всю жизнь пытавшегося поддержать на плаву компании, которые не могли устоять при первой же волне. Но маленькая Ровелла, как можно было подозревать, обладала способностью к выживанию, несвойственной ее дедушке.
Приехала Гарланда, чтобы помочь Морвенне – та после беседы с Ровеллой снова слегла от потрясения. Свадьба была скромной. Прибыл плотник вместе со старшей дочерью, той самой припадочной, но к счастью, во время церемонии ничего такого не случилось. Жена его не сопровождала, поскольку со дня на день ждала появления десятого ребенка. Плотник оказался не столь раболепным, как представлялось Оззи. Он был тихим и вежливым, но не снял шляпу и обладал своего рода гордостью, которая и объясняла его нахальный отказ отправиться в работный дом и принять милостыню, предлагаемую городским советом. Это также объясняло его наглый отказ освободить дом из-за задержки арендной платы. Артур Солвей – тощий и хилый, с узкими плечами, дерзкий и жадный Артур – явно пошел в отца.
Выглядел Артур Солвей куда более скованным, чем его юная невеста, которая и в лучшем платье выглядела безвкусно, но вовсе не тушевалась. Осборн отказался приглашать их к себе домой после свадьбы, но двое его слуг принесли в церковь чай и пирожные, и гости остались и болтали еще почти час. Молодая пара нашла жилье на Ривер-стрит, они собирались жить там, пока не подыщут подходящий коттедж.
Теперь их жизнь довольно неплохо устроилась. Артур Солвей повидался в банке с мистером Харрисом Паско и объяснил, что получил наследство и может его вложить, и мистер Паско посоветовал ему рискнуть, несмотря на угрозу неплатежеспособности страны, и вложить деньги в государственные облигации. При текущей упавшей цене они принесут ему доход примерно в тридцать фунтов годовых. Вместе с жалованьем в библиотеке и небольшими дополнительными приработками это даст ему достаточный доход. Но всё же после заключения соглашения и до свадьбы Ровелла часто задумывалась, не могла бы она вытянуть больше. Иногда ей казалось, что можно было бы добиться еще сотни, иногда, вспоминая выражение лица Оззи во время последнего, самого тяжелого раунда переговоров, она понимала, что он запросто мог бы ее прикончить.
Как только новобрачные уехали, две сестры вернулись в дом викария, а Оззи угрюмо удалился к себе, чтобы переодеться перед карточной игрой. Когда он впервые разговаривал с женой по поводу позора Ровеллы, то объявил, что, раз уж она сестра Морвенны, он намерен дать этой несчастной пятьдесят фунтов, чтобы она не скатилась с этим гнусным соблазнителем до полной нищеты. Хотя она не заслуживает такой щедрости. Он также не станет, хотя и должен был бы, сообщать о недостойном поведении молодого человека его работодателям. Разумеется, тот этого заслужил, но он не только потерял бы работу, а и позор Ровеллы вышел бы наружу.
Следует соблюдать видимость респектабельности и ограничиться сожалениями по поводу того, что сестра миссис Уитворт выбрала неподобающего мужа. Какая жалость, заявил Оззи, сложив руки под полами сюртука, величайшая жалость, что новобрачные будут жить в Труро. Он надеется, что Морвенна не станет поддерживать отношения с сестрой.
– Скорее всего нет, – ответила Морвенна.
Зная о ее близости с семьей Чайновет, Оззи приятно удивился этому ответу и понял, что Морвенна столь же нетерпима к аморальности, как и он.
Когда Оззи удалился играть в вист, сестры скромно поужинали и поболтали о том о сем перед сном. На следующий день Гарланда возвращалась в Бодмин. Не было и речи о том, чтобы в доме викария поселилась еще одна сестра. Оззи сказал, что во время банковского кризиса много потерял, и больше они не могут позволить помощницу по дому и с детьми. Его дочерей придется послать в школу, а Морвенна сможет больше времени проводить с собственным ребенком.
Для Гарланды визит оказался утомительным, и она не сожалела о том, что он закончился. Выслушав многочисленные материнские жалобы, хотя и неясные, потому как в Бодмине никто не должен был узнать правду, она прибыла в дом викария, где трое его основных обитателей, казалось, были на ножах. Мистер Уитворт, что вполне понятно, был оскорблен и разозлен позором свояченицы. Морвенна лучше скрывала свои чувства и обращалась с несчастной сестрой с долей жалости, но явно считала, что ее поведение ложится пятном на семью и ее саму, поскольку младшая сестра находилась на ее попечении.
Ровелла же периодически плакала и ходила как в воду опущенная, ведь именно такого поведения ожидали от нее семья и общество, но на деле почти не изменилась, и даже можно было заподозрить, что и не раскаивается в содеянном. До самого дня свадьбы она продолжала вести себя как прежде: читала, постоянно читала, занималась с девочками, молча сидела за обеденным столом, но была тихим центром грозового облака, зависшего над домом викария.
Гарланда старалась как могла разрядить обстановку: коротко рассказала о событиях в Бодмине, когда выпала возможность, а в остальном ограничилась обсуждением будничных проблем. Очевидно, что всё касающееся свадьбы, за исключением самых простых приготовлений, было под запретом, иначе бы кто-нибудь ее упомянул, но никто этого не сделал. И вот прошла свадьба, тощий нервный жених и немногочисленные гости держались скованно, выпили чаю с пирожными, а потом счастливая пара в двуколке отбыла в новое жилище. Ровелла поцеловала сестру так, как будто собралась на вечернюю прогулку. Артур взял Гарланду за руку и улыбнулся, заглянув в глаза, но не попытался ее поцеловать, словно никогда не допускал таких вольностей с юными леди.
А затем они уехали, Оззи отправился играть в вист, и две сестры сели в гостиной у камина в последний раз.
Гарланда заметила, что сестра сильно изменилась. Раньше ее немногословность проистекала от застенчивости, но с близкими людьми она всегда была откровенной. Теперь всё стало по-другому. И хотя Морвенна целиком посвящала себя обязанностям жены викария, с домом она справлялась не так хорошо. Собственной внешностью она тоже пренебрегала. В семье из одних девочек она всегда была самой щепетильной, заботилась о чистоте и аккуратности даже во время самых шумных потасовок. Когда матери не было рядом, она часто присматривала за младшими сестрами, хотя и сама была не намного старше, следила за их одеждой и прическами. Теперь же ее платье выглядело неприбранным, как и весь дом.
Но всё же ее фигура обрела прежнюю форму, и здоровье улучшилось, так что Гарланда уже не видела перед собой то изнуренное и увядшее создание, что описывала ей мать, побывавшая в июле в Труро с визитом, чтобы посмотреть на внука. Если бы дело было только во внешности, то волноваться не о чем.
Но Гарланда понимала, что перемены в поведении сестры – симптомы более серьезного заболевания. Если она не любит мужа, то вполне естественно, что будет обращаться с ним с наносной любезностью, как и все остальные. Но разве такое отношение должно распространяться на всех, включая сестер? А до сих пор это касалось даже ее собственного сына. Морвенна вела себя с ним скорее как нянька, чем как мать.
Понимая, что в Бодмине захотят узнать все подробности, в последний вечер Гарланда заставила себя обсудить не только свадебные банальности, но и дважды заводила разговор о менее тривиальном предмете – грехопадении Ровеллы. Во второй раз Морвенна отложила шитье, близоруко прищурилась, улыбнулась и сказала:
– Дорогая, я просто не могу об этом говорить. Только не сейчас. Пока еще это слишком больно. Прости, дорогая. Ты была так терпелива.
– Нет-нет. Я понимаю твои чувства, Венна.
– Скажи маме, что я ей напишу. Так будет лучше.
– Элизабет не пришла на свадьбу. Как и мистер Уорлегган. Ты их приглашала?
– Они до сих пор в Лондоне. К счастью. Кажется, они возвращаются на следующей неделе.
– Так ты расскажешь Элизабет правду?
– Правду? – Морвенна подняла голову. – Правду – нет. О нет. Какой в этом смысл? О правде лучше помалкивать. Достаточно будет, если я скажу Элизабет, что Ровелла неудачно вышла замуж.
Вскоре после этого сестры отправились спать. В семь должна была подъехать карета, так что встать придется рано. Когда Гарланда поднялась на второй этаж, Морвенна пошла посмотреть, заснул ли Джон Конан, и когда убедилась в этом, подоткнула одеяльце и легла в постель. Она взяла книгу, чтобы отвлечься от тревог дня, но поскольку книга была из библиотеки, то навеяла неприятные мысли.
Наконец, Морвенна отложила книгу и наклонилась, чтобы затушить свечу. Тут явился Оззи, по-прежнему в элегантном вечернем сюртуке, сорочке с оборками, ярко-желтом жилете в полоску и плотно сидящих панталонах, выставляющих напоказ его крепкие и толстые ляжки.
Морвенна убрала руку от свечи.
– Почему ты так рано вернулся?
Оззи фыркнул.
– Пирс свалился с приступом желчной колики, сыграв всего шесть раундов. Сказал, что боль слишком мучительна, чтобы продолжать. Если бы не мнение остальных, я бы вообще его исключил. Вечно он нездоров в последние дни!
– Так ведь он же стар, да?
– Значит, ему следовало нас предупредить! К тому времени как он вышел из игры, было поздно искать замену.
Мистер Уитворт подошел к зеркалу и стал себя рассматривать, поглаживая шейный платок. Он поймал взгляд Морвенны, наблюдающей за ним в зеркале. В последнее время он редко заходил в эту комнату, поскольку пока она болела, они спали отдельно, и с тех пор не воссоединились, не считая тех редких случаев, когда он требовал положенное. Конечно, уже не с той чудовищной регулярностью, как в первые дни, но Морвенна тут же поняла, зачем он пришел. В конце концов, сегодня партия в вист не удалась.
Несколько секунд он продолжал рассматривать себя в зеркале и попытался заговорить о свадьбе, но диалога не получилось. Пару раз жена поддакивала, но ничего больше не прибавила, просто позволила ему продолжать. И наконец Оззи умолк.
Настала тишина. Маятник французских позолоченных часов над камином отбрасывал косые тени на стену.
– Морвенна, – сказал Оззи. – Ты наверняка успела вечером отдохнуть после сегодняшних событий...
– Нет, Оззи, – ответила она.
Он по-прежнему не поворачивался.
– Нет? Не отдохнула? Но весь вечер ты...
– Это был ответ на тот вопрос, который ты собираешься задать. Я надеюсь... Надеюсь, что ты не станешь его задавать.
– Я хотел сказать...
– Прошу, не говори, и тогда... тогда этот разговор закончится, не начавшись.
– Милая, мне кажется, ты забываешься.
– Я думаю... Я думаю, Оззи, что это ты забылся, явившись сегодня сюда.
Когда он повернулся, его лицо было почти серым. Морвенна никогда так откровенно не восставала против него, и от ярости Оззи раздулся, как обычно и бывало.
– Морвенна! Что это еще такое?! Я зашел по-дружески тебя навестить перед сном. Разумеется, я думал, и до сих пор думаю о естественных отношениях мужа и жены, и ожидаю, что ты, как моя жена, исполнишь свой долг, предначертанный священным браком...
– Что я и делала до сих пор. Но больше не буду.
Оззи не желал больше слушать.
– Попытка... Даже попытка отказать мне показывает своенравие и неповиновение, которых я никогда в тебе не замечал. И не стану замечать, потому что это следует игнорировать. Но предупреждаю, что я...
– Нет, Оззи, – сказала она, садясь в постели.
– Что это еще значит, твое «нет»?! – почти закричал он. – Святые угодники, да что за блажь пришла тебе в голову, с чего ты возомнила, будто можешь отказывать в любви и удовольствии мужу, если твоя обязанность – давать их ему? Что за...
– Прошу тебя, Оззи, покинь эту комнату и больше не входи сюда, ни сегодня, ни в другие ночи!
– В другие ночи? Да ты в своем уме? – Он стал развязывать шейный платок. – Уж конечно, я не уйду. И разумеется, получу всё, что мне нужно.
Морвенна глубоко вздохнула.
– Ты... ты именно с этими жестокими словами овладел Ровеллой?
Его руки застыли и слегка дрогнули. Оззи отложил платок.
– Что за непристойные и распутные мысли пришли тебе в голову?
– Лишь те, что навеяло твое поведение.
Оззи посмотрел так, как будто собирается ее ударить.
– Неужели ты думаешь, что я мог хоть пальцем тронуть эту бесстыдную, распутную девку, покинувшую наш дом навсегда?
Морвенна закрыла лицо руками.
– Ох, Осборн, ты считаешь меня слепой?
Повисла тишина.
– Мне кажется, – наконец произнес он, – что в твою сестру вселилось зло, которое можно изгнать лишь особыми церковными таинствами. Но никогда не думал, что подобными измышлениями она попытается опорочить мое имя перед тобой.
– Я сказала, что я не слепая, Оззи. Не слепая! Ты знаешь, что это означает? Неужели ты думаешь, будто я никогда не видела, как ты крадешься по лестнице в ее комнату? Неужели ты думаешь, что мне не хватило смелости хотя бы разок последовать за тобой?
Одинокая свеча моргнула от жеста Морвенны, и тени скривились, словно от только что произнесенных слов. Отныне ничто уже не будет прежним.
Осборн снял сюртук и повесил его на стул. Он потер рукой глаза, потом снял жилет и сложил его рядом с сюртуком. То ли это вышел из него гнев, то ли просто стало меньше одежды, но он выглядел каким-то мелким.
– Мои слова о твоей сестре правдивы. В ней живет зло, которое и сводит других с ума. Я никогда не думал, что между нами может что-то случиться, мне и в голову бы не пришло ничего подобного. Это она мной овладела. На время я стал одержимым. Больше мне нечего добавить.
– Нечего?
– Что ж, совсем немного. Разве что о том, что твоя болезнь лишила меня естественного выхода для чувств. Она... она этим воспользовалась, как хищница.
– И как же она сумела выйти замуж за этого несчастного, которого едва знает, чтобы скрыть свой позор?
– Не думаю, что у тебя есть право задавать такие вопросы!
– А ты имеешь право возвращаться ко мне после того, как она нас покинула?
– Случившееся ничего не значит, с моей стороны это было просто временное помутнение.
– И потому ты решил помочь прикрыть ее позор?
– За определенную цену.
– А... Так я и думала.
Оззи снова побагровел.
– Мне не нравится твой тон. Совершенно не нравится, Морвенна.
– А мне не нравится твое поведение.
Оззи подошел к окну, раздвинул шторы и выглянул наружу. Он никогда не видел свою мягкую, покорную жену такой жесткой и язвительной, или чтобы она отвечала в таком духе. Обычно было достаточно чуть повысить голос и сурово ее отчитать. Разумеется, он находился в невыгодном положении, и сильно невыгодном, поскольку неправильно себя вел, а она это обнаружила.
Оззи был ошеломлен тем, что она всё узнала, и гадал, как давно, он злился, потому как жена порицала его за то, что было вызвано ее нездоровьем. И уж конечно, сам тот факт, что она знала, делал ее в некотором роде сообщницей. Если она знала, то должна была немедленно отослать сестру обратно в Бодмин, как поступила бы любая достойная жена. Возможно, сестры вместе замыслили против него недоброе! Оззи понимал, что никогда уже не выберется из их сетей, и всем сердцем жалел о том, что женился на этом бесполезном создании. Правда она родила ему сына, но во всем остальном была просто занозой, раздражающей его плоть, с той самой минуты, как они поженились.
Оззи повернулся и уставился на жену, сидящую в постели в ночной сорочке из тонкой шерсти, с пепельно-серым лицом и трагическими темными глазами. Ее длинные белые руки сжимали простыню, гладкие черные волосы спускались по плечам. Уже три недели у него не было женщины.
Это чудовищно несправедливо. Оззи облизал губы.
– Морвенна... Твоя сестра уехала. И никогда не вернется. Случившееся между нами, хотя это сущая безделица, закончено навсегда. Вероятно, виноваты мы оба, да, оба. Уверяю тебя, я сильно мучился. Лишь Господь может кого-то обвинять. Но только не мы с тобой. Не смертные. А значит, я предлагаю закрыть эту страницу и начать всё сначала. Нас соединили как мужа и жену, и никто не может нас разлучить. Наш союз был благословлен, Господь подарил нам сына. Давай вознесем короткую молитву и попросим Бога снова благословить наш союз, чтобы он принес новые плоды.
Морвенна покачала головой.
– Я не стану с тобой молиться, Оззи.
– Тогда я помолюсь один, и вслух. Рядом с этой постелью.
– Можешь молиться, не стану тебя останавливать. Но прошу тебя удовлетворять свои желания где-нибудь в другом месте.
– Это невозможно. Я связан с тобой данными в церкви клятвами.
– Это не помешало тебе опозорить мою сестру.
– Тогда ты должна помочь мне впредь избегать подобных ошибок. Это твой долг. Священный долг.
– Я не смогу его исполнить.
– Ты должна. Ты поклялась.
– Тогда мне придется нарушить клятву.
Дыхание Оззи стало глубже, его снова стали наполнять гнев и раздражение.
– Ты должна помочь мне, Морвенна. Мне нужна твоя помощь. Я произнесу короткую молитву.
Он подошел к изножью кровати и встал на колени в своих плотных желтых панталонах. Морвенна в ужасе уставилась на него.
– Господь наш, создатель и защитник всего человечества, – начал он, – дающий духовную благодать, творец вечной жизни, пошли нам благословение, как мужу и жене, чтобы мы снова стали плотью единой. Мы молим тебя...
– Оззи! – взвизгнула Морвенна. – Оззи! Ты до меня не дотронешься!
– ...окинь милостивым взглядом рабов твоих, чтобы мы покорно и смиренно вошли... – Он прекратил молитву и посмотрел на жену. – Ты не можешь мне отказать, Морвенна. Это противоречит наставлениям церкви. Это против законов страны. Ни один судья не осудит за насилие над женой. Само понятие брака делает это немыслимым.
– Если притронешься ко мне, я буду защищаться!
– Всемогущий и вечный отец наш, освятивший таинство брака еще в те времена, когда человек был невинен...
– Оззи! – в отчаянии прошептала Морвенна. – Оззи! И я сделаю кое-что еще. Послушай меня. Если ты сегодня или когда-либо возьмешь меня силой, на следующий день я убью твоего сына.
Молитва прекратилась. Мистер Уитворт опустил сложенные для молитвы руки и наконец-то посмотрел на постель, на скорчившуюся в муках женщину, которая отпрянула от него к балдахину кровати.
– Что? Что ты сделаешь?
– Думаешь, я люблю нашего сына? Что ж, люблю. Некоторым образом. Но не так сильно, как ненавижу то, что ты сделал. Мы связаны брачными клятвами, и я не могу тебя покинуть. И если... если ты согласишься никогда ко мне не прикасаться, никогда даже не дотрагиваться до меня, я буду твоей женой, пусть только внешне, буду заботиться о твоем сыне, буду хорошей матерью твоим дочерям, буду присматривать за домом и помогать в делах прихода. Никто не обвинит меня в том, что я пренебрегаю своим долгом! Но если ты приблизишься ко мне, дотронешься до меня, возьмешь меня силой, завтра или послезавтра я убью твоего сына! Клянусь, Осборн, Богом клянусь! И никакие твои слова не изменят моего решения!
Он встал.
– Да ты обезумела! Свихнулась! Боже милостивый, ты совершенно выжила из ума! Тебя нужно держать под замком в Бедламе! [12]12
Бедлам (Бетлемская королевская больница, первоначальное название – больница святой Марии Вифлеемской) – психиатрическая больница в Лондоне (с 1547 года).
[Закрыть]
– Возможно. Возможно, именно это и произойдет со мной, когда Джон Конан умрет. Но до этого ты не сможешь меня запереть, потому что я ничего не сделала, а я буду отрицать, что угрожала тебе или ему. Но я это сделаю, Осборн. Клянусь! Клянусь перед Господом! Клянусь тебе!
Оззи стоял, облизывая губы и глядя на поднятую им бурю. Неужели это та тихоня, на которой он женился? Эта исхудавшая, скрюченная мегера со следами слез, готовая наброситься на него с шипением, как кошка, стоит ему сделать одно движение в ее сторону? И угрожать подобным! Убийством их сына! Джона Конана Уитворта, его первенца мужского пола и наследника! И ведь он и ее сын! Неужели она на это способна? Бред! Это просто истерика взвинченной женщины, которая довела себя до безумия из-за каких-то настоящих или выдуманных страданий. Оззи припомнил ее припадки во время родов. Всё это явно часть того же нервного расстройства. Завтра она наверняка забудет всё сказанное сегодня. Но всё же... не лучше ли сейчас ее оставить? Не лучше ли, не безопасней ли на сей раз не доводить ситуацию до накала, в особенности когда в доме находится ее мерзкая сестра?
Ну и денек! Кошмарная свадьба, оскорбившая его до глубины души, неудачная партия в вист из-за этой старой клячи Пирса, а теперь еще это! Оззи снова посмотрел на Морвенну – вдруг ее настроение изменится, вдруг, выпустив пар, она расплачется, и он сможет утешить ее, а потом, чуть позже, как бы ненароком разделит с ней постель.
Но слезы на ее лице были слезами решимости, а не смирения. Она по-прежнему не в себе. Оззи понимал, что опасно потакать ей даже один раз, ведь она решит, будто может командовать и впредь. Он мог настоять на своем, сокрушить ее физическое сопротивление и получить положенное по праву. Перспектива вполне привлекательная, и это будет несложно, но высказанная угроза звучала в его голове тревожным эхом. Если сейчас овладеть ей, то весь завтрашний день он будет беспокоиться о здоровье своего сына. Возмутительно, но факт. Завтра настанет другой день. Без Ровеллы в доме и в пределах видимости всё покажется другим.
– Ты переутомилась, Морвенна, – сказал Оззи. – Ты была нездорова, и я не хочу снова тебя расстраивать. Я тебя покину. Оставлю тебя подумать над твоим положением в этом доме и долгом по отношению ко мне. Но чтобы я больше никогда не слышал подобных слов! Никогда! Даже произнося их, ты навлекаешь на себя проклятье! Изгони зло из своих мыслей, а иначе и впрямь сойдешь с ума, и тебя придется отправить в специальное заведение. Как дочь своего отца, помолись о прощении за то, что ты впустила в свой разум такие мысли. Я тоже помолюсь за тебя. Если через день или два тебе не станет лучше, я пошлю за доктором Бенной.
Он развернулся и вышел, с ненужной силой захлопнув дверь за собой. Это был достойный исход, как он полагал, временное отступление. Но он забыл свой сюртук и шейный платок, и это показывало, насколько поражение его ошеломило.
