Текст книги "Четыре голубки (ЛП)"
Автор книги: Уинстон Грэхем (Грэм)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)
Глава четвертая
Сэм Карн и Питер Хоскин вышли из коттеджа Рис в понедельник, на закате. Они собрали в дорогу хлеб, сыр, по бурдюку с водой и двинулись напрямик через Марасанвос и Триледру в Сент-Майкл, а потом по дороге из Труро в Бодмин. Сэм никогда прежде не ходил этим путем, а Питер – лишь однажды, и было легко заблудиться при свете звезд. Они взяли крепкие палки, но для карманников или разбойников они были малопривлекательными жертвами. Они обошли стороной Сент-Инодер, и единственная свеча в окне «Индийской королевы» моргала, то появляясь, то снова исчезая, как маяк, задолго до того, как они добрались до постоялого двора. Там они посидели с полчаса, поели хлеба и сыра, разговаривали мало.
Сэм не особо симпатизировал бунту, из-за которого казнили Джона Хоскина. Закон есть закон, и нужно в его рамках стремиться улучшить жизнь людей и их душ. Как бы ни было холодно и голодно из-за отсутствия работы, нельзя вести себя угрожающе, а уж тем более – красть чужое. Если и собираться группой, то лишь для того, чтобы передать друг другу бесценный очистительный дар Божьей благодати. Но хотя он не возражал против предъявленных обвинений, Сэму было глубоко жаль преступника, тем более что ему придется умереть, не познав свет в душе. А еще больше он жалел его жену и детей, и его теплое, пусть и молчаливое сочувствие перешло на напарника, которому он решил составить компанию во время этого путешествия длиной в двадцать четыре мили.
Они снова пустились в путь по вересковым пустошам, а когда добрались до лесистой долины Ланивет, уже занимался рассвет и начало слегка моросить.
– Надеюсь, всё будет в порядке, – сказал Питер Хоскин. – Брат на редкость не любит дождь.
После дневной смены и ночной прогулки они устали, и подъем на холм Бодмина оказался долгим. День уже был в разгаре, когда они ступили на улицу города – ухабистый проселок с хибарами, копающимися в грязи псами и потрохами в лавке мясника, уже начавшими вонять. Они нашли пивную и съели свои последние припасы, Питер выпил кружку эля, а Сэм – остаток воды. Затем они отправились искать жену Джона и двух его детей, а также всех остальных, ожидающих перед тюрьмой. Пришла мать Джона и шестеро его ближайших родственников, их пустили в тюрьму повидаться с заключенным.
Сэм побрел на холм, где должна была состояться казнь.
Там уже собралась толпа, человек триста или четыреста, они пришли из города и ближайших деревень. Возвели виселицу и помост под ней, и один рабочий до сих пор лениво вколачивал гвозди в подпорки, прерываясь после каждого гвоздя, чтобы потрепаться с соседями. Напротив виселицы находилась небольшая трибуна, где за плату люди благородного сословия могли с удобством понаблюдать за церемонией. Трибуна почти пустовала, но пока Сэм ждал, прибыло несколько экипажей, и хорошо одетых людей (причем почти половина из них – женщины) провели сквозь толпу к их местам. На лучшей позиции у виселицы расположились две группы школьников с учителями – их привели ради благотворного эффекта, который зрелище окажет на их умы. Чтобы занять хорошие места, они пришли еще до зари.
Многие ожидающие сидели или лежали на вереске, вокруг бродили торговцы пирогами и лимонадом. Некоторые играли в кости, чтобы скоротать время. Две группы пели, одна – пьяные и непристойные куплеты, вторая – трезво, религиозные песнопения. Многие мужчины и женщины лежали слишком близко друг к другу, чтобы счесть это пристойным, женщины хрипло смеялись, лица их были сильно накрашены. Лаяли собаки, ржали лошади, визжали дети, а мужчины кричали. Наверх поднималось всё больше людей. Теперь солнце ярко сияло, но над морем повисла большая туча, черная, как гнев господень.
Где-то вдалеке, у тюрьмы, часы пробили девять. К тому времени, как звук затих, толпа притихла в ожидании. Через несколько мгновений слышалось только завывание ветра. Потом зазвенел тюремный колокол, люди встали и плотной толпой окружили виселицу.
Некоторое время ничего не происходило, люди толкались и дышали друг другу в лицо.
– Ложная тревога, – сказала Сэму какая-то женщина и хихикнула.
– Дурно пахнет дельце, – сказала другая.
– Может, его помилуют, – предположил мужчина. – Моя дядя говорит, видал как-то, как одного прям из петли вытащили. Точно, помилуют.
– Неа... колокол-то звонил.
Хотя день выдался прохладным, в толпе было жарко, пахло потом. Все эти души не увидели свет, подумал Сэм, все в бездне плотских грехов. Столько людей, о которых нужно позаботиться, стольких нужно привести к прощению и спасению. Если бы только на них снизошла благодать, как в Гвеннапе два года назад...
– Вот они!
По склону змейкой поднималась процессия. Возглавлял ее начальник тюрьмы, за ним шли еще четверо. Дальше ехала телега с капелланом, приговоренным, палачом и двумя охранниками. Затем шли еще шестеро охранников, а за ними – карета губернатора, где он сидел вместе с шерифом. За каретой шли знаменосцы, тюремный доктор, его помощник и шестеро членов семьи, а за ними тянулась пестрая толпа из пятидесяти зевак, собравшихся у тюрьмы. Заключенный – человек лет двадцати пяти, невысокий и крепкий, мало изменился с тех пор, как Сэм в последний раз видел его в коттедже Хоскина, разгоряченным после успеха протестного митинга.
Охранники расчистили место для процессии, и телега – старая, со старыми скрипучими колесами – со скрежетом остановилась перед помостом, ее пассажиры забрались наверх. Руки Джона Хоскина были связаны спереди, и на ободрительные выкрики со стороны друзей из толпы он ответил легкой ухмылкой. Как будто собирался принять участие в соревновании борцов.
Сэм ощутил чье-то дыхание на своей шее, а локти и колени уткнулись ему в ребра и икры, на него напирали со всех сторон. Охранники с дубинками очистили от людей небольшой пятачок. Губернатор произнес краткую речь, объяснив природу преступления и наложенное наказание. Его слова утонули в криках толпы, которую теперь оттесняли. Сэму оттоптали ноги, на него чуть не рухнула женщина, которую кто-то толкнул.
Раздались крики: «Тише! Тише!», а Джон Хоскин по прозвищу Рисковый стоял на коленях перед капелланом и молился. Он был бледен и вспотел, но выглядел спокойным. После молитвы палач развязал веревку и намотал ее на столб помоста, а Хоскин шагнул к краю и обратился к толпе.
– Друзья мои, – сказал он, – товарищи и соратники. Вы пришли сегодня, чтобы увидеть, как я шагну в лучший мир, знайте, что я примирился с Господом и ухожу в его лучший мир, и прошу прощения за всё дурное, что сделал в жизни, да помилует Господь мою душу. Но знайте, друзья, товарищи и соратники, что какими бы ни были мои грехи, я никогда, никогда не трогал Сэмюэля Филипса, не крал его зерно, ничего подобного! Никогда я не причинял ему зла, ни прежде, ни потом, и...
Рев толпы заглушил его голос, люди, похоже, сочувствовали ему, и в то же время это их развлекало. Но эти слова явно не понравились губернатору и капеллану. Первому – потому что провозглашали неправедность суда, а это вселит в умы слушателей неуместные мысли, а второй – потому что означали, что капеллан не сумел вызвать раскаяние. Большая часть заключенных в конце концов признавала вину.
Но любая попытка его остановить привела бы к бунту, так что ему позволили говорить. И он говорил почти пятнадцать минут, иногда обращаясь к толпе, иногда – к своей матери и жене. Но половина слов пропала втуне, потому что публика утомилась и слушала без внимания. Дети в передних рядах стали хныкать – не из страха или жалости, а будто толпа вокруг их заразила. Сэму хотелось подойти к осужденному и помолиться с ним несколько тихих минут, поскольку его слова предполагали, что он не осознал свои грехи и не раскаялся.
Но было уже слишком поздно. Слишком поздно. Речь закончилась, и началось то, ради чего все собрались. Хоскин ступил в центр помоста, сделанный так, чтобы люк мог быстро откинуться. Палач закрепил веревку на перекладине, а потом набросил петлю на шею приговоренного. Хоскин склонил голову и просунул ее в петлю, палач приладил узел за ухом, где он быстрее затянется. Потом Хоскин посмотрел в небо, и через мгновение палач набросил ему на голову белый мешок.
Хоскин поднял руку, призывая к тишине, и толпа внезапно притихла. Он запел: «Иисус будет править, там, где солнце», голос его не был музыкальным, но не дрожал. Он спел три куплета, но больше ничего не смог вспомнить. Он опустил руку. Палач выбил из-под его ног помост, и Хоскин дернулся на несколько дюймов вниз и повис на конце веревки.
Толпа загудела, а дети заплакали громче. Тело начало дергаться, кулаки сжимались и разжимались, а потом вскинулись к лицу, будто хотели сдернуть мешок. Тело забилось в конвульсиях, и два друга Хоскина протиснулись сквозь кордон, чтобы «потянуть его за ноги», как это называлось, но не смогли их ухватить. Мешок покрылся кровью и пеной. Потом судороги уменьшились, на землю закапала моча и жидкий черный кал.
Затем тело затихло, как марионетка на ниточках, как груда мокрых ковров, повешенных на просушку. Солнце зашло за облако, но теперь снова показалось и осветило сцену. Наверху кружились вороны.
Толпа начала двигаться и ослабила напор – ведь больше не на что было смотреть. Несколько человек печально притихли, некоторые возбужденно болтали, немногие радовались, но большинство было настроено флегматично, они просто ушли, посмотрев на спектакль, их мысли уже занимали другие будничные дела. Детей построили в шеренги, чтобы отправиться в школу. Торговец пирогами выкрикивал цены.
Тело опустили на землю, и тюремный доктор объявил, что осужденный мертв. Губернатор и шериф сели в карету, а четверо охранников положили тело в ту же телегу, на которой Хоскин прибыл. Хорошо одетая публика стала покидать трибуну, ведя светскую болтовню. Палач зевнул, надел сюртук и застегнул его. Несколько человек ринулись вперед, чтобы стащить веревку, которая, как считалось, обладает магической силой, но их отогнали.
Сэм плюнул на усыпанный мусором и вытоптанный вереск и присоединился к маленькой группе – горюющей семье. Как он знал, они надеялись забрать тело домой для христианского погребения.
II
День ярмарки в Соле начался с густого тумана – в это время года обычное явление, когда стоит теплая и ясная погода. Такую погоду называли «время сардин», но лучше бы сегодня она была другой. В девять утра не видно было и половины поля, где предполагалось устроить игры, чаепитие и другие развлечения. В десять туман начал рассеиваться. В миле от Сола, по словам Джуда Пэйнтера, солнце было горячим, как навоз. Но к одиннадцати часам, когда начиналась служба в церкви Сола, туман стал еще гуще – липким и промозглым. Люди двигались по церковному двору, как призраки.
Церковь была полна, некоторые стояли. В этот день на службу всегда приходило больше всего народа, и Росса тоже убедили пойти, хотя и против его воли. Джереми очень хотел присутствовать, как и многие его приятели – к примеру, Бенджи Картер, и Демельза решила, что пойдет с ним. Россу не хотелось наткнуться на Джорджа, да еще так скоро, но Демельза, зная, что ближе к вечеру они оба будут смотреть на соревнования, убедила мужа, что в церкви можно так же легко избежать встречи, как и снаружи.
Стоило Россу сесть на скамью, как он пожалел о том, что пришел, поскольку преподобный Кларенс Оджерс помогал провести службу преподобному Осборну Уитворту. Росс инстинктивно не любил этого молодого человека с толстыми ляжками, и высокомерие Уитворта подкрепило эту нелюбовь, как и то, что Джордж дважды обошел Росса, обеспечив интересы Уитворта против кандидата Росса. Сначала женил разодетого и громкоголосого священника на Морвенне Чайновет, когда Росс как раз считал, что сможет свести ее с Дрейком. А во второй раз – когда дал ему возможность получить приход вместо живущего в бедности, но куда более заслуживающего это место Оджерса.
Всё это было досадно, а еще досаднее оттого, что Росс осознавал собственные ошибки. Если бы в обоих случаях он быстрее оценил ситуацию и действовал более активно, то выиграл бы. В обоих случаях восторжествовал порок. А когда порок процветает в христианской церкви и рядится в одежды добродетели, это выглядит оскорбительно.
Все они здесь, с горечью заметил Росс, когда началась служба. Высокая и темноволосая Морвенна рядом с хрупкой блондинкой Элизабет. Джордж с бычьей шеей, такой элегантный в коричневом сюртуке и панталонах. Пришел и Дрейк, он стоял в задних рядах, но Сэм пока не появился. Возможно, юный дуралей пропустит соревнования, и Росс потеряет свою ставку. Плечо напомнило о себе болью. Они устроили несколько матчей, и Сэм, пусть и потерял сноровку, но явно не был новичком. Многое будет зависеть от того, сможет ли он перехитрить соперника. Том Харри был громилой, но под покрытым веснушками лбом мозгов было мало. Но если Сэм начнет думать о своих молитвенных собраниях, то с ним будет покончено. Может, он не забудет сосредоточиться, если хочет заполучить еще одну душу.
Мистер Оджерс явно тревожился о проповеди. Предыдущий викарий никогда не появлялся в приходе, и для священника было ново и волнующе, что рядом сидит старший по должности, прислушиваясь ко всему сказанному со строгим выражением откормленного лица. Оджерс уже знал из короткого опыта, что некоторые аспекты его поведения подвергнутся критике, и сегодня, похоже, к мыслям викария добавились новые горькие нотки. Он уже произнес несколько суровых слов относительно звонарей, музыкальных инструментов в хоре, о состоянии церковного двора и чистоте церкви. И это был не конец. Мистер Осборн Уитворт прервал поток гневных комментариев, лишь когда прибыли Уорлегганы и пора было начинать.
Итак, служба шла своим чередом, мистер Уитворт поднялся, чтобы прочесть проповедь. Он забрался на кафедру, откашлялся и встряхнул пачкой бумаг.
Он выбрал текст из Иова: «Рефаимы трепещут под водами, и живущие в них. Преисподняя обнажена пред Ним, и нет покрывала Аваддону».
Это была неплохая проповедь, как любая другая, но явно не подходящая для праздника святого покровителя деревни, когда паства отмечала ее обращение в христианство ирландским монахом, заложившим здесь часовню одиннадцать веков назад. Но расстроенный мистер Оджерс правильно отметил, что Оззи мучает новая горечь. Никакая власяница святого Сола не могла настолько вывести из себя нового священника, как открытие, которое он сделал неделю назад.
У Ровеллы не будет ребенка.
С тех пор как она покинула дом, между ними и коттеджем, где она поселилась с Артуром, не поддерживалось никаких связей. Даже Морвенна не попыталась наладить общение с заблудшей сестрой. Всю возможную любовь к сестре вытравили события прошлой зимы. И не имело значения, что сама Морвенна не желала возобновлять супружеские отношения с мужем. Казалось, не имело значения даже то, что Ровелла своим проступком дала сестре защиту против законных требований мужа. Эта связь настолько возмутила Морвенну, что ее тошнило при одной мысли об этих событиях. Она ведь знала Оззи и не могла понять, почему сестра не находила его внимание омерзительным.
И потому между двумя домами (если коттедж Солвеев можно было так назвать) не поддерживалось никаких контактов в течение пяти месяцев, пока Оззи, отправившись по делу в Кенвин, не наткнулся на Ровеллу, навещающую новую подругу, и не увидел, что она по-прежнему столь же малопривлекательна, столь же загадочна, столь же тревожна и столь же худа, как и прежде. И когда, поборов инстинктивный запрет на подобные вопросы, он неловко прокомментировал ее состояние, она выглядела расстроенной, ее нижняя губа дрогнула, и девушка сказала: «Ох, викарий, я так об этом сожалею! Но оказалось, что я не ношу ребенка. Я была... я была слишком молода и совершила ужасную ошибку...».
При этих словах ее глаза наполнились слезами, но когда Оззи резко отвернулся, его душа почернела и обуглилась от злобного пламени, от убеждения, что его намеренно обманули, эта мерзкая девка шантажировала его и получила своё. Возможно, она была влюблена в Артура Солвея и решила таким путем устроить его жизнь. Возможно, она заключила пакт с Морвенной, чтобы унизить его и лишить положенного по праву. Возможно, ее послал сам дьявол, сам Князь тьмы, чтобы искушать и уничтожить божьего пастыря.
В чем бы ни заключалась истина, Оззи не верил в ее невиновность. Его обманули, завлекли, обвели вокруг пальца и лишили трехлетнего жалованья от недавно полученного прихода Сола и Грамблера, а жена стала неприступной. Он сделал еще две попытки, но к его негодованию Морвенна нагло и самонадеянно повторила угрозу сыну.
Это отравляло сердце, впивалось в него ядовитыми шипами, как и в его карман, и мистер Уитворт произносил проповедь из самых темных глубин души создателей Ветхого завета. Проповедь была полна гневом Господним, словами о наказании за духовные проступки, о геенне огненной, о конце семьи Иеровоама, об убийстве царей Мадиамских, рехавитов, амаликитян, о разрушении Содома и Гоморры.
Длилась проповедь сорок минут, и паства стала нетерпеливо шуметь. Но это лишь заставило Оззи повысить и без того зычный голос, вернуться к изначальной теме и процитировать из Иова: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек». Это продолжалось еще пятнадцать минут, а потом оратор достиг кульминации и завершил речь так резко, как будто захлопнул дверь лавки:
– А теперь, во имя отца, сына и...»
Росс поднял голову и этим разбудил Клоуэнс.
Джордж тоже заерзал, взглянул сначала на Морвенну, которая не повернулась, а потом на Элизабет, и она улыбнулась ему. Он пожал плечами и тоже улыбнулся. После примирения на Пасху отношения не всегда были гладкими. После эмоционального накала того вечера, когда Элизабет принесла Библию, его расчетливый ум торговца снова и снова возвращался к ее клятве, и хотя его чувство справедливости отмечало, что она сказала всё, что было необходимо, чувство собственника нашептывало, что она могла бы выбрать и более подходящие слова. Несомненно, она говорила в пылу гнева, первое, что пришло в голову. И слова достаточно разумные. Но подозрение, которое вселил в сердце Джорджа язвительный намек тетушки Агаты, не желало умирать. С точки зрения логики, он был убежден, что Элизабет сказала правду. С точки зрения логики, он был убежден, что Валентин его сын. Но время от времени червячок сомнения пытался перебороть логику.
Ничего больше нельзя было сделать, он и сам это понимал. Попросить ее добавить что-то еще, как адвокат, подписывающий соглашение о создании акционерной компании, означало бы гневный отказ и окончательный крах супружеской жизни. Он не мог ожидать ничего другого.
Иногда он чувствовал себя человеком, чья боль может быть вызвана как банальным недомоганием, так и смертельной болезнью. Воображение могло как убедить его в том, что он вот-вот умрет, так и в том, что ничего плохого с ним не случилось (по большей части это было именно так). Элизабет – добродетельная женщина, и Валентин – его единственный сын. Если бы только эта щемящая боль могла утихнуть насовсем...
До женитьбы на Элизабет Джордж всегда хотел ею обладать, и свадебная церемония в четверг, 20 июня 1793 года, дала ему эту возможность. Но ссора в апреле 1797-го ослабила узы. Теперь он имел все основания полагать, что Элизабет его не покинет. Она будет верной и преданной ему и его интересам, будет присматривать за домом и семьей, будет его женой и спутницей во всех благих начинаниях. Но она поставила условия.
В задних рядах церкви сидел с сосредоточенным видом Дрейк, пытаясь скрыть, что вовсе не слушает проповедь. Стоило появиться Морвенне, как он перестал о чем-либо думать и что-либо слышать. Когда она прошла мимо к передним скамейкам, они увидели друг друга впервые за два года. Бросив изумленный взгляд, она потупилась, но Дрейк не сводил с нее глаз, как завороженный. Он заметил, как сильно она изменилась. Стала выглядеть старше, похудевшей и более суровой – вокруг губ залегли морщины, которых раньше не было. Ее кожа, всегда довольно смуглая, стала землистой, глаза запали, прекрасная осанка уже не была такой прекрасной, через пару лет она будет горбатой. Что бы ни пережил за два года Дрейк, она пережила не меньше. И даже больше, подумал Дрейк. Больше. При взгляде на нее у него сжималось сердце, как и при взгляде на громогласного священника на кафедре, рассказывающего про Мадиамских царей.
Дрейк готов был в любой момент покинуть церковь, радуясь, что смог вырваться, чтобы избавиться от разочарования и расстройства, вытошнив их на какой-нибудь покривившийся могильный камень. Теперь всё и правда кончено, говорил он себе. Морвенна больше его не волнует. Она жена викария, усталая, опытная матрона, обычная женщина с гладкими темными волосами и карими близорукими глазами, с ребенком, мужем и приходом, которым ей нужно заниматься, все мечты испарились. Сейчас между ними не возникла радуга, как от облака к облаку, небесный узор изменился, всё потеряно навсегда.
Он бы ушел из церкви, но не мог отвести глаз от Морвенны. Со своего места он видел ее коричневую шляпку и одно плечо. Она, конечно же, сидела на скамье Полдарков, так сказать, скамье Тренвита, рядом с мистером Уорлегганом, а по другую руку от него – миссис Уорлегган. Росс с семьей сидели с другой стороны прохода, на несколько рядов дальше. На скамье Тренвита были только они втроем. Джеффри Чарльз не присутствовал. Похоже, он не приехал домой. Возможно, и не приедет этим летом.
После того как мистер Оджерс вознес последнюю молитву, прихожане начали покидать церковь. Конечно, обычно вперед пропускали сквайров, и Дрейк застрял с толпой. Как только Уорлегганы стали выходить, он опустил взгляд, чтобы больше не смущать Морвенну. Пусть она посмотрит на него, если захочет, но он был слишком несчастен, чтобы смотреть на нее.
Но иногда самые добрые намерения сдаются под влиянием порыва, и стоило ему заметить белую юбку Элизабет у конца скамьи, как он снова поднял взгляд.
Она смотрела на него. Морвенна смотрела на него. Это длилось около семи секунд, и она успела лишь улыбнуться. Сначала глазами, чуть их прищурив, потом губами, а затем по всему ее лицу словно разлилось сияние. Морщины исчезли, цвет лица изменился, плотно сжатые губы смягчились, глаза снова потеплели. На несколько секунд для Дрейка снова вышло солнце и засверкала радуга, а потом Морвенна ушла.
Сэм Грит ткнул его локтем, чтобы шагал в проход, а потом вместе с остальными в туман на улице.
– Давай, сынок, – сказал он. – Кажись, молитв на сегодня хватит.
