Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 84 страниц)

Ванг Хси не успокоился. Мне следовало догадаться, что он не успокоится.

– Заменители солдат, – сказал он, поморщившись, словно эти слова прозвучали впервые. – Заменители солдат, но не солдаты. Мы не солдаты, потому что солдаты – мужчины. А мы, командир, не мужчины.

На мгновение наступила тишина, потом меня прорвало, и я рявкнул, надрывая легкие:

– Да почему вы решили, что вы не мужчины?

Ванг Хси посмотрел на меня удивленно, но ответил опять негромко и спокойно:

– Вы знаете почему. Вы ведь видели наши спецификации, командир. Мы не мужчины, не настоящие мужчины, потому что не можем воспроизводить себе подобных.

Я заставил себя сесть и осторожно опустил трясущиеся ладони на колени.

– Мы стерильны, как кипяток, – услышал я голос Юсуфа Ламеда.

– Во все времена множество мужчин, – начал я, – не могли..

– Дело не во множестве мужчин, – прервал меня Вейнстайн. – Эта проблема касается нас всех.

– Нулем ты был и в нуль обратишься, – пробормотал Ванг Хси. – Могли хотя бы некоторым из нас дать шанс. У нас могли получиться не такие уж и плохие дети.

Роджер Грей шарахнул по стулу огромным кулаком.

– В том-то и дело, Ванг! – яростно воскликнул он. – Дети могут оказаться слишком хороши. Наши дети могут получиться лучше – и что тогда станет делать эта гордая и заносчивая раса реалов, которая так любит наделять низшие существа кличками?

Я сидел, снова глядя на них, но теперь видел совсем другую картину. Я видел не медленно ползущую ленту конвейера с человеческими органами и тканями, над которыми корпят усердные биотехники. Я видел не помещения, где десятки взрослых мужских тел плавают в питательном растворе, подключенные к обучающей машине, которая круглые сутки вдалбливает в них тот минимум необходимой информации, без которой это тело не сможет заменить человека на самом кровавом участке боевого периметра.

На этот раз я увидел казармы, полные героев, причем многие из них в двух или трех экземплярах. И сидят они, кляня судьбу, как клянут ее в казармах на любой планете, будь ты на вид герой или нет. Но их проклятия вызваны унижениями, которые прежде солдатам и не снились, – унижениями, затрагивающими саму суть человеческой личности.

– Значит, вы полагаете, – проговорил я негромко, несмотря на заливающий лицо пот, – что вас сознательно лишили способности воспроизводить себе подобных?

Вейнстайн скривился:

– Пожалуйста, командир. Только не надо сказок.

– Вам никогда не приходило в голову, что сейчас главной проблемой нашего вида стало размножение? Поверьте, парни, что сейчас только об этом и говорят. Школьные дискуссионные команды на окружных соревнованиях обсуждают эту тему от корки до корки; каждый месяц даже археологи и ботаники, изучающие грибы, выпускают книги, где пишут об этом со своей точки зрения. Каждый знает, что если мы не справимся с проблемой воспроизводства, то эотийцы нас уничтожат. Неужели вы всерьез думаете, что при подобных обстоятельствах хоть кому-то будет сознательно отказано в возможности иметь потомство?

– Да что могут на общем фоне значить несколько мужчин-нулей? – взъярился Грей. – В новостях говорили, что за последние пять лет банки спермы никогда не были настолько полны. Мы им не нужны.

– Командир, – обратился ко мне Ванг Хси, выставив треугольный подбородок. – Позвольте и мне задать вам вопрос. Неужели вы искренне полагаете, будто мы поверим, что наука, способная воссоздать живое, высокоэффективное человеческое тело со сложной пищеварительной и сложнейшей нервной системой – и все это из кусочков мертвой и разлагающейся протоплазмы, – не в силах хотя бы один-единственный раз воспроизвести и половые клетки?

– Вам придется мне поверить. Потому что это именно так.

Ванг сел, остальные тоже. На меня они больше не смотрели.

– Неужели вы никогда не слышали о том, – взмолился я, – что суть индивидуума заключена в его половых клетках в гораздо большей степени, чем в любых других частях его организма? Что некоторые биологи-чудаки даже считают, будто наши тела и тела всех других существ есть лишь переносчики, временные прибежища, с помощью которых половые клетки воспроизводят сами себя? И вообще это сложнейшая из всех биотехнических загадок! Поверьте мне, парни, – страстно добавил я, – что, когда я говорю, что биология еще не решила проблему половых клеток, я говорю правду. Я точно это знаю.

Это их добило окончательно.

– Слушайте, – продолжил я. – У нас есть одна общая черта с эотийцами. Насекомые и теплокровные животные бесконечно далеки друг от друга. Но только у общественных насекомых и общественных животных вроде человека можно обнаружить индивидуумов, которые хотя и не участвуют лично в цепочке воспроизводства, тем не менее жизненно важны для своего вида. Например, воспитательница детского сада – бесплодная, но несомненно незаменимая для формирования личностей и даже психики детей, о которых она заботится.

– «Лекция по ориентации для заменителей солдат номер четыре», – сухо произнес Вейнстайн. – Он вычитал все это в книжке.

– Я был ранен, – заявил я, – Я был серьезно ранен пятнадцать раз. – Я встал и принялся закатывать рукав. Он оказался мокрым от пота.

– Мы и так видим, что вы были ранены, командир, – неуверенно проговорил Ламед, – Это ясно по вашим медалям. И вам незачем…

– И после каждого ранения меня латали, и я становился как новенький. Даже лучше. Взгляните на эту руку, – Я согнул ее, демонстрируя, – До того как старая рука сгорела в небольшой стычке шесть лет назад, я не мог нарастить на ней такие мускулы. К культе мне приделали руку лучше прежней, а рефлексы у меня, уж поверьте на слово, никогда не были столь хороши, как сейчас.

– Но что вы имели в виду, – начал Ванг Хси, – когда говорили, что…

– Пятнадцать раз я был ранен, – перебил я его, возвысив голос, – и четырнадцать раз меня восстанавливали. Но в пятнадцатый раз… Что ж, в пятнадцатый раз я получил рану, перед которой медики оказались бессильны. И они ничем не смогли мне помочь.

Роджер Грей открыл рот.

– К счастью, – прошептал я, – эта рана оказалась не на заметном месте.

Вейнстайн захотел меня о чем-то спросить, но передумал и сел. Но я сказал то, что он хотел узнать.

– Нуклеонная гаубица. Потом выяснили, что у нее был дефектный снаряд. Он убил половину команды на нашем крейсере второго класса. Я не погиб, но оказался на пути нейтронного пучка, вылетевшего назад.

– И этот пучок… – Ламед что-то быстро подсчитал в уме, – Этот пучок стерилизовал бы любого на расстоянии менее двухсот футов. Если только на вас не был надет…

– Не был, – Я перестал потеть. Все кончилось. Я раскрыл свой драгоценный секрет и теперь смог глубоко вдохнуть, – Так что как видите… во всяком случае, я знаю, что эту проблему еще не решили.

Роджер Грей встал.

– Эй, – сказал он и протянул руку. Я пожал ее. Нормальная рука, разве что чуточку сильнее обычной.

– Экипажи «рогаток», – добавил я, – набираются из добровольцев. Кроме двух категорий: командиров и заменителей солдат.

– Наверное, по той причине, что человечеству легче всего ими пожертвовать? – спросил Вейнстайн.

– Правильно, – согласился я. – Потому что человечеству легче всего ими пожертвовать.

Он кивнул.

– Ну черт бы меня побрал, – рассмеялся Ламед, тоже поднимаясь и протягивая мне руку. – Добро пожаловать в наш город.

– Спасибо, – отозвался я, – Сынок.

Он изумился, услышав последнее слово.

– Осталось рассказать совсем немного, – объяснил я. – Никогда не был женат, а в увольнениях был слишком занят в барах и всячески развлекался, чтобы заглянуть в банк спермы.

– Ого, – произнес Вейнстайн и указал на стену толстым пальцем. – Значит, вот оно как?

– Вот именно. Это и есть моя семья. Единственная, которая у меня когда-либо будет. А этих штучек, – я постучал по своим медалям, – я набрал почти достаточно, чтобы заработать право на замену. Как командир «рогатки» я в этом уверен.

– Единственное, что вы пока не знаете, – уточнил Ламед, – так это насколько большой процент тех, кто придет вам на замену, будет посвящен вашей памяти. А процент этот зависит от того, сколько еще медалей появится у вас на груди до того, как вы станете… э-э… можно ли мне сказать _сырьем?_

– Да, – ответил я, испытывая безумную легкость, ясность и расслабленность. Я все им сказал и больше не ощущал на плечах тяжесть миллиарда лет эволюции и воспроизводства, – Да, Ламед, можешь так и сказать.

– Знаете, парни, – продолжил Ламед, – по-моему, нам всем хочется, чтобы командир набрал побольше «фруктового салата». Он отличный парень, и таких, как он, в нашем клубе должно быть побольше.

Теперь они стояли вокруг меня – Вейнстайн, Ламед, Грей, Ванг Хси. Приветливые и надежные. А у меня все крепло ощущение, что мы станем одним из лучших экипажей «рогаток»… Да что значит _одним_ из лучших? Лучшим, мистер, лучшим!

– Ладно, – подытожил Грей. – Веди нас куда и когда захочешь… _Папуля._

Проблема слуг

Это был день полного контроля…

Гаромма, Слуга Всех, Чернорабочий Мира, Служка Цивилизации, приложил слегка надушенные пальцы к лицу, закрыл глаза и позволил себе понежиться в лучах абсолютной власти, полной власти, такой власти, о какой ни один человек даже не смел мечтать до сего дня.

Полный контроль. Полный.

За одним исключением. За исключением одного-единственного амбициозного отщепенца. Одного очень полезного человека. Вопрос заключался в том, следует ли отщепенца задушить сегодня днем за его письменным столом или позволить ему приносить пользу – под самым пристальным наблюдением – еще несколько дней, еще несколько недель? Его предательство, его заговоры, безусловно, уже созрели. Что ж, Гаромма примет решение позже. На досуге.

А пока, что касалось всего прочего и любого другого человека, – все было под контролем. Под контролем находились не только мозги людей, но также и их железы. Их самих и их детей.

А кроме того, если расчеты Моддо верны, и детей их детей.

– Да, – пробормотал Гаромма, вдруг вспомнив отрывок устного текста, которому много лет назад его научил отец-крестьянин, – да, до седьмого колена.

Интересно, подумал он, из какой древней книги, погибшей в давнишнем костре, взят этот текст? Отец не мог бы сказать ему об этом, так же как и никто из друзей или соседей отца; все они были ликвидированы после крестьянского восстания в Шестом районе тридцать лет назад.

Подобное восстание, вероятно, больше уже никогда не сможет произойти. Во всяком случае, не при полном контроле.

Кто-то осторожно дотронулся до его колена, и Гаромма прекратил бесцельные размышления.

Моддо. Слуга Образования, сидевший чуть ниже в глубине автомобиля, подобострастным жестом показал на прозрачный ракетонепробиваемый купол, укрывавший до пояса его вождя.

– Народ, – произнес он, по обыкновению заикаясь. – Там. Снаружи.

Да. Они выезжали из Лачуги Служения собственно в город. По обеим сторонам улицы насколько хватало глаз стояли волнующиеся толпы, черные и плотные, как копошащиеся муравьи на теле земляного червя. Гаромма, Слуга Всех, не мог быть слишком явно занят собственными мыслями – вот-вот его увидят те, кому он столь преданно служит.

Он скрестил руки на груди и поклонился направо и налево под маленьким сводом, возвышавшимся, словно башня, из берлоги черного автомобиля. Поклониться направо, поклониться налево, очень скромно. Направо, налево, и – скромно, скромно. Не забывай, ты – Слуга Всех.

Волнение нарастало, и он краем глаза взглянул на Моддо, одобрительно кивавшего внизу. Добрый старый Моддо. Это день и его триумфа. Установление полного контроля было целиком и полностью достижением Слуги Образования. И тем не менее Моддо в полной безвестности сидел позади шофера вместе с личными телохранителями Гароммы; сидел и вкушал сладость триумфа лишь языком своего вождя – как, впрочем, делал уже на протяжении более двадцати пяти лет.

К счастью для Моддо, такой сладости было ему достаточно. Хотя, к сожалению, нашлись и другие – по крайней мере еще один, которому хотелось большего…

Гаромма кланялся направо и налево и, кланяясь, с любопытством смотрел поверх мотоциклистов-полицейских, плотным кольцом окружавших его машину. Он смотрел на народ Столицы, его народ, поскольку все и каждый на Земле принадлежали ему. Толкая друг друга, стоявшие на тротуарах люди широко раскидывали руки, когда черный автомобиль проезжал мимо.

– Служи нам, Гаромма! – вопили они. – Служи нам! Служи нам!

Он смотрел на их искаженные лица, на пену, которая у многих появлялась в углах ртов, на полузакрытые глаза и гримасы экстаза, на качающихся мужчин, корчащихся женщин, повалившихся на землю в припадке невыразимого блаженства… И кланялся. Скрестив руки на груди, он кланялся. Направо, потом налево. Скромно.

На прошлой неделе, когда Моддо просил его указаний по церемониальным и протокольным вопросам в связи с сегодняшним торжеством, Слуга Образования вскользь заметил, что ожидается необычно высокий уровень массовой истерии при лицезрении вождя. И Гаромма наконец вслух задал вопрос, который его давно интересовал:

– Моддо, а что происходит у них в голове, когда они меня видят? Я понимаю: они преклоняются, пьянеют и все такое. Но как именно вы, ребята, называете это чувство, когда говорите о нем в лабораториях или там в своем Образовательном Центре?

Высокий мужчина провел ладонью по лбу. Этот жест был так хорошо знаком Гаромме.

– Они испытывают выстреливающее освобождение, – медленно проговорил он, глядя поверх плеча Гароммы, как будто считывал ответ с электронной карты мира за спиной у вождя, – Все напряжение, которое накапливается у этих людей в результате каждодневного соблюдения мелких запретов и постоянного принуждения, вся неприязнь к инструкциям и указаниям организованы Службой образования таким образом, что чувства высвобождаются взрывообразно в тот момент, когда они видят ваше изображение или слышат ваш голос.

– Выстреливающее освобождение… Гм-м! Никогда не думал об этом в таком аспекте.

Моддо поднял руку в знак непреклонной искренности:

– В конце концов, вы – тот единственный человек, чья жизнь, как предполагается, проходит в нижайшей покорности, превосходящей все, что они только могут вообразить. Человек, который держит перепутанные нити управления миром в своих терпеливых, чутких пальцах; самый добросовестный и больше всех работающий наемный служащий; козел отпущения народных масс!

Гаромма усмехнулся, слушая ученые разглагольствования Моддо. Однако сейчас, разглядывая свой орущий народ из-под прикрытых век, он решил, что Слуга Образования был совершенно прав.

Разве не написано на Большой печати Мирового государства: «Все люди должны кому-то служить, но только Гаромма – Слуга Всех»?

Они верили, и верили непоколебимо, что без него океан прорвет плотины и затопит землю, тела людей поразят инфекции и начнутся эпидемии, которые могут уничтожить целые районы, выйдут из строя коммунальные службы, и города за неделю погибнут от жажды, местные чиновники станут угнетать народ и развяжут безумные смертоубийственные войны друг с другом. Если не будет его, не будет Гароммы, который трудится денно и нощно, дабы все работало согласованно и титанические силы природы и цивилизации находились под контролем. Люди знали это, потому что всякий раз, когда «Гаромма уставал от служения», что-нибудь обязательно случалось. Что значил безрадостный фарс их жизни по сравнению с неумолимо скучным – но, ах, столь необходимым! – его непосильным трудом? Тут, в этом хрупком, серьезном мужчине, скромно раскланивающемся направо и налево, направо и налево, была не только божественность, позволявшая Человеку спокойно существовать на Земле, но также и кристаллизация всего подспудного, что неизменно создавало у эксплуатируемых ощущение, будто все могло бы быть еще хуже, и по сравнению С подонками общества они, несмотря на все свои страдания, настоящие короли да монархи.

Неудивительно, что толпа неистово протягивала руки к нему, Слуге Всех, Чернорабочему Мира, Служке Цивилизации, выкрикивая свое торжественное требование и одновременно отчаянную мольбу: «Служи нам, Гаромма! Служи нам, служи нам, служи нам!»

Разве те смирные овцы, которых он мальчишкой пас на северо-западной окраине Шестого района, разве эти овцы тоже не чувствовали, что он был их слугой, когда гнал их и приводил на лучшие пастбища и к холодным ручьям, когда он защищал отару от врагов и выковыривал камушки из копыт – и все это ради того, чтобы вкуснее была их дымящаяся плоть на столе его отца? А ведь эти гораздо более полезные стада двуногих, смышленых баранов одомашнены ничуть не хуже. И основополагающим принципом для них было то, что правительство является слугой народа, а высшая правительственная власть – самый преданный слуга.

Его овцы. Он по-отечески, по-хозяйски улыбался им, проезжая в специальном автомобиле по ревущей, затопленной лицами улице от Лачуги Служения к Образовательному Центру. Его овцы. И те полицейские на мотоциклах, и те пешие полицейские, которые, взявшись за руки, по всему пути сдерживают рвущуюся толпу, – это его овчарки. Другая порода домашних животных.

Он и сам был таким же тридцать три года назад, когда приехал на Остров, только что закончив сельскую школу Службы Безопасности, и начал работать полицейским в Столице. Неуклюжая, чересчур усердная овчарка. Одна из самых незначительных овчарок Слуги Всех предыдущего режима.

Но через три года ему представился шанс – когда вспыхнул Крестьянский бунт в его родном районе. Хорошо зная внутреннюю ситуацию, а также истинных вожаков, он смог сыграть важную роль в подавлении восстания. А после этого, получив новую и важную должность в Службе Безопасности, встретился с многообещающими молодыми людьми из других служб, в частности с Моддо, первым и самым полезным человеком, которого он сам приручил.

Имея в своем распоряжении превосходный административный ум Моддо, Гаромма стал настоящим экспертом в благородном искусстве политического перерезания горла, и когда его начальник попытался занять самый высокий кабинет в мире, Гаромме представился великолепный случай продать его и стать новым Слугой Безопасности. С этого момента, вместе с Моддо, дымящим в его кильватере и разрабатывающим стратегические тонкости, он всего через несколько лет на пепелище старого правительства смог отпраздновать собственное благополучное перемещение в Лачугу Служения.

Однако урок, который он преподал обитателям этого искореженного взрывами и изрешеченного пулями здания, сам Гаромма уже никогда не забывал. Он не мог знать, сколько Слуг Безопасности до него использовали свою должность, чтобы добраться до громадного деревянного табурета Слуги Всех, – все книги по истории, как и другие книги, тщательно переписывались в начале каждого нового правления. А Предание, которое обычно было надежной путеводной нитью в прошлое, если уметь правильно просеивать факты, на этот счет ничего не сообщало. Тем не менее очевидно, что сделанное им мог совершить и другой, что Слуга Безопасности был логичным, естественным наследником Слуги Всех.

И беда заключалась в том, что с этой угрозой ничего нельзя было поделать, кроме как держаться настороже.

Гаромма помнил, как отец оторвал его от детских игр и отвел на холмы присматривать за овцами. Как он ненавидел этот одинокий, изнурительный труд! Старик понял это и однажды, несколько смягчившись, попытался что-то объяснить:

– Видишь ли, сынок, овцы называются домашними животными. Собаки тоже. Мы можем одомашнить овец и приручить собак для охраны овец, но нам еще нужен смышленый, недремлющий пастух, который знает, что делать, когда случается что-нибудь совершенно необычное. Так вот, для этого нам необходим человек.

– Ха, пап, – сказал он, раздраженно пнув огромный пастуший посох, который ему дали, – почему вы тогда – как ты выразился – не одомашнили человека?

Отец усмехнулся и уставился тяжелым взглядом на лохматые очертания холмов.

– Ну, есть люди, которые пытаются это сделать, и у них получается все лучше и лучше. Плохо только, что когда его одомашнишь то как пастух он уже никуда не годится. Он перестает быть умным и энергичным, когда его приручают. Он становится недостаточно заинтересованным и совершенно бесполезным.

Эта задача не имеет решения, размышлял Гаромма. Слуга Безопасности в силу самой природы его обязанностей не мог быть домашним животным.

Он пытался ставить овчарок во главе Безопасности; раз за разом он пытался их использовать. Но они никогда не справлялись, и ему приходилось заменять их людьми. А люди, проработав на этом посту год, три или пять лет, рано или поздно начинали тянуться к верховной власти, и, к несчастью, их приводилось уничтожать.

Так же, как вот-вот надо будет уничтожить нынешнего Слугу Безопасности. Одно плохо – этот человек был так чертовски полезен! Приходилось исключительно точно рассчитывать время, чтобы незаурядный, одаренный творческим воображением индивид, идеально соответствующий своей должности, прослужил как можно дольше, прежде чем опасность перевесит ценность. И тем не менее, если это был подходящий человек, опасность существовала с самого начала, и приходилось внимательно, неотрывно следить за чашей весов…

Гаромма вздохнул. Эта проблема была, в сущности, единственным раздражающим фактором в мире, приносящем ему удовольствие. Но и одна-единственная, она не оставляла его ни на секунду, даже во сне. Прошлая ночь была просто ужасна.

Моддо снова тронул Гаромму за колено, напоминая, что на него смотрят. Он встряхнулся и благодарно улыбнулся. Следует помнить: сны – это всего лишь сны.

Толпы народа остались позади. Медленно отворились огромные чугунные ворота Образовательного Центра, и автомобиль вкатился внутрь. Полицейские-мотоциклисты, красиво разъехавшись в стороны, соскочили со своих двухколесных машин, и вперед выступили вооруженные охранники Службы Образования в жестких белых туниках.

Как только Гаромма, которому суетливо помогал Моддо, выбрался из автомобиля, оркестр и хор Центра дружно грянули волнующий до глубины души «Гимн Человечества»:

 
Гаромма работает день и ночь,
Гаромме некому помочь,
Гаромма живет в непрестанном труде,
Чтоб мы с тобой не оказались в беде…
 

Пропев пять строф, согласно требованиям протокола, хор перешел к исполнению «Песни Образования», и по ступеням здания сошел Помощник Слуги Образования, породистый молодой человек с красивой осанкой. Он безукоризненно правильно, хотя и несколько небрежно, выбросил вперед руку и произнес: «Служи нам, Гаромма». Затем отступил в сторону, и Гаромма с Моддо начали подниматься по ступеням, а молодой человек последовал за ними. Хормейстер держал песню на высокой, молитвенной ноте.

Они прошествовали под величественной аркой с надписью «Нужно учиться у Слуги Всех» и прошли по огромному коридору колоссального здания. Серые отрепья, в которые были одеты Гаромма и Моддо, развевались на ходу. Вдоль стен стояли мелкие служащие и пели: «Служи нам, Гаромма! Служи нам! Служи нам! Служи нам!»

Не такой безумный пыл, как у уличной толпы, подумал Гаромма, но все же вполне удовлетворительные припадки. Он поклонился и украдкой взглянул на шагающего рядом Моддо. Гаромма с трудом сдержал улыбку. Слуга Образования, как всегда, выглядел нервным и неуверенным. Бедный Моддо! Он попросту не создан для столь высокого положения и похож на кого угодно, только не на самое важное официальное лицо.

И в этом одна из причин его непотопляемости. Модцо был достаточно умен, чтобы сознавать собственную неполноценность. Не будь Гароммы, он все еще сверял бы статистические отчеты в поисках любопытных отклонений в каком-нибудь захудалом отделе Службы Образования. Он знал, что у него недостаточно сил, чтобы выстоять в одиночку. Не был он и достаточно выдающейся личностью, чтобы вербовать сторонников. Поэтому Моддо, самому оцинокому из всех Слуг Кабинета, можно было доверять безоговорочно.

Моддо робко тронул его за плечо; Гаромма вошел в большой зал, пышно украшенный в его честь, и взобрался на небольшое возвышение, покрытое золотой парчой. Он сел на грубый деревянный табурет наверху; секунду спустя Модцо уселся на стул, стоящий ступенькой ниже, а еще ниже сел Помощник Слуги Образования. Высшие чиновники Образовательного Центра, одетые в роскошные белые туники, медленно заполнили зал. Перед ними выстроились личные телохранители Гароммы.

Началась церемония. Церемония, посвященная полному контролю.

Первым выступил самый старый из чиновников Службы Образования, рассказавший соответствующие отрывки из Предания. Он поведал о том, как при каждом правительстве ежегодно, чуть ли еще не с доисторических времен демократии, во всем мире производилось психометрическое тестирование в последних классах начальной школы – определяли, насколько успешно идет политическое воспитание детей. Как каждый год подавляющее большинство воспитанников верило, что очередной правитель является движущей пружиной каждодневной жизни и именно тем стержнем, на котором зиждется человеческое благополучие. Было и небольшое меньшинство – пять процентов, семь процентов, три процента, – те упорно сопротивлялись внушению; когда они взрослели, за ними приходилось внимательно следить, как за потенциальным источником недовольства.

Двадцать пять лет назад с приходом Гароммы и его Слуги Образования Моддо настала новая эра интенсивного массового воспитания, в основу которого были положены гораздо более амбициозные цели.

Старик умолк, поклонился и отступил назад. Помощник Слуга Образования встал и грациозно повернулся лицом к Гаромме. Он рассказал об этих новых целях, которые кратко можно охарактеризовать как «полный контроль», в отличие от предшествующих правительств, удовлетворявшихся 97 %-ным или даже 95 %-ным контролем. Он сообщил о новых экстенсивных механизмах запугивания и ускоренных психометрических проверках на местах, причем на более раннем этапе. Все эти методики были разработаны Моддо – «вдохновленным великими идеями Гароммы и под постоянным руководством Слуги Всех». Активная деятельность в течение нескольких лет привела к тому, что количество детей с независимым мышлением сократилось примерно до одного процента. Все же остальные славили Гаромму каждым своим дыханием.

Однако в дальнейшем прогресс несколько замедлился. Новой методикой воспитания удалось охватить большинство самых талантливых детей, но правители наткнулись на не поддающихся воздействию прирожденных уклонистов, психологически не приспособленных к окружающим условиям и не готовых принять господствующие мнения. И все же со временем техника воспитания была усовершенствована настолько, что даже уклонисты смогли слиться со всем обществом в поклонении Гаромме, и на протяжении последних лет тестирование показывало: негативное отношение к господствующей догматике сокращалось, стремясь к нулю: 0,016 %, 0,007 %, 0,002 %…

И наконец, этот год.

Помощник Слуги Образования сделал паузу и глубоко вздохнул. Пять недель назад состоялся выпуск молодежи из начальных Школ Единой Образовательной системы Земли. В день выпуска провели обычное планетарное тестирование. Сейчас детальные проверки закончились, и завершено сопоставление результатов. Негативное отношение равно нулю до последнего десятичного знака! Контроль стал полным.

Послышались незапланированные аплодисменты, аплодисменты, к которым присоединился даже Гаромма. Потом он подался вперед и отеческим жестом положил руку на голову Моддо. При виде столь редкостного знака уважения к своему непосредственному начальнику присутствующие в зале чиновники возликовали.

Воспользовавшись поднявшимся шумом, Гаромма спросил Моддо:

– А что обо всем этом известно населению в целом? Что именно вы сообщаете людям?

Моддо повернул нервное, с большим подбородком лицо:

– В сущности, только то, что это какой-то праздник. Мол, в целях дальнейшего благоденствия и процветания народа вы достигли полного контроля над человеческой окружающей средой. Не важно. Главное, они понимают: происходит нечто такое, что вам нравится, и надо радоваться вместе с вами.

– Своему же рабству. Недурно! – Несколько долгих секунд Гаромма наслаждался восхитительным вкусом неограниченной власти. Вдруг этот вкус показался ему кислым, и он вспомнил, – Моддо, сегодня днем я хочу решить вопрос Слуги Безопасности. Мы обсудим это, как только вернемся.

Слуга Образования кивнул:

– У меня есть некоторые соображения. Вы знаете, дело не такое простое. Существует проблема преемника.

– Да. Эта проблема существует всегда. Что ж, может быть, еще через несколько лет, если мы сумеем сохранить сегодняшние показатели и распространить методику воспитания на неприспособленные элементы разных возрастных категорий населения, удастся вообще начать демонтаж системы Безопасности.

– Пожалуй. Впрочем, глубоко укоренившиеся тенденции переориентировать значительно труднее. И неизменно нужна система Безопасности в высших эшелонах администрации. Но я приложу все силы, я сделаю все, что только возможно.

Гаромма кивнул и, удовлетворенный, выпрямился на табурете. Моддо всегда будет стараться изо всех сил. А на чисто обыденном уровне и этого вполне достаточно.

Слуга Всех небрежно поднял руку. Радостные возгласы и аплодисменты мгновенно смолкли. Вперед вышел следующий чиновник Образования, чтобы в подробностях описать методику тестирования. Церемония продолжалась.

* * *

Это был день полного контроля…

Моддо, Слуга Образования, Учитель Человечества, потер раскалывающийся от боли лоб длинными наманикюренными пальцами и позволил себе понежиться в лучах абсолютной власти полной власти, такой власти, о какой ни один человек даже не смел мечтать до сего дня.

Полный контроль. Полный…

Оставалась только проблема преемника Слуги Безопасности. Гаромма потребует решения, как только они тронутся обратно в Лачугу Служения. Но никакого решения у него не было. Любой из двух Помощников Слуги Безопасности будет в состоянии превосходно справляться с работой, однако вопрос заключался не в этом.

Вопрос заключался в том, кто из этих двоих с наибольшей вероятностью станет поддерживать в Гаромме то высокое напряжение страхов, которые Моддо культивировал в нем на протяжении тридцати лет?

Именно таково, по мнению Моддо, было истинное назначение Слуги Безопасности: служить наипервейшим «мальчиком д ля битья» для разъедаемого страхами подсознания Слуги Всех – до того времени, пока душевные конфликты не вызовут кризиса. Затем, после ликвидации человека, вокруг которого Гаромма приучен свой страх концентрировать, его напряжение временно спадет.

Все это чем-то похоже на рыбную ловлю, подумал Моддо. Рыба заглатывает крючок, убивая Слугу Безопасности, а потом ты водишь ее, спокойно и уверенно, в течение нескольких лет, исподтишка роняя намеки о растущих амбициях преемника. Но при этом не хочется вытаскивать рыбу на берег. Хочется лишь постоянно держать ее на крючке и под полным контролем.