Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 84 страниц)

Самые нетерпеливые опускались на поверхность, чтобы присмотреть места для будущих домов. И тут они, к своему разочарованию, обнаружили, что в чисто математические прогнозы социологов вкралась крошечная, но досадная ошибка. Предполагалось, что человечество самоуничтожится вскоре после овладения атомной энергией. Однако – возможно, в результате очередного «подталкивания» – технологическая инерция пронесла нас мимо ураново-плутониевого расщепления сразу к так называемой водородной бомбе.

Армагеддон, как следствие применения урановой бомбы, ликвидировал бы нас в наиболее удовлетворительном и гигиеничном виде, в то время как взрыв нескольких водородных бомб привел бы к полной стерилизации планеты вследствие некоей побочной реакции, в настоящее время нам неизвестной. Если «очищение» произойдет именно таким способом, на Земле не только погибнет все живое, но она станет недоступна для обитания на протяжении миллионов лет.

Естественно, кобольдов такая перспектива не обрадовала. В соответствии с Галактическим Законом, они не могут защищать свое имущество путем активного вмешательства. Им остается одно – обратиться к нам с предложением.

Любое государство, которое гарантирует приостановку производства водородной бомбы и уничтожение тех, которые уже созданы – причем рыжебородые карлики имеют надежные методы проверки того, насколько эти гарантии отвечают действительности, – любое такое государство получит в свое распоряжение необыкновенно смертоносное оружие. Это оружие предельно просто в обращении и так откалибровано, что с его помощью можно мгновенно и безболезненно уничтожить любое количество людей, вплоть до миллиона.

– Преимущество такого оружия по сравнению с водородной бомбой, с которой не только сложно управляться, но которую еще нужно и физически доставить к цели, – добродушно продолжал свои разъяснения с потолка вилобородый, – должно быть очевидно для любого из вас! И, учитывая наши интересы, оно уничтожит людей в массовом порядке, не причинив вреда…

В этот момент поднялся такой шум, что я больше не расслышал ни слова из сказанного. По правде говоря, я и сам вопил как резаный.

– …не причинив вреда полезным и совместимым с нашими жизненным формам…

– А-а! – закричал смуглый плотный человек в ярко красной спортивной рубашке и таких же брюках. – Убирайтесь туда, откуда пришли!

– Вот именно! – сердито вторил ему кто-то. – Вы тут никому не нужны! Заткнись, эй! Заткнись!

– Убийцы! – дрожащим голосом сказала одна из женщин рядом со мной. – Убивать беззащитных людей, не сделавших вам ничего плохого! Вас самих убить мало!

Полковник встал на носки, грозя указательным пальцем изображению на потолке.

– Мы и без вас проживем, – начал он раздраженно, но на мгновение замолчал, задохнувшись. – Мы все делаем как надо, говорю я вам, и нам не нужны… не нужны…

Вилобородый терпеливо ждал, пока мы успокоимся.

– Взгляните на это вот с какой стороны, – вкрадчиво продолжал он. – Вы собираетесь самоуничтожиться – вы знаете об этом, мы знаем об этом, все в галактике знают об этом. Какая вам разница, как именно это произойдет? По крайней мере, наши методы позволят вам уйти из жизни с наименьшими страданиями. При этом уцелеет и на самом деле очень ценное имущество – то есть Земля, – имущество, которое станет нашим после того, как вы освободите ее. И вы умрете от оружия, гораздо более соответствующего вашим разрушительным наклонностям, чем любое, которое вы использовали до сих пор, включая атомные бомбы.

Он замолчал и распростер свои шишковатые руки навстречу нашей бессильной ненависти.

– Поразмышляйте над этим – просто поразмышляйте над этим: миллион смертей одним поворотом рычага! Есть ли другое оружие, способное на такое?

* * *

Возвращаясь на север с рыжебородым и Ирнглом, я провожал взглядом летающие блюдца, скользящие во все стороны по нежно светящемуся летнему небу.

– Все эти люди – честные, ответственные граждане. Не глупо ли рассчитывать, что они станут трезвонить о том, как можно самым эффективным способом перерезать им же глотки?

Рыжебородый пожал обтянутыми зеленой тканью плечами:

– Если бы речь шла о других расах, да. Но только не когда дело касается вас. Галактическая федерация настаивает, чтобы ваша общественность или правительство узнали об этом оружии от достаточно разумного представителя вашей же расы, полностью владеющего ситуацией и имеющего достаточно времени на обдумывание последствий такого откровения.

– И вы думаете, что мы сделаем это? Вопреки всему?

– О, да, – со спокойной уверенностью заявил карлик. – Вследствие всего. К примеру, каждый из вас был отобран с учетом того, какую личную выгоду он может извлечь из этого откровения. Раньше или позже, искушение непременно окажется настолько велико, что угрызения совести отступят; в конце концов, все вы придете к этому. Согласно Шалмру, каждый член тяготеющей к самоубийству расы способствует уничтожению всех окружающих, хотя заботливо оберегает свое личное существование. Неприятные создания – вы, люди, но, к счастью, век у вас короткий!

– Один миллион, – пробормотал я. – По чьему-то капризу. Готов поспорить, мы что-нибудь…

– В самом деле. Вы изобретательная раса. А теперь, если не возражаешь, вон она, твоя крыша. Мы с Ирнглом немного торопимся, а нам еще нужно продезинфицировать… Спасибо.

Я глядел им вслед, пока они не исчезли за облаками. Потом заметил, что одна из телеантенн завязана в петлю – наверное, отец Ирнгла ее проглядел, – и поплелся по лестнице вниз.

* * *

Я много думал об этом с августа. Сначала злился. Потом впал в мрачные раздумья. Потом начал злиться снова.

Время от времени в прессе появлялись сообщения о летающих блюдцах, но ни словом не упоминалось о сверхоружии, которое мы получим, если демонтируем свои водородные бомбы. Но если кто-то и проболтался, как я узнаю об этом?

В том-то и дело. Ладно, я писатель, если это слово применимо к тому, кто пишет научную фантастику. И у меня на руках есть история, которую можно превратить в ходкий товар. Вообще-то я не собирался использовать этот материал, но случилось так, что как раз сейчас мне позарез нужны деньги, а в голове у меня по-прежнему пусто. И почему, спрашивается, именно я должен быть крайним?

К этому моменту кто-нибудь уже наверняка проболтался. Если не здесь, у нас, то в какой-нибудь другой стране. А я писатель, и мне нужно зарабатывать себе на жизнь. И эта история выглядит, как самая что ни на есть фантастика, и кто просит вас верить ей?

Только… Только я должен подать им знак. Знак, благодаря которому правительство сможет вступить в контакт с кобольдами, сможет дать им понять, что оно заинтересовано в сделке, в получении этого оружия. И я намерен подать такой знак.

Но у меня нет удовлетворительного окончания этой истории. Она нуждается в заключительной реплике. И знак – как раз эта реплика и есть, причем, с моей точки зрения, превосходная. Ну… если уж я решился рассказать столько… почему бы и не…

Это знак, с незапамятных времен установленный между кобольдами и человеком. Все очень просто: оставьте чашку с молоком перед порогом Белого Дома.

Мост Бетельгейзе

Давай, Альварес, давай, старина, расскажи-ка им все! У тебя оно выйдет лучше, да и не по мне это – такого рода связи с общественностью. Я лишь позабочусь, чтоб не истолковали превратно, чтобы скушали микстуру до конца, со всеми втекающими-вытекающими, да чтобы все до последней капли было как на самом деле…

Если кто-то сильно огорчится – что ж, дай всплакнуть и запихивай дальше. Давай, старина, расставь им слова по порядку, как один ты это умеешь. И точки над «i» тоже расставь! Все до единой. Вперед, дружище!

Начни, пожалуй, с того самого дня, когда летающее блюдце плюхнулось прямо-таки рядом с Балтимором. Ничего себе случайность! Меня в дрожь кидает при мысли о собственной тупости, а тебя разве нет, приятель? Разбег, толчок, прыжок – и ты на Капитолийском холме, а мы еще поздравляли себя с таким сказочным везением.

Растолкуй им хорошенько, почему место посадки мы сочли столь удачным. Объясни, насколько упростило это засекречивание, расскажи, как моментально изолировали в апартаментах-люкс бедолагу-фермера, первым сообщившего об инопланетной тарелке. Как уже пару часов спустя элитные части морской пехоты превратили территорию свыше пяти квадратных миль в тщательно охраняемую резервацию, как экстренно созывали внеочередной Конгресс, какие меры принимались, чтобы избежать утечки информации.

Поведай, как добрались до старенького Троусона, моего профессора социологии. Как помигал он своими подслеповатыми глазками на все их нашивки да лампасы – и выдал гениальное решение.

Он выложил им меня – сдал буквально со всеми потрохами.

Расскажи им, как громилы из ФБР грубо умыкнули меня вместе со всем персоналом прямо из нью-йоркского офиса, где мы загребали миллионы, горя себе не зная, и зашвырнули в Балтимор. Честно говоря, Альварес, я был жутко, невероятно зол! И даже после того как Троусон меня просветил, остыл далеко не сразу. Терпеть не могу этот правительственный выпендреж, этот гриф «секретно» на каждой сортирной бумажке! Хотя не мне говорить тебе, как благодарен впоследствии я был именно за это.

Зрелище инопланетного корабля тоже оказалось неслабым испытанием для моих расшатанных нервов. И не успел я даже разок облизнуть свои пересохшие губы, как из тарелки «выплюхнулся» первый пришелец. После всех тысяч и тысяч комиксов с их сигарообразными, обтекаемыми звездолетами этот пестро изукрашенный в стиле рококо детский волчок, вздыбившийся посреди ячменного поля в Мэриленде, показался мне менее межпланетным, нежели аляповатый узор на кухонной этажерке с дешевой распродажи. И абсолютно никаких тебе признаков ракетных двигателей.

– А вот и твоя новая работенка, – порадовал меня профессор. – Эти два несколько необычных гостя.

Те оба уже замерли на гладком металлическом пандусе в окружении высочайших правительственных чинов. Две девятифутовые груды зеленоватой слизи, облаченные в практически прозрачную, чуть тронутую розовым оболочку. Каждый пришелец постреливал парой глазастых щупалец, достаточно мускулистых, чтобы придушить и быка. Когда край подрагивающего желе отрывался от плиты, можно было углядеть и гигантскую влажную щель – видимо, пасть.

– Улитки, – объявил я Троусону. – Гигантские выползки!

– Возможно, что и слизняки, – не стал спорить профессор, – Во всяком случае, брюхоногие моллюски, – Многозначительно постучав себя по плешивеющей голове, он добавил: – Но это вот, Дик, эти седые остатки былой роскоши еще меньше напоминают мне венец творения. Парочка, что перед нами, – представители куда более древней и развитой расы.

– Развитой?

Троусон кивнул.

– Когда нашим техникам стало уж совсем невтерпеж, – сообщил он после краткой паузы, – их любезно пригласили осмотреть корабль. Вернулись они с отвисшими челюстями.

* * *

Я начал испытывать дискомфорт, стал что-то мямлить и даже причинил некоторый ущерб своему безукоризненному маникюру.

– Ладно, проф, я понимаю, раз они так чужды нам, так отличаются…

– Дело не только в этом, Дик. Они недосягаемы. Усвой это, парень, заруби себе на носу, прежде чем приступишь к работе. Это крайне важно. Самые лучшие технические умы, которых могла только в крайней спешке собрать наша страна, походили на толпу дикарей-островитян, глазеющих на винтовку и компас. Туземцев, знакомых дотоле лишь с копьем да каноэ. Эти существа принадлежат к Галактическому союзу – сообществу рас, развитых по меньшей мере как они сами; по сравнению с ними мы – безмозглые деревенщины, стадо охламонов из затюханного космического уголка. Который вот-вот начнут исследовать. А возможно, безжалостно эксплуатировать – это уж как повезет! Очень нужно сейчас произвести на них благоприятное впечатление, и действовать предстоит без промедления.

Отделившись от сияющей казенными улыбками и дружно кивающей головами толпы на пандусе, к нам направился напыщенный индюк с портфелем.

– Вон оно как! – прокомментировал я. – Стало быть, высадка Колумба, вторая серия! – И, секунду-другую поразмыслив, поинтересовался: – Но с какой стати армии и флоту потребовался именно я? Я ведь не мастер читать синьки да кальки из… с…

– С Бетельгейзе. С девятой планеты в системе Бетельгейзе. Нет, Дик, для этого здесь уже имеются специалисты – доктор Уорбери, например. Пришельцы усвоили от него английский за пару часов, он же бьется над отдельными словами из их речи уже третий день кряду! Потом есть еще парни вроде Лопеса и Майнцера – у них тихо едет крыша от попыток разобраться с источником энергии этой тарелки. Здесь собрались лучшие мозги штатов, Дик. Твоя же работенка заключается в ином. Нам нужен классный рекламный агент, человек для связей с общественностью. Твое участие в программе – это создание благоприятного впечатления.

Величавый чиновник тронул меня за рукав. Я нетерпеливо повел плечом.

– Разве такое дельце не по зубам правительственной клаке? – спросил я старика Троусона.

– Увы. Вспомни – когда ты их только увидел, какое слово пришло в голову первым? Выползки! А как, по-твоему, страна воспримет известие о выползках – огромных, заметь, выползках! – глумящихся или снисходительно похмыкивающих над нашими небоскребами, атомным оружием и передовой математикой? Мы превратимся в стадо самодовольных, тупых, чавкающих бананами обезьян! И не забудь еще о страхе перед неведомым!

Правительственный чин снова мягко тронул меня за плечо.

– Я умоляю! – бросил я нетерпеливо, вглядываясь в лицо укутанного по самый нос Троусона и обнаруживая в усталых старческих глазках крохотные багровые прожилки. – «Непобедимые монстры из Дальнего Космоса»? Заголовки вроде этого, так, что ли, проф?

– «Слизняки с комплексом полноценности»… А может, просто «Мерзкие слизни». Какая удача, что они приземлились на нашей территории, да еще так близко к Капитолию! Но через денек-другой придется все же известить глав прочих государств. Тогда вся карусель и завертится. Информацию под спудом не удержать. Мы хотели бы избежать наплыва демонстрантов, помешанных на разного рода предрассудках, ксенофобии, идеях планетарной изоляции и прочих формах желтой истерии. Мы боимся, как бы пришельцы не вывезли от нас одни только воспоминания о безумных воплях фанатиков и надписях вроде: «Убирайтесь откуда взялись, извняки поганые!» Мы хотим произвести на них впечатление дружественной разумной расы, с которой можно сотрудничать и впредь. А также следует считаться.

Я кивнул:

– Понимаю. Чтобы они основали у нас торговые представительства вместо введения оккупационных гарнизонов. Но что конкретно мог бы сделать я во всей этой петрушке-заварушке?

Профессор ткнул пальцем мне в грудь:

– Ты, Дик, наладишь нам связь с общественностью. Ты продашь чужаков американскому народу, Дик, и по весьма приличной цене!

* * *

Подкисший чиновный тип, упорствуя в надежде хоть как-то привлечь мое внимание, уныло переминался с ноги на ногу. Я признал его наконец. Это был государственный секретарь собственной персоной.

– Надеюсь, вас не затруднит проследовать за мной? – проблеял он нерешительно. – Хотелось бы представить вас нашим выдающимся гостям.

Меня это отнюдь не затруднило, и вскоре, процокав каблуками по гулкому пандусу, мы с ним предстали перед брюхоногой парочкой.

– Э-э… хм-м… гм! – деликатно кашлянул госсекретарь.

Ближний слизень тут же обратил к нам одно из своих глазастых щупалец. Тронув другим приятеля, он почтительно склонил перед нами студенистую макушку и оторвал влажный край от металлической основы. Трубный глас, донесшийся снизу, был донельзя напитан елеем:

– Можем ли мы верить подобному счастью, досточтимый сэр! Не обманывают ли нас глаза? Вы соблаговолили вновь опуститься до наших ничтожных персон!

Меня представили; существо незамедлительно поднесло оба глаза поближе, а местом, где у него вроде бы должен находиться подбородок, подкатилось к моим ногам, облепив на мгновение туфли. Затем зычно возвестило:

– Какая же великая и ничем незаслуженная честь выпала нам, недостойным! Вы согласились служить поводырем двум убогим космическим странникам, двум жалким слепцам – в мире чудес, сотворенных вашей высокородной расой. Ваша милость и ваша снисходительность, обожаемый сэр, поистине не ведают границ!

Опешив от подобной тирады, я сумел выдавить из себя лишь: «Весьма рад!» и «Как поживаете?» – и неуверенно протянул пятерню. В нее тут же плюхнулось одно из глазных яблок, другим слизень провел по тыльной стороне моей ладони. Он не сжимал и не тряс руку – просто слегка ее коснулся и сразу же отвел щупальца. Я с трудом подавил вполне естественный импульс вытереть о штаны ладонь и не слишком уверенно пообещал:

– Сделаю все, что только в человеческих силах. Нельзя ли для начала узнать, являетесь ли вы как бы… полномочными послами своего народа? Или же обычные пионеры-исследователи?

– В безмерном ничтожестве своем мы не удостоены никаких звучных титулов, обожаемый сэр, – последовал витиеватый ответ, – В то же время мы вроде бы как и то и другое разом. Всякий, вступающий в сношения, в определенном смысле посол своего народа; всякий, взыскующий истинного знания, в некотором роде исследователь.

В памяти всплыл бородатый анекдот, соль которого заключалась во фразе: «Задай дурацкий вопрос – получишь столь же дурацкий ответ» – и я с ходу переключился на тему питания: чем предстоит угощать наших драгоценных гостей?

Второй пришелец скользнул поближе и скорбно покачал хоботком перед моим лицом:

– Мы будем крайне признательны за самые мизерные дары от ваших несравненных щедрот, – смиренно пробасил он, – Мы в невероятном восхищении от чистоты ваших помыслов и благородства намерений, но никому не хотели бы причинять лишних хлопот. Предел наших убогих мечтаний – не вызвать бы только отвращения у вашей заслуживающей неуемных восторгов расы своими недостойными функциями.

– Что ж, держитесь такой линии, и у нас не будет никаких затруднений, – заметил я, подводя самый первый итог.

* * *

Работа с ними была одним сплошным удовольствием. Никаких тебе капризов, никаких мигреней, никакого высокомерия. В столбняк перед камерами пришельцы не впадали, юпитеры крутить туда-сюда не требовали. Нужда в сочинении трогательных биографических апокрифов о трудном детстве в монастырском приюте, как для большинства иных моих клиентов, тоже не возникала.

С другой же стороны, общаться с гостями было не столь уж и просто. Конечно, они ничему не противились, подчинялись с полуслова любым командам. Но попробуй только задай им вопрос, любой, хотя бы: «Сколько времени длилось ваше путешествие?»

Ответ следовал незамедлительно: «Категория времени на вашем проникновеннейшем из языков суть продолжительность, длительность процессов и явлений. Не мне бы, ничтожнейшему из смертных, затевать дискуссию с высокообразованным землянином по столь сложной философской проблеме. Но космические скорости вынуждают нас прибегнуть к релятивистской терминологии. Наша недостойная внимания планета проделывает часть своего орбитального оборота, удаляясь от вашей наипрекраснейшей из звездных систем, а часть – приближаясь. К тому же следует принять во внимание еще и направление и скорость движения нашего ничтожного солнца вместе с затерянным в уголке безбрежной Вселенной участком континуума. Окажись наша родина в созвездии Девы или, скажем, Волопаса, ответить было бы проще простого – траектория путешествия в этом направлении отклонялась бы от плоскости эклиптики таким образом, что…»

И так далее в том же духе.

Вопрос же типа «Ваше общество устроено по демократическим принципам?» порождал ответ не менее туманный:

«В соответствии с вашей этимологически бездонной речью демократия – это власть народа. Мы просто не в состоянии адекватно передать подобное представление на нашем грубом варварском наречии – возникают непомерные длинноты и получается далеко не так живо и емко. Разумное существо, естественно, должно быть управляемым. И оно управляется. Степень же правительственного контроля варьируется в зависимости от конкретной личности и может меняться со временем – приношу свои глубочайшие извинения за столь очевидное положение. Всему виной собственное наше вопиющее невежество и совершенная путаница в мыслях. Подобные методы управления и контроля применимы у нас и в массовых случаях. Таким образом, когда проявляется некая общественная необходимость, разумные индивиды подключаются к социальной деятельности как бы из внутренней потребности. Когда нужда в согласованных действиях отпадает, уровень контроля несколько понижается. Подобным способам воздействия подвергается у нас любой, в том числе и мы сами. С другой же стороны…»

Врубаетесь, что я имел в виду? Не случайно же я нажил себе столько новых седых волос. И просто несказанно был счастлив, когда удалось наконец, окончательно разделавшись с гостями, впрячься в свое привычное рекламное ярмо.

* * *

Правительство отвалило мне на подготовку рекламной кампании от щедрот казенных всего лишь месяц. Сперва они вообще удумали ограничиться жалкими двумя неделями, но я встал на дыбы, я пал на колени, я вскинул руки кверху – все это разом! – и потребовал на создание гостям достойного имиджа впятеро больше времени. Так что на месячном сроке мы сошлись полюбовно.

Объясни это им как следует, старина Альварес! Чтобы все до последнего кретина прочухали, за какого рода работенку я тогда взялся, какую гору предстояло мне своротить – чтобы не думали, будто я наткнулся на какую-то там халяву. Долгие годы, десятилетия лицезрения красочных журнальных обложек, живописующих перезревших весталок в когтях и щупальцах разнообразнейших инопланетных монстров, тысячи фильмов ужасов, груды романов о космическом вторжении, бесконечные детские страшилки из воскресных приложений – все это предстояло разом вытравить из сознания публики. Не говоря уже об инстинктивном содрогании при одном только упоминании о рептилиях, слизнях и жабах, о свойственном толпе недоверии к чужакам да дремучем предубеждении против существ, в которых вроде бы вовсе нет места для бессмертной души.

Троусон весьма кстати подбросил мне парочку борзописцев на научно-популярные темы, я же позаботился, чтобы подписи под их статьями звучали солидно и авторитетно. Ведущие журналы высвободили нам первые полосы, светские и криминальные сплетни уступили место тягучим байкам о древних космических расах и о том, какой невероятно высокой должна быть их этика, да еще с постоянными ссылками на Нагорную и иные проповеди: возлюби, мол, ближнего своего и дальнего своего, несть, дескать, ни эллина, ни иудея, ни инопланетянина и прочее в том же духе. Пресс-релизы запестрели заголовками типа: «Скромное создание, возделывающее твой сад», «Гонки улиток – захватывающий спортивный спектакль» и просто тьма-тьмущая на тему «Нерасторжимое единство всего живого» – от последних я потерял сон, аппетит и едва не сделался вегетарианцем. Лишь припомнив, что несмолкаемый гул жизни можно различить при желании даже в витаминных пилюлях и минеральной воде, махнул на такое дело рукой…

И все это, заметьте, без единого намека на то, что на самом-то деле случилось, без единого даже слова о состоявшемся Контакте. Правда, один проныра-фельетонист, незнамо как что-то разнюхавший, все же позволил себе туманные высказывания О некоем деликатесе на порхающем блюдечке, но полчасика дружелюбной беседы в тихом и безлюдном дактилоскопическом кабинетике ближайшего полицейского участка как следует прочистили ему мозги и начисто отвратили от дальнейшей разработки нащупанной темы.

* * *

Самой трудной из вставших передо мной проблем оказался видеоряд. Не думаю, что вообще удалось бы справиться с этим, когда бы не мощь всего правительства Штатов у меня за спиной и постоянная его поддержка. Как бы там ни было, уже за неделю до Большой Презентации на моем столе лежали сносное видеошоу и вполне готовые комические сюжеты.

Над последними как следует потрудились с полтора десятка лучших наших юмористов, в пожарном порядке подключенных к проекту, не говоря уже об орде иллюстраторов да психологов, выстрадавших приемлемые для широкой публики образы пришельцев. Картинки эти послужили основой для создания телекукол, и мне просто не припомнить более популярной за всю историю нашего телевидения передачи, чем «Энди с Денди».

Эиги два всецело вымышленных слизня вкрались в бесхитростные сердца американцев подобно гриппозной заразе – уже наутро после премьеры все поголовно смаковали их человекоподобные ужимки, взахлеб пересказывали двусмысленные гэги, а тем, кто умудрился пропустить передачу, настоятельно советовали исправить упущение сегодня же вечером («Ты все равно не сможешь прозевать ее снова, Стив, она идет по всем программам одновременно, сразу же после ужина!»).

Запустили мы, разумеется, в производство также и весь радужный спектр сопутствующей рекламной продукции: куколки Энди и Денди для девочек, всяческого сорта заводные скутеры-улитки для мальчиков и все прочее, что только смогли придумать, – от бокалов с картинками до наклеек на холодильник. Естественно, львиная доля подобных безделушек хлынула с конвейеров лишь после Большой Презентации.

Рассылая пресс-релизы с известием о ней по редакциям главных газет, мы «предложили» на выбор с десяток заголовков. И даже снобам из «Нью-Йорк Тайме» пришлось довольствоваться набранным аршинными литерами «Настоящие Энди и Денди свалились с Бетельгейзе на Землю», подверстав к этой чудовищной для них шапке того же сорта снимок на всю первую полосу – кинозвезда Энн Джойс в компании со слизнями.

Любимицу американской публики Малютку Энн выписали из Голливуда, доставив в Вашингтон специальным авиарейсом единственно для этой фотографии. Красавица стояла между обоими пришельцами и, ослепительно улыбаясь в объектив, пожимала изящными пальчиками сразу два глазастых отростка.

План сработал лучше не бывает – наши два студенистых интеллектуала с далекой звезды произвели подлинный фурор, переплюнув по рейтингу даже моложавого телепроповедника, лезущего из кожи вон в борьбе за легализацию многоженства. Энди с Денди мигом стали нарасхват – телетайп хрипел и захлебывался все новыми и новыми пачками приглашений. То участие в качестве почетных гостей в торжественной закладке новой библиотеки Чикагского университета, то позирование перед камерами на фоне апельсинов из Флориды, картофеля из Айдахо, пива из Милуоки – отзывчивые пришельцы оказались подлинной находкой для рекламодателей и никого не обижали отказом, во всяком случае напрямую.

Время от времени, улучив мгновение, я все же задавался вопросом, какое впечатление на них производим мы сами. По лицу, когда того в сущности нет, ни черта ведь не отгадаешь. Глазастые шланги пришельцев непрерывно постреливали по сторонам, когда наш представительский лимузин под вой полицейских сирен проносился по неугомонному Бродвею; их колышущиеся желеобразные туши, приотрываясь от пола, периодически издавали невнятное хлюпанье. Но когда по ходу съемок пляжного шоу в Малибу режиссер потребовал от гостей обернуться вокруг едва одетых моделей, Энди с Денди подчинились без разговоров – чего не скажешь о самих красотках.

А когда же лучший подающий, чемпион сезона, преподнес гостям бейсбольный мяч с автографом и они, дружно колыхнув мерцающими на солнце макушками, прочувствованно выдохнули в батарею микрофонов: «Мы самые счастливые болельщики во всей Вселенной!» – страна буквально встала на уши.

Все, больше нам их не удержать, – напророчил Троусон. – Ты читал передовицу о дебатах на вчерашней Генеральной Ассамблее ООН? Нас уже заподозрили в сговоре с инопланетным агрессором против всего человечества.

– Прекрасно, – пожал я плечами. – Пусть смотаются за океан. Сомневаюсь, чтобы кому-то удалось выкачать из гостей больше информации, чем нам. Пусть теперь и русские поломают себе голову.

Усевшись на краешек письменного стола, профессор сгорбил спину и втянул голову в немощные плечики. Затем с усилием приподнял пухлую кипу исписанных листков и скривился, словно в глотку попал ком тополиного пуха.

– Четыре месяца сплошных разговоров, – пробормотал он. – Четыре месяца кропотливых расспросов по любому поводу и в каждый удобный момент. Сто двадцать дней исследований и просеивания стенограмм, с целью унюхать хоть что-либо, подобное информации. – Троусон брезгливо отшвырнул скоросшиватель на стол; несколько листочков упорхнуло на пол, – А мы по-прежнему знаем об общественном устройстве на Бетельгей-зе-IX не более, чем о жителях мифической Атлантиды!

Разговор этот случился в Пентагоне, в том его крыле, которое отвели для нас военные, окрестившие всю операцию по только им понятным соображениям «Проект "Энциклопедия"». Совершив настоящий переход через просторный солнечный холл, я приблизился к стене с недавно организованной на ней сводной схемой работ и ткнул в небольшой прямоугольник с надписью «Подсектор источника энергии», ответвившийся от большого квадрата, озаглавленного «Сектор инопланетной физики». В малой рамке, напечатанные весьма привлекательным шрифтом, фигурировали фамилии некоего армейского майора, капрала женской вспомогательной службы и уже знакомых мне докторов Лопеса, Винси и Майнцера.

– А как у этих обстоят дела, может, получше? – поинтересовался я.

– Боюсь, ненамного. – Троусон со вздохом потупил взгляд. – Судить, правда, могу лишь по тому, как во время ленча Майнцер пускает пузыри в ложку с супом – собеседования между секторами категорически запрещены, как ты знаешь. Но я помню Майнцера еще по университетскому буфету, он точно так же пускал пузыри, когда намертво застрял в работе над солнечным двигателем.

– Полагаете, Энди и Денди не хотят давать детишкам шалить со спичками? Или же обезьяноподобным уродцам вроде нас не место на балу у рафинированных межгалактических эстетов?

– Я уже вообще ничего не соображаю, Дик! – Профессор снова шмякнулся на уголок стола и раздраженно листанул свои социологические заметки. – Если истина где-то рядом с этим, почему же тогда они позволяют нам свободно шнырять по их кораблю? Почему столь любезны и не оставляют ни единого вопроса без ответа? Если бы только ответы пришельцев на нашем языке не были столь туманны! Но ведь они так сложно организованы, столь изысканны и витиеваты в выражениях, буквально нашпигованы поэзией – трудно ожидать, что из их пространных комментариев удастся извлечь прямой вербальный или же технический смысл. Иногда мне кажется, что их исключительно утонченные манеры как-то связаны с видимым отсутствием интереса к устройству собственного общества, а вкупе с внешним видом их летающей тарелки, напоминающей мне одну из этих нефритовых поделок, требующих долгих лет кропотливого труда для заверше… – Троусон вдруг осекся и принялся лихорадочно тасовать собственные записи, точно заправский миссисипский шулер в поисках запропастившегося джокера.