Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 84 страниц)

– Прес, я не нарочно. Я просто забылся.

О'Брайен по себе знал, что забыться очень легко. Какого черта индийское правительство не захотело, чтобы все семеро американцев и семеро русских выучили хинди? Тогда экспедиция могла бы пользоваться общим языком, языком их капитана Хотя, если подумать, родным языком Гоуса был бенгальский..

В общем-то понятно, почему индусы настояли на включении этих двух языков в и без того напряженную программу тренировок участников экспедиции. Их замысел заключался в том, что, если русские будут говорить между собой и с американцами по-английски, а американцы будут разговаривать и отвечать по-русски, вся эта затея сможет принести определенную пользу в моральном микроклимате корабля, даже если экспедиция и не достигнет глобальных политических целей. А потом, вернувшись на Землю, каждый из космонавтов будет распространять в своей родной стране идеи и принципы согласия и сотрудничества, накопленные и выработанные во время экспедиции.

Или что-то в этом роде.

Идея красивая – и жалкая. Но разве положение в мире в этот момент не было еще более жалким? Требовалось что-то делать, и делать быстро. Индусы, во всяком случае, пытались. Они не просто просиживали ночи напролет, глядя на ужасающие картины, вырисовываемые пляшущей перед глазами магической цифрой шесть: шесть, шесть бомб, шесть новейших кобальтовых бомб – и на Земле не останется никакой жизни.

Ни для кого не было тайной, что Америка обладает по меньшей мере девятью такими бомбами, Россия – семью, Британия – четырьмя, Китай – двумя, и еще пять бомб, если не больше, находятся в арсеналах пяти гордых и суверенных государств. Что способны сделать эти бомбы, было убедительно продемонстрировано на новых полигонах, созданных Америкой и Россией на обратной стороне Луны.

Шесть. Всего шесть бомб могут покончить со всей планетой. Все знали это, и все знали, что, если вспыхнет война, эти бомбы будут пущены в ход, раньше или позже, проигрывающей стороной, стоящей перед мрачной перспективой вражеской оккупации и суда над ее руководителями, как над военными преступниками.

И все знали, что война будет.

Десятилетие за десятилетием ее удавалось предотвратить, но десятилетие за десятилетием мир неотвратимо сползал к войне. Это напоминало хроническую, затяжную болезнь, когда силы больного непрерывно убывают, а бедняга безнадежно смотрит на термометр и с растущим ужасом вслушивается в свое затрудненное дыхание – и так до тех пор, пока болезнь не одолеет и не убьет его. Каждый очередной кризис удавалось каким-то образом разрешить, и каждый раз положение хоть чуточку, но ухудшалось. За международными конференциями следовали новые союзы, за ними – новые конференции, а война все приближалась и приближалась.

Она уже почти началась. Даже чуть было не началась – три года назад, из-за Мадагаскара, черт бы его побрал, но каким-то чудом ее удалось предотвратить. Война чуть было не разразилась в прошлом году – из-за территориальных прав на обратную сторону Луны, но в последнюю минуту сверхчудо в форме арбитража индийского правительства снова предотвратило ее.

Однако сейчас мир определенно стоял на краю пропасти. Два месяца, полгода, еще год – и она начнется. И все знали это. Все ждали смерти, временами судорожно удивляясь, почему они ничего не предпринимают, а просто ждут. Но знали война неминуема.

И вот в разгар всего этого, когда и Советский Союз, и Соединенные Штаты Америки полным ходом совершенствовали ракетно-космические технологии – для того чтобы, когда настанет время пустить эти бомбы в ход, их можно было бы использовать с максимальной убойной эффективностью, – в разгар всего этого Индия публично сделала свое предложение.

Пусть противостоящие сверхдержавы сотрудничают в предприятии, которое обе они так или иначе планируют и в котором каждая из держав смогла бы использовать достижения другой стороны. Одна из них вырвалась чуть вперед в осуществлении пилотируемых космических полетов, а другая, как известно, разработала чуть лучший атомный ракетный двигатель. Пусть они объединят свои ресурсы для полета на Марс, под командой индийского капитана и под эгидой Индии, во имя всего человечества. И пусть мир раз и навсегда узнает, какая из сторон откажется сотрудничать.

Учитывая природу этого предложения и удивительно точно выбранное время, отказаться было невозможно. Самое оно, решил про себя О'Брайен; они добрались-таки до Марса и, возможно, вернутся обратно. Но, хотя экспедиция могла бы многое прояснить, она ничего не предотвратит. Политическую ситуацию как лихорадило, так и будет лихорадить; не пройдет и года, как мир, несмотря ни на что, будет охвачен войной. И команда этого корабля знала это так же хорошо, как и все остальные, если не лучше.

По пути в рубку они миновали воздушный шлюз, где Белов выкарабкивался из своего скафандра. Русский неловко суетился, прыгая на одной ноге и стаскивая нижнюю часть костюма.

– Вот это открытие, да? – радостно крикнул он. – На второй день и посреди пустыни!.. Подождите, вы еще увидите мои снимки!

– С нетерпением жду, – ответил ему О'Брайен. – А пока вы бы лучше пошли в машинное отделение и доложили капитану. Он боится, что вы могли нажать кнопку, включающую механизм, который разнесет весь Марс прямо под нашими ногами.

Русский подарил ему широкую улыбку, обнажив чуть редковатые зубы.

– Ох уж этот Гоус со своими планетарными взрывами!

Геолог потер макушку и тяжело покачал головой из стороны в сторону.

– Что-нибудь случилось? – спросил О'Брайен.

– Голова заболела. Началось пару секунд назад. Должно быть, провел слишком много времени в скафандре.

– Я только что пробыл в скафандре вдвое дольше, – сказал Сматерс, отвлеченно тыча в брошенную Беловым экипировку, – и у меня голова не болит. Возможно, у нас в Америке делают лучшие головы.

– Том! – рявкнул О'Брайен. – Ради бога!

Губы Белова сжались и побелели. Затем он пожал плечами:

– Как насчет партии в шахматы, О'Брайен? После обеда?

– С удовольствием. Только учтите: я собираюсь сожрать вас с потрохами. Я по-прежнему утверждаю, что черные могут устоять и выиграть.

– Это будет ваша погибель, – усмехнулся Белов и пошел в машинное отделение, осторожно потирая голову.

Когда они оказались вдвоем в рубке и Сматерс начал разбирать компьютерный блок, О'Брайен закрыл дверь и сердито сказал:

– Том, ты отмочил самую дурацкую, опасную и неуместную шутку! И это было так же смешно, как объявление войны!

– Понимаю. Но Белов просто достал меня!

– Белов? Он самый приличный из всех русских на борту.

Помощник главного инженера отвинтил боковую панель и присел на корточки рядом.

– Может быть, для тебя. Надо мной же он всегда издеваемся.

– Как?

– О, по-всякому. Возьмем шахматы. Всякий раз, когда я прошу его сыграть, он говорит, что будет играть со мной, только пожертвовав ферзя. А потом смеется – этим своим мерзким смехом, ну, ты знаешь.

– Проверь соединение наверху… – предупредил штурман. – Ну, Том, Белов – очень хороший шахматист. На прошлом московском турнире он был седьмым, играя против кучи мастеров и гроссмейстеров. В стране, где к шахматам относятся так, как у нас – к бейсболу и футболу, вместе взятым, это очень хороший результат.

– Да я знаю, что он хороший игрок. Но ведь и я не так плох. Не на ферзя. Целого ферзя!

– И это все? Тебе не кажется, что при подобной мотивировке ты слишком сильно не любишь его?

Сматерс помолчал с минуту, осматривая плату.

– А ты, – произнес он, не поднимая головы. – Тебе не кажется, что ты слишком сильно любишь его?

Готовый взорваться, О'Брайен внезапно кое-что вспомнил и заткнулся.

В конце концов, это мог быть кто угодно. Это мог быть Сматерс.

Непосредственно перед отъездом из Соединенных Штатов в Бенарес, чтобы соединиться с русскими, сотрудники военной разведки провели с американскими участниками экспедиции последнюю, сверхсекретную беседу. Им еще раз разъяснили деликатность ситуации, в которую они попадают, и ее возможную опасность. С одной стороны, требовалось, чтобы Соединенные Штаты не мешкали с принятием индийского предложения, чтобы перед лицом всего мира они отнеслись к этому совместному научному предприятию по меньшей мере с таким же энтузиазмом и готовностью к сотрудничеству, как и русские. С другой стороны, так же важно, а может быть, даже более важно – не дать будущему противнику использовать это объединение знаний и технологий для получения преимущества, которое могло бы оказаться решающим, например, захватить этот корабль во время обратного полета и посадить его в Баку, а не в Бенаресе.

Поэтому, сообщили им, один член экипажа прошел специальную подготовку и на время экспедиции является офицером корпуса военной разведки армии Дядюшки Сэма. Его личность будет оставаться в тайне до того момента, когда он решит, что русские что-то затевают. Тогда он произнесет специальную кодовую фразу, и начиная с этого времени все американцы на борту должны выполнять его распоряжения, а не распоряжения капитана Гоуса. Отказ подчиняться приравнен к измене.

А кодовая фраза? Вспомнив ее, О'Брайен не смог сдержать ухмылки: «Обстрелян форт Самтер» [18]18
  Обстрел южанами форта Самтер 12 апреля 1861 г. явился фактическим началом и первым сражением Гражданской войны в США 1861–1865 гг.


[Закрыть].

Но когда один из них встанет и произнесет эту фразу, будет совсем не смешно…

Штурман не сомневался, что среди русских тоже есть такой человек. Наверняка Гоус подозревает о мерах обеих сторон, что заметно ухудшало и без того тяжелый сон капитана.

Интересно, а какую кодовую фразу придумали русские? «Обстрелян форт Кронштадт»? Нет, скорее: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Да уж, если кто-нибудь совершит действительно неверный поступок, наступят веселые времена.

Сматерс вполне мог быть офицером американской разведки. Особенно после этой его последней шуточки. И О'Брайен решил, что лучше ему не отвечать. Сейчас каждому следует проявлять осторожность, а людям на этом корабле – в особенности.

Хотя он знал, что гложет Сматерса – то же самое, в общем смысле, что побуждало Белова играть в шахматы со штурманом, которого там, на Земле, просто не допустили бы к участию в одном турнире с ним.

Из всех членов экипажа О'Брайен обладал наивысшим КИ – коэффициентом интеллектуального развития. Ничего особенного, немногим выше, чем у любого другого. Просто на этом корабле, с его командой из талантливых молодых людей, отобранных из сливок научной элиты двух стран, кто-то должен был иметь КИ выше, чем у остальных. И этим человеком оказался О'Брайен.

Но О'Брайен был американцем. А все, что относилось к подготовке марсианской экспедиции, решалось на самом высоком уровне, с такими дипломатическими тонкостями и закулисными маневрами, которые обычно связаны с демаркацией границ в стратегически важных регионах. Поэтому человек с самым низким КИ на борту тоже должен был быть американцем.

И им был Том Сматерс, помощник главного инженера.

Опять же, ничего страшного, всего на балл или два ниже, чем у следующего перед ним. И сам по себе этот КИ был чертовски высок.

Но перед тем как корабль стартовал из Бенареса, члены экипажа провели вместе достаточно много времени. Они узнали друг о друге много всего – как из личных контактов, так и из официальных досье, ибо никто не ведает, какие сведения о товарище по полету смогут предотвратить несчастье в случае невероятных, непредвиденных кризисов.

Поэтому-то Николай Белов, обладавший таким же огромным природным талантом к шахматам, как Сара Бернар [19]19
  Сара Бернар (1844–1923) – знаменитая французская актриса.


[Закрыть]– к сцене, получал особое и постоянное удовольствие, громя человека, которого вряд ли взяли бы играть за студенческую любительскую команду. А в Томе Сматерсе нарастало чувство неполноценности, и раздражение его по любому поводу могло перерасти в настоящую ярость.

О'Брайен чувствовал, что это нелепо.

Нелепо? Не более нелепо, чем шесть кобальтовых бомб. Раз, два, три, четыре, пять, шесть – и бух!

Возможно, подумал он, ответ состоит в том, что люди – нелепые существа.

Прекрасно. Скоро они исчезнут, вымрут, как динозавры.

А тут эти марсиане.

– Мне не терпится взглянуть на снимки Белова, – сказал он Сматерсу, пытаясь перевести разговор в нейтральную, не вызывающую споров плоскость. – Ты только представь себе: по этому пустынному шарику ходили гуманоиды, строили города, влюблялись, занимались наукой – и все это миллион лет назад! Помощник главного инженера, запустив руки в путаницу проводов, просто хмыкнул, давая тем самым знать, что он не позволит своему воображению попасть в дурную компанию, а таковой он, несомненно, считал все, относящееся к Белову.

– Куда они подевались – я имею в виду марсиан? Если они достигли такого уровня развития, причем много лет назад, то должны были разработать космическую технику и найти себе более приличное жилище. Том, как ты думаешь, они посещали Землю? – настаивал О'Брайен.

– Да-а. И все погребены на Красной площади.

Нет, с таким скверным характером решительно ничего не поделаешь, решил О'Брайен; надо оставить это. Сматерса все еще заедала готовность Белова играть со штурманом на равных.

Как бы то ни было, ему действительно хотелось взглянуть на фотографии. И когда они пошли есть в большой отсек в середине корабля, который служил одновременно спальней, столовой, гостиной и складом, штурман прежде всего поискал взглядом Белова.

Белова не было.

– Он в изоляторе с доктором, – тяжело и печально сказал Лятинский, сосед по столу, – Плохо себя чувствует. Шнейдер осматривает его.

– Что, головная боль усилилась?

Лятинский кивнул:

– Очень – и быстро. А потом появилась боль в суставах И его лихорадит. Гуранин говорит, что это похоже на менингит.

– О-ох!

Они теснятся в столь ограниченном пространстве, что болезнь вроде менингита распространится среди них, как чернила по промокашке. Хотя Гуранин инженер, а не врач. Что он в этом понимает, с чего он взял такой диагноз?

И тут О'Брайен заметил, что в столовой необычно тихо Люди ели, не поднимая глаз от тарелок, а Колевич мрачно подавал и убирал; впрочем, последнее было вызвано тем, что после стряпни ему пришлось еще играть и роль подавальщицы, так как наряженного на кухню доктора Элвина Шнейдера внезапно вызвали для более важного дела.

Но если американцы просто молчали, то у русских был похоронный вид. Лица у всех напряглись и застыли, словно люди ждали расстрела. Все они тяжело дышали – тем медленным пыхтящим дыханием, которое обычно сопровождает размышления над чрезвычайно трудной задачей.

Понятно. Если Белов действительно серьезно болен, если он вышел из строя, американцы получают серьезное преимущество. Силы русских уменьшаются почти на пятнадцать процентов. И в случае серьезной стычки между двумя группами…

Значит, любительский диагноз Гуранина следует определенно рассматривать как попытку поднять дух. Да, поднять дух! Если это менингит, а менингит весьма заразен, другие, вероятно, тоже заболеют, и этими «другими» будут не только русские, но и американцы. Таким образом равновесие будет восстановлено.

О'Брайен вздрогнул. Что за бред…

Но потом он понял: если бы сейчас в изоляторе лежал серьезно заболевший американец, а не русский, он думал бы так же, как Гуранин. Менингит в этом случае мог оказаться той соломинкой, за которую хватается утопающий.

В столовую спустился капитан Гоус. Его глаза казались еще темнее и меньше.

– Друзья, внимание. Когда вы закончите есть, все должны явиться в рубку; до дальнейших распоряжений та будет служить филиалом изолятора.

– Зачем, капитан? – спросил кто-то. – Зачем это надо?

– Профилактическая прививка.

Наступила тишина. Гоус упорно смотрел в сторону. Потом главный инженер кашлянул.

– Как Белов?

Капитан с минуту помолчал, затем, не оборачиваясь, сказал:

– Пока не ясно. И если вы собираетесь спросить меня, что с ним, это тоже пока не ясно.

* * *

Молчаливо и задумчиво стояли они в длинной очереди у двери рубки, входя и выходя по одному. Наконец подошла очередь О'Брайена.

Он вошел, засучивая, как ему было велено, правый рукав. В дальнем конце помещения Гоус пристально смотрел в иллюминатор, как будто ожидал прибытия спасательной экспедиции. Стол штурмана был занят ватными тампонами, мензурками со спиртом и пузырьками с мутной жидкостью.

– Док, что это за средство? – спросил О'Брайен после укола, когда ему разрешили опустить рукав.

– Дуоплексин. Новый антибиотик, разработанный австралийцами в прошлом году. Его терапевтическое действие еще не полностью изучено, но из всего, чего достигла медицина, эта штука ближе всего к панацее. Не хотелось бы прибегать к такому непроверенному средству, однако перед стартом из Бенареса мне приказали накачать вас им в случае появления любых необычных симптомов.

– Гуранин говорит, что это менингит, – заметил О'Брайен.

– Это не менингит.

О'Брайен подождал с минуту, но доктор занялся подготовкой нового шприца для подкожных инъекций и, очевидно, не был склонен к продолжению разговора. Тогда О'Брайен обратился к спине Гоуса:

– А что с теми снимками, которые сделал Белов? Пленку уже проявили? Взглянуть бы.

Капитан отвернулся от иллюминатора и прошелся по рубке, сцепив руки за спиной.

– Все снаряжение Белова, – произнес он тихо, – находится в изоляторе, в карантине, вместе с Беловым. Так распорядился доктор.

– А-а… Скверно. – О'Брайен понимал, что ему следует уйти, но любопытство заставило его продолжать говорить. Этих двоих что-то беспокоило, что-то гораздо большее, чем страх, одолевавший русских. – Он сказал мне по радио, что марсиане определенно были гуманоидами. Изумительно, не правда ли? Выходит, эволюция шла параллельным путем.

Шнейдер осторожно положил шприц.

– Параллельная эволюция… – пробурчал врач/– Параллельная эволюция и параллельная патология. Хотя и не совсем похоже на действие земного возбудителя… Параллельная восприимчивость тем не менее. Вот это можно сказать определенно.

– То есть вы думаете, что Белов подцепил марсианскую болезнь? – О'Брайен на секунду задумался. – Но город чудовищно стар! Никакой микроб не мог сохраниться так долго!

Низенький доктор решительно хлопнул себя по брюшку.

– У нас нет никаких оснований так считать. Некоторые земные микроорганизмы способны сохраняться очень долго. В виде спор – и многими другими способами.

– Но если Белов…

– Хватит, – прервал его Гоус, – Доктор, не надо рассуждать вслух. А вы, О'Брайен, помалкивайте об этом, пока мы не решим сообщить всем. Следующий! – пригласил он.

Вошел Том Сматерс.

– Эй, док! Не знаю, важно ли это, но у меня началась такая ужасная головная боль, какой в жизни не было.

Трое остальных уставились друг на друга. Затем Шнейдер выхватил из нагрудного кармана термометр и сунул его в рот Сматерсу, невнятно выругавшись. О'Брайен сделал глубокий вдох и вышел.

Вечером экипаж попросили собраться в столовой-спальне. Шнейдер, выглядящий очень устало, сел на стол, вытер руки о свой джемпер и сказал:

– Такие вот дела, друзья. Николай Белов и Том Сматерс заболели, Белов – серьезно. Болезнь, похоже, начинается с умеренной головной боли, которая быстро усиливается, затем подскакивает температура; все это сопровождается сильными болями в спине и суставах. Такова первая стадия болезни. У Сматерса сейчас как раз первая стадия. Белов…

Никто ничего не сказал. Люди сидели в расслабленных позах, глядя на доктора. Гуранин и Лятинский подняли головы от шахматной доски с таким видом, словно было сделано какое-то маловажное замечание и они вынуждены оторваться от своей королевской игры просто из вежливости. Но когда Гуранин, сдвинув локоть, случайно столкнул короля, никто из них не кинулся поднимать фигуру.

– Белов… – продолжал Шнейдер, чуть помолчав. – Болезнь Белова вступила во вторую стадию. Она характеризуется непонятными скачками температуры, бредом и значительной потерей координации – что, безусловно, указывает на поражение нервной системы. Потеря координации является настолько острой, это затрагивает даже перистальтику, делая необходимым внутривенное питание. Поэтому сегодня я покажу вам, как делать двугривенные вливания, чтобы каждый из вас мог ухаживать за больными. Так, на всякий случай.

Через комнату О'Брайен увидел, как губы Гопкинса, корабельного связиста, округлились в молчаливом «Ой!».

– Теперь о том, что это за болезнь. Признаться честно, понятия не имею. Но я стопроцентно уверен, что это не земная болезнь, хотя бы лишь потому, что у нее один из самых коротких инкубационных периодов, о которых я когда-либо слышал, и она прогрессирует фантастически быстро. Полагаю, Белов подцепил ее в этом марсианском городе и занес на корабль. Я не 1шею ни малейшего представления, насколько она опасна, хотя в подобных случаях разумно ожидать самого худшего. В настоящее время я надеюсь только на то, что у обоих заболевших симптомы проявились до того, как я смог накачать их дуоплексином. Все остальные на корабле – включая меня – получили профилактический укол. Больше сказать мне нечего. Есть вопросы?

Вопросов не было.

– Хорошо, – кивнул доктор Шнейдер, – Хотелось бы еще раз предупредить вас, хотя в данной ситуации это кажется мне лишним, что любой человек, который почувствует какую-либо головную боль – любую головную боль, – должен немедленно обратиться ко мне для госпитализации в изоляторе. А теперь попрошу всех подойти поближе, и я продемонстрирую на капитане Гоусе, как делать внутривенные вливания. Капитан, прошу.

Когда демонстрация была закончена и члены экспедиции подтвердили, к удовлетворению врача, свое умение друг на друге, он собрал все принадлежности, которые едко воняли антисептиком, и сказал:

– Прекрасно, об этом мы позаботились. Подстраховались на всякий случай. Желаю приятного сна.

Потом Шнейдер пошел к выходу. На пороге, остановившись, обернулся и внимательно поглядел на каждого.

– О'Брайен, – сказал он наконец. – Составьте мне компанию.

«Ну что ж, – думал штурман, направляясь за врачом, – по крайней мере, счет сравнялся. Один русский и один американец. Если б только дело на этом и кончилось!»

Шнейдер заглянул в изолятор и кивнул сам себе:

– Болезнь Сматерса достигла второй стадии. Возбудитель действует дьявольски быстро. Возможно, нашел в нас отличных реципиентов.

– И все-таки что это может быть? – спросил О'Брайен, к своему удивлению обнаруживая, что он с трудом поспевает за низеньким доктором.

– Понятия не имею. Днем я просидел за микроскопом два часа – впустую. Я приготовил кучу предметных стекол, кровь, спинномозговую жидкость, слюну; целая полка заставлена бюк-сами с образцами – они ждут земных врачей, если, конечно, нам… А, ладно. Видите ли, это может быть фильтрующийся вирус, или бактерия, требующая специального окрашивания, чтобы сделаться видимой, или вообще что угодно. Самое большее, на что я надеялся, – это обнаружить возбудитель; у нас все равно не будет времени на получение лекарства.

Он вошел в рубку, далеко опережая высокого штурмана, остановился у стены и, как только тот вошел, запер дверь. О'Брайен нашел его действия загадочными.

– Док, я не понимаю, почему вы смотрите на все так пессимистично. У нас, в конце концов, есть белые мыши, которых мы собирались использовать для опытов, если бы оказалось, что на Марсе есть атмосфера. Нельзя ли использовать их в качестве экспериментальных животных для получения вакцины?

Доктор усмехнулся, не разжимая губ.

– Ага, за двадцать четыре часа. Как в кино. Нет, даже если бы я и собирался спешно заняться этим – а я, будьте уверены, не бездельничаю, – сейчас об этом не может быть и речи.

– Что значит – сейчас?

Шнейдер осторожно сел и положил чемоданчик с медицинскими принадлежностями на стол рядом. Потом усмехнулся:

– Прес, нет ли аспиринчику?

Рука О'Брайена автоматически нырнула в карман джемпера.

– Нет, но я думаю, что…

И тут до него дошло. Как будто к животу приложили мокрое полотенце.

– Когда это началось? – спросил он тихо.

– Должно быть, в самом конце лекции, но я был слишком занят и не обратил внимания. Я почувствовал головную боль, когда выходил из столовой. А сейчас голова просто раскалывается. Нет, не подходите! – крикнул Шнейдер, когда штурман сочувственно дернулся вперед, – Скорее всего, это не поможет, но все-таки держитесь подальше.

– Позвать капитана?

– Через несколько минут я сам себя госпитализирую и тогда уже позову капитана. А пока я просто хотел передать вам свои полномочия.

– Ваши полномочия? Так это вы… вы…

Доктор Элвин Шнейдер кивнул. Он продолжал – по-английски:

– Да, я – сотрудник военной разведки. Вернее, следует сказать – был им. А теперь это ты. Слушай, Прес, у меня мало времени. Допустим, что мы все не умрем за неделю, и допустим что будет решено вернуться на Землю – тем самым рискуя заразить всю планету (как врач, возвращаться не советовал бы). Ты должен сохранять свой статус в тайне. Если возникнет необходимость разделаться с русскими, подашь сигнал кодовой фразой, которую вы все знаете.

– Обстрелян форт Самтер, – произнес О'Брайен тихо. Он все еще переваривал тот факт, что Шнейдер был сотрудником разведки. Да, разумеется, агентом мог оказаться любой из семерых американцев. Но чтобы Шнейдер!..

– Правильно. Если вы сумеете захватить управление кораблем, постарайтесь произвести посадку в Уайт-Сэндс, в Калифорнии, где мы начинали подготовку. Объяснишь властям, при каких условиях принял мои полномочия. Вот, пожалуй, и все. Ах да!.. Если заболеешь и ты, сам решай, кому передать скипетр. И последнее: я, конечно, могу ошибаться, однако считаю, что у русских такие же функции возложены на Федора Гуранина.

– Принято, – И тут внезапно до О'Брайена дошло все. – Но, док, ты сказал, что сделал себе укол дуоплексина. Это означает…

Шнейдер встал и потер лоб кулаком.

– Боюсь, именно означает. Вся эта церемония более чем бессмысленна. Тем не менее на мне лежала ответственность, которую я должен был передать. И я ее передал. Прости, сейчас мне лучше лечь. Желаю удачи.

По дороге к каюте капитана О'Брайен понял, что ощущали русские днем. Теперь их было пять американцев против шести русских. Это могло плохо кончиться. А ответственность лежала на нем.

Но когда его рука опустилась на ручку двери, он вздрогнул. Какая, к чертям, разница! Как только что выразился Шнейдер: «Допустим, что мы все не умрем за неделю…»

Дело было в том, что политическая ситуация на Земле, со всеми ее последствиями для двух миллиардов людей, больше не имела для членов марсианской экспедиции никакого значения. Риск занести болезнь на Землю слишком велик, а если они не вернутся туда, то практически нет и шансов найти лекарство. Люди прикованы к чужой планете, обречены ждать, пока болезнь, поразившая свою последнюю жертву тысячу тысяч лет назад, не свалит их одного за другим.

И все-таки… Неприятно быть в меньшинстве.

* * *

Быть в меньшинстве долго не пришлось. За ночь еще двое русских слегли с тем, что они теперь называли болезнью Белова. Оставалось пятеро американцев против четверки русских. Впрочем, к этому времени члены экспедиции перестали считать головы по национальному признаку.

Гоус решил, что нужно превратить отсек, служивший столовой и спальней, в изолятор и что все здоровые должны разместиться в машинном отделении. Он также распорядился, чтобы Гуранин смонтировал перед входом в машинное отделение дезинфекционную камеру.

– Все члены экипажа, ухаживающие за больными в изоляторе, должны носить скафандры, – приказал капитан, – Перед входом в машинное отделение необходимо подвергать скафандры облучению максимальной интенсивности. Этого вряд ли достаточно, и я думаю, что такой вирулентный возбудитель не удастся остановить подобными мерами, но по крайней мере мы должны сделать все возможное.

– Капитан, – спросил О'Брайен. – Почему бы нам не попытаться тем или иным способом установить контакт с Землей. Хотя бы сообщить, что с нами случилось, – для сведения будущих экспедиций. Я знаю: мощности передатчика не хватит, но ведь можно соорудить ракету: в нее поместим сообщение, а потом ее подберут.

– Я уже думал об этом. Начнем с того, что подобный проект чрезвычайно сложен. И все же, допустим, нам удалось сделать это… Как гарантировать, что вместе с сообщением мы не пошлем заразу? А принимая во внимание нынешнюю ситуацию на Земле, я не думаю, что нам следует особенно волноваться по поводу следующей экспедиции, если мы не вернемся назад. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что через восемь, самое большее через девять, месяцев… – Капитан замолчал. – Кажется, у меня слегка болит голова, – произнес он тихо.

При этих словах даже те, кто отработали тяжелую вахту в изоляторе и сейчас лежали, вскочили на ноги.

– Вы уверены? – спросил Гуранин с ноткой безнадежности в голосе. – Может, просто…

– Я уверен. Ну, рано или поздно это должно было случиться. Полагаю, все вы знаете свои обязанности в данной ситуации. Итак. В случае необходимости, в случае любого вопроса, который потребует командирского решения, капитаном будет тот из вас, чья фамилия стоит последней по алфавиту. Постарайтесь жить в мире – по крайней мере то время, которое вам осталось. Прощайте.

Гоус повернулся, вышел из машинного отделения и направился в изолятор – тонкокостный темнокожий человек, плечи которого сгибала усталость.

Вечером, к ужину, в изоляторе не было только двух человек: Престона О'Брайена и Семена Колевича. Они тупо и апатично продолжали делать внутривенные вливания, обтирали больных и содержали их в чистоте.

Когда слягут последние, ухаживать за больными будет некому.

И тем не менее они старательно делали свое дело, не забывая тщательно облучать скафандры перед возвращением в машинное отделение. Когда у Белова и Сматерса наступила третья стадия – полная кома, – штурман внес соответствующие записи и медицинский журнал доктора Шнейдера, под столбиком записей температуры, напоминавших котировки фондовой биржи на Уолл-стрит в очень неопределенный биржевой день.

Поужинали вместе, в молчании. Они никогда не нравились друг другу; сейчас неприязнь, казалось, лишь стала сильнее. После ужина О'Брайен через иллюминатор машинного отделения наблюдал, как в черном небе восходили марсианские луны: Деймос и Фобос. Позади него Колевич читал Пушкина, пока не заснул.

На следующее утро О'Брайен обнаружил Колевича на койке в изоляторе. Помощник штурмана уже бредил.

– И вот он остался один… – произнес Престон О'Брайен. – До чего мы так дойдем, ребята, до чего мы дойдем?

Выполняя обычные дела, он начал разговаривать сам с собой. Какого черта, все равно это лучше, чем ничего. По крайней мере позволяло ему забыть, что он был единственным разумным существом на просторах красной, овеваемой песчаными бурями планеты. Позволяло ему забыть, что вскоре он умрет. Позволяло ему, хотя бы и таким безумным способом, сохранять рассудок.

Потому что дела обстояли именно так. Именно. Корабль был рассчитан на экипаж из пятнадцати человек. В чрезвычайной ситуации им могли управлять пятеро. Возможно, двое или трое, разрываясь на части и будучи невероятно изобретательными, смогли бы довести его до Земли и чудом совершить аварийную посадку. Но один человек…