Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 84 страниц)

– Контакт должен был состояться на чем-то вроде конкурса красоты, не так ли?

– Конечно! – Собеседник потерял всякое терпение. – А где же еще можно установить контакт с такими существами, как гаруниши?

– Даже представить себе не мог, – едва выдавил из себя Альфред, – Значит, все-таки гаруниши!

Он надолго замолчал, ошеломленный грандиозностью нарисованной Джоном Смитом картины. На ум пришло что-то прочитанное о Лиссабоне Второй мировой войны. Но это был Лиссабон в квадрате, Лиссабон в кубе, Лиссабон, возведенный в какую-то невероятную экспоненциально растущую степень. Вся Земля представлялась ему необъятным лабиринтом, нашпигованным шпионами, контрразведчиками… Внезапно ему захотелось узнать, а каково же истинно человеческое население планеты? Кого больше – людей или замаскированных агентов? В «Мозаичном нейлоне» жизнь представлялась намного проще, и это был единственный вывод, который Альфред сумел сделать.

– Они идут, – перебил ход его мыслей Джон Смит. – Они хотят забрать нас с собой на Лидсгалл.

Стена раскрылась. Вошли двое мужчин и женщина. Они были в верхней одежде, несли в одной руке казавшийся тяжелым чемодан, в другой – цилиндрическое оружие. При взгляде на цилиндры Альфреда озарила неожиданная мысль. Оружие не принесло ему особого вреда. Видимо, метаболизм людей и вакклитиан был настолько различен, что заряд, который должен был оглушить инопланетянина, у человека вызвал лишь небольшое скопление газов в желудке. А если Земля остается в полном неведении относительно того, что на ней происходит, это оружие не должно причинить вред землянам. Более того, в таком случае агенты, руководствуясь только необходимостью нейтрализации друг друга, постепенно неизбежно должны были прийти к всеобщему соглашению не иметь при себе оружия, которое могло бы причинить вред людям. А если до них дойдет истинная причина внезапного отказа оружия?

Необходимо действовать, и действовать без промедления! Альтернативой этому может быть только камера пыток, расположенная на неприятно большом от Земли удалении. Даже узнав, что он – человек, лидсгаллианцам не останется ничего иного, кроме как любым способом избавиться от ненужного свидетеля.

Один из мужчин что-то покрутил в своем чемодане, и прозрачный куб как бы растворился. Повинуясь недвусмысленным жестам рук, сжимающих оружие, они пересекли помещение и подошли к потайной двери. Сейчас Альфреду уже трудно было узнать мадам Дюбарри и гугенота без масок и маскарадных костюмов. Они стали заурядными во всех отношениях людьми из толпы. Что, разумеется, было главной целью, которую они преследовали. Когда все пятеро начали проходить сквозь дверной проем, он принял окончательное решение. В какое-то мгновение они все оказались очень близко друг к другу, фактически прижались телами. Он схватил женщину за руку и с силой толкнул ее на гугенота, который от неожиданности замешкался. Затем, увидев, что Джон Смит находится между ним и еще одним мужчиной позади, рванулся вперед, подобрав свою кардинальскую мантию, и пустился бежать. Повернул налево, затем еще раз налево и очутился в главном коридоре подвала. Впереди, в дальнем его конце, виднелась каменная лестница, ведущая на улицу. За спиной он слышал шум борьбы и отдаленный сдавленный крик Джона Смита.

– Так, малыш, так! Нам нет преград! Четвертую скорость' Еще одно, последнее усилие! Дорогу осилит идущий! Смелого пуля… – Голос его прервался, послышался глухой звук падения тела.

Рядом сверкнуло розоватое свечение, дернулось несколько раз и остановилось на его туловище. Он зычно рыгнул. Свечение стало алым, затем потемнело до кроваво-красного, зловещего цвета. Отрыжка усилилась, но он уже успел добраться до лестницы и начал быстро подниматься.

Минут через десять Альфред уже садился в такси на Шестой авеню. Живот слегка побаливал. К счастью, боль прошла довольно быстро. Когда машина подъезжала к гостинице, он оглянулся. Погони видно не было. Это успокоило его. Лидсгаллианцы не узнают, где он живет. Интересно, а каковы они на самом деле? Пауки? Едва ли. Различные названия рас и вся эта титаническая межзвездная схватка указывали на то, что в космосе существует множество различных форм разумных существ. Правда, все они должны быть достаточно небольшими, чтобы помещаться в теле обычного человека. Возможно, это змеевидные существа или же червеобразные. Похожие на крабов или каракатиц. Может быть, даже на крыс. По коже Альфреда побежали мурашки. Он чувствовал, что неплохо бы было хорошенько отоспаться. Ведь завтра – первый рабочий день в «Блэксиме». А затем, как только предоставится возможность все обдумать и взвесить, он примет окончательное решение, что предпринять. Обратиться в полицию, ФБР, еще куда-нибудь. Может быть, даже в редакцию одной из нью-йоркских газет. Еще лучше – к кому-нибудь из популярных телекомментаторов, чтобы эта история стала достоянием более широких аудиторий. История должна выглядеть убедительной. Неплохо бы было иметь какие-нибудь доказательства. Жаль, что лидсгаллианцы в данный момент, скорее всего, уже находятся в пути на свою родную планету. Ну да ничего. Существует еще его собственная шайка – вакклитиане. Еще пару деньков поводить их за нос, а потом воспользоваться ими в качестве доказательства. «Собственная шайка» ожидала его в номере гостиницы. Все четверо – Коун, Келли, Джонс, Джейн Доу. Похоже было, что ждут они уже долго. Джейн Доу, видимо, даже плакала. Мистер Келли сидел на кровати, держа на коленях открытый портфель.

– А вот и вы, Смит, – раздался оттуда голос Робинсона, – Надеюсь, вы сумеете все объяснить. Очень надеюсь, что у вас найдется объяснение.

– Что объяснить? – раздраженно спросил Альфред. Он так мечтал о том, что сбросит с себя костюм, примет горячий душ и завалится в постель. Неожиданное продолжение боевика «Шпион» вызвало у него чувство досады. И пожалуй, навевало скуку.

– Что объяснить? – взревел Робинсон. – Келли, скажите ему, что именно!

– Послушайте-ка, Смит, – требовательно произнес Келли. – Интересовались ли вы у дежурной справочного бюро костюмированным балом сантехников?

– Разумеется. Она сообщила всю необходимую мне информацию.

Из портфеля донесся протяжный вой.

– Он получил необходимую информацию! Шесть лет общей подготовки в области шпионажа в Академии, годичная стажировка, шесть месяцев в школе спецразведки, изучение в ней таких спецпредметов, как сбор и просеивание информации, обнаружение и слежка! И после всего этого у вас еще хватает совести стоять здесь, держа в когтях свою оболочку и заявлять мне, что единственным способом отыскания этого маскарада были звонки в справочное бюро, где самая что ни на есть заурядная дежурная-человек будет выполнять вашу просьбу!

Альфред заметил, что у присутствующих выражение лиц было довольно напряженным.

– А что тут такого? Если это обыкновенный, заурядный человек, то я не вижу никакого вреда…

– По данным, которыми мы располагаем, это вполне мог быть Помощник Военного министра гарунишей! – взорвался портфель. – Но не это главное! Пока дежурная искала ответ на ваш вопрос, запрашивая различные службы, излагая суть вопроса своим друзьям, знакомым и коллегам, были поставлены на ноги все разведывательные службы галактики. Они узнали, что нас более всего беспокоит, что мы ищем, где и когда надеемся найти. Вы совершили непревзойденный подвиг налаживания межзвездного взаимообщения, которого еще не знала история. Насмарку пошли шестьдесят пять лет кропотливого труда по установлению разведывательной сети. Что вы можете ответить на это?

Альфред выпрямился, мужественно расправив плечи.

– То, что уже сказал. Очень сожалею о том, что так получилось.

Потом подумал немного и добавил:

– Глубоко и искренне сожалею.

Из портфеля понеслись громовые раскаты, он едва не скатился с коленей Келли.

– Я просто не в состоянии более выдерживать такое, – неожиданно заявила Джейн Доу. – Подожду за дверью.

Она прошла мимо Альфреда, скользнув по нему мокрыми глазами, полными укора.

– Милый, как же ты мог… – расслышал он тихий шепот.

Портфелю все-таки удалось в некоторой степени взять себя в руки.

– Предоставляю вам, Смит, последний шанс. Очень сомневаюсь, что вы сумеете оправдаться, но мне претит сама мысль о необходимости разжалования спецагента, изгнания его из разведки без права объяснения своего проступка. Вот так. У вас есть какое-нибудь оправдание?

Альфред призадумался. В их глазах это, по-видимому, было очень серьезным делом. Но он чувствовал себя уже по горло сытым всеми этими сложностями. И страшно устал. В конце концов, его зовут не Джон, а Альфред!

Наверное, он мог бы поведать им о событиях этого вечера, информация могла оказаться очень ценной. Но заковыка заключается в том, что в этом случае неизбежно возникнет вопрос об истинной личности Джона Смита, а это может привести черт знает к чему. Кроме того, он уже не испытывал прежнего страха перед этими существами. Их сверхоружие можно было не принимать в расчет, по крайней мере на Земле. Подумав об этом, он вообще потерял уверенность в необходимости предоставления полезной для инопланетян информации и покачал головой, ощущая усталость в каждом мускуле шеи.

– У меня нет оправданий.

Из портфеля раздался тяжелый вздох.

– Смит, поверьте, мне это доставляет не меньшие муки, чем вам. Поймите, это дело принципа. Наказание должно соответствовать преступлению. Я не столько разгневан, сколько опечален. Ну да ладно. Келли, приговор!

Келли поставил портфель на кровать и встал. Все остальные тоже вскочили, вытянув руки по швам. Должен был, очевидно, совершиться определенный ритуал.

– В силу полномочий, которыми я наделен как руководитель этой спецгруппы, – нараспев начал Келли, – и на основании параграфов 97, 98 и 99 Полевого Устава я лишаю вас, Гар-Пита с планеты Вакклит, звания Спецагента Второго класса и понижаю в звании вплоть до просто Агента и ниже, о чем вынесет решение Центр Управления, исходя из высших интересов Разведывательной Службы. Я испрашиваю разрешение на обнародование вашего позора во всех звеньях и на всех уровнях, включая и Академию. И наконец, от имени этой спецгруппы в целом и каждого из ее членов в отдельности отрекаюсь отныне и навечно от вас как от коллеги и равного товарища.

«Лечение с помощью сильнодействующих средств», – подумал Альфред.

Затем Коун и Джонс быстро подошли к нему с обеих сторон, чтобы завершить ритуал. Вид у них был торжественный и очень сосредоточенный. Секунду спустя они содрали с осужденного его форму.

Убежища!

Голос был низкий, задыхающийся, испуганный. Охрипший, настойчивый, он перекрывал рев толпы, шум дорожного движения и проникал в просторный офис на третьем этаже посольства, требуя немедленного внимания.

Его превосходительство посол из 2219 года – единственный, кто находился в офисе, – вид имел совершенно невозмутимый. Его взгляд выражал твердое убеждение в том, что на свете не существует сложностей и любая проблема, какой бы сложной она ни казалась, решается элементарно просто. Но доносившийся снизу крик, похоже, выбил из колеи и его.

С несвойственной ему торопливостью посол встал и приблизился к окну. Как раз в этот момент высокий бородатый мужчина в рваной одежде, сквозь прорехи в которой проглядывало покрытое синяками тело, спрыгнул с высокой ограды на лужайку перед посольством. Воздев руки к трехэтажному зданию посольства из 2219 года, он пронзительно закричал:

– Убежища!

Преследующая его толпа разразилась ответными криками. Бородатый человек оглянулся через плечо, бросился по лужайке к дому и взбежал по ступеням. За его спиной с грохотом захлопнулась тяжелая дверь.

Посол из 2219-го прикусил губу. Этот человек уже здесь. Теперь начинаются проблемы посольства.

Он повернул диск набора наручного коммуникатора.

– Всему персоналу посольства. Внимание! Говорит посол. Немедленно запереть и забаррикадировать все двери на улицу! Забаррикадировать также незащищенные решетками окна на первом этаже. Всех женщин-служащих и беженца перевести на второй этаж. Хэвмейер, вы отвечаете за первый этаж. Вы, Брюс, за второй. И обеспечить беженцу надежную охрану. Додсон, с докладом ко мне.

Он повернул диск набора до другой отметки.

– Полицейское отделение? Это посол из 2219-го. В наше здание только что вошел человек, требующий убежища. Судя по преследующей его толпе, есть основания опасаться, что команды, которая нас охраняет, окажется недостаточно. Пришлите подкрепление.

Полицейский фыркнул от злости и удивления:

– Вы предоставляете убежище Генри Гроппусу и хотите, чтобы мы вас защищали? Послушайте, я живу в этом времени! И дорожу своей жизнью…

– Ну, если вы дорожите заодно и своей работой, то подразделение по борьбе с нарушителями общественного порядка должно быть здесь ровно через две минуты. Две минуты, я сказал. Сейчас ровно шесть часов двадцать семь минут.

– Но послушайте! – В голосе полицейского зазвучали почти истерические нотки. – Это же Генри Гроппус!Вы знаете, что он натворил?

– В данный момент это к делу не относится. Если его требование убежища необоснованно, он будет передан в руки властей. Я прошу защиты для имущества и персонала посольства, поскольку, как и все прочие посольства, мы обладаем экстерриториальным статусом и иммунитетом. Ваша обязанность предоставить нам такую защиту.

Посол отключился и сделал глубокий вдох. Спокойствие вернулось, а глаза снова выражали убежденность в том, что все сложные проблемы можно свести к простым.

Он перевел взгляд за окно. Вошел Додсон, его секретарь, и почтительно замер возле плеча шефа.

Вместе они разглядывали толпу: один – спокойный, подмечающий каждую мелочь пожилой уже человек; другой – стройный, настороженный, молодой, со взглядом, мечущимся между сценой за окном и лицом начальника.

Во всех направлениях улицу заполонила орущая, волнующаяся толпа. Люди стояли вплотную у железной ограды и вполне могли бы ее одолеть, если бы сзади их с силой не прижимали к решетке – так, что многие кричали от боли.

– Полицейские сделали все, что в их силах, сэр, – негромко доложил Додсон. – Они сдерживали толпу в течение всего нескольких секунд, но большего нам и не требовалось. Весь нижний этаж надежно защищен, сэр.

Посол проворчал что-то нечленораздельное.

Ограда поддавалась нажиму. Медленно, но неуклонно она все больше клонилась внутрь – будто складывал свои лепестки черный цветок. А потом она не выдержала, упала, и толпа хлынула поверх нее на лужайку, растеклась повсюду, бросилась к зданию и в безумии заметалась вокруг него, угрожающе колотя в стены.

– Две тысячи сто девятнадцатый! – На лице Додсона появилось презрительное выражение.

Посол опять заворчал; ворчание у него получилось не менее выразительным, чем слова.

Внезапно неистовый, но хаотический шум внизу сменился ровным, ритмическим, заканчивающимся глухими ударами.

– Сэр! – послышался из коммуникатора голос Хэвмейера. – Передняя дверь начинает поддаваться. Вы не против, если мы перейдем на второй этаж?

– Конечно. И как только окажетесь там, проследите, чтобы обе двери, и передняя и задняя, были забаррикадированы. Не забудьте установить взрыватель в помещении, где хранится наша документация. Если толпа прорвется на второй этаж, проследите, чтобы документация была уничтожена.

– Хорошо, сэр.

– Как вам кажется, сэр, есть ли шанс… – начал Додсон, но замолчал и выглянул в окно, услышав вой сирен.

На летающих платформах с неба опускалось полицейское подразделение, по два человека на платформе. Каждый держал в руках по баллону, из сопел которых вырывались густые желтые струи и рассеивались над толпой.

Посол взглянул на часы.

– Минута и пятьдесят секунд, – спокойно констатировал он и вернулся за свой стол.

Додсон остался у окна, наблюдая, как столпившиеся внизу люди отступают по лужайке, задыхаясь и хватая ртом воздух. Как зачарованный, он провожал взглядом тех, кто, несмотря на удушье, останавливался, поворачивался в сторону посольства и яростно тряс кулаками.

Сумев наконец оторваться от этого зрелища, Додсон описал его шефу.

– На этот раз они что-то уж очень возбуждены, сэр, – сказал он. – Это не обычная толпа.

– Нет, это не обычная толпа. И Гроппус не обычный преступник. Приведите его сюда. Скажите Хэвмейеру и Брюсу, что можно начинать приводить все в порядок. Я хочу, чтобы детальный перечень всех повреждений был направлен государственному секретарю еще до шести часов.

– Да, сэр. – Додсон остановился у двери. – Знаете, сэр, персонал воспринимает его как, в некотором роде, героя.

Посол поднял на него взгляд:

– Ну, это понятно. А как вы сами воспринимаете его, Додсон? Как преступника или как героя?

Физиономия секретаря мгновенно утратила всякое выражение – его еще не оперившийся до конца дипломатический ум изо всех сил пытался отыскать способ избежать прямого ответа.

– Ну, конечно, сэр, он и герой, и преступник…

– Да, но что преобладает? Выскажите свою личную точку зрения, Додсон. Кем его считаете вы? Неофициально, разумеется.

– Ну, сэр… – молодой человек заколебался. – Думаю, в этом случае уместна формула: «Если живешь в Риме…». Здесь, по сути, тот же самый Рим. А раз так, Генри Гроппуса, без сомнения, следует рассматривать как преступника.

– Да, – задумчиво сказал посол. – Рим. Хорошо. Приведите его сюда.

Додсон вышел. Спокойным взглядом посол оглядел потолок. Спокойно встал и зашагал от стены к стене. Вернулся к столу, открыл тяжелую книгу в сером переплете, полистал и склонился над ней, барабаня пальцами по полированной крышке стола, – и все это спокойно, совершенно спокойно.

Зажужжал коммуникатор. Он включил его.

– Ваше превосходительство, это государственный секретарь, – произнес официальный, сухой голос.

– Добрый день, мистер секретарь, – в той же официальной манере ответил посол. – Чем могу служить?

– Ваше превосходительство, к нам поступила информация, что некто Генри Хэнкок Гроппус сбежал из тюремной камеры, где ожидал казни, и нашел убежище в вашем посольстве. Я хотел бы уточнить, так ли это.

– Все верно, мистер секретарь, за исключением одной маленькой детали. Когда он оказался у дверей посольства, его преследовали не представители законной власти, а необузданная толпа.

Из коммуникатора послышалось сухое покашливание.

– Не считаю возможным рассматривать эту деталь как относящуюся к делу, ваше превосходительство. От имени правительства Соединенных Штатов Америки 2119 года – а именно при этом правительстве вы аккредитованы и именно его законы обязаны уважать – должен просить вас отказать в убежище Генри Хэнкоку Гроппусу, осужденному уголовному преступнику, и передать означенного человека в руки правосудия его страны и его времени.

– А я, мистер секретарь, – с той же степенью сухой любезности ответил посол, – как представитель и служащий Объединенной Земли 2219 года должен со всем уважением отклонить вашу просьбу до полного изучения ситуации.

– В таком случае, ваше превосходительство, я должен с сожалением выразить вам недовольство моего правительства. Мы полны решимости предпринять все необходимые шаги для того, чтобы добиться выдачи человека по имени Генри Хэнкок Гроппус.

– Принимаю к сведению, мистер секретарь, – сказал посол.

Последовала пауза.

– Не могли бы мы продолжить разговор по личному каналу, ваше превосходительство?

– Да, мистер секретарь. Один момент, пожалуйста.

Посол из 2219-го нажал кнопку на письменном столе, которая замкнула дверь и высветила на ней надпись «Не беспокоить». Затем он развернулся в кресле и включил экран позади письменного стола.

На нем появилось изображение мужчины с лысиной на полголовы.

– Привет, Дон, – сказал он. – Это дело ужасно дурно пахнет.

– Понимаю, Клив. – Посол вздохнул. – Двоеженство. Одно из самых серьезных преступлений.

– Если бы двоеженство, черт бы его побрал! Полигамия, Дон! Этого парня уличили в полигамии. Мало того – он еще пропагандировал полигамию и подстрекал других. Хуже некуда.

– В твоем времени, ты имеешь в виду. В две тысячи сто девятнадцатом.

– В нашем времени, да. В том времени, в котором мы живем здесь и сейчас. Во времени, столкнувшемся с проблемой того, что на каждых десятерых мужчин приходится одна женщина вследствие генетических отклонений, ставших в свою очередь результатом последней мировой войны. Все правильно, мы расхлебываем последствия утробной чумы. Согласно вашим сведениям, нам еще пятьдесят лет их расхлебывать, хотя вы отказываетесь открывать нашим медикам, как мы в результате эту проблему решим.

Посол устало взмахнул рукой.

– Клив, тебе не хуже моего известно, что есть вещи, которые Темпоральным посольствам дозволено делать, и есть вещи, которые им делать не дозволено.

– Ладно. Хорошо. Не спорю. Вы, парни, исполняете свои приказы и решаете свои проблемы. Но у нас тоже есть проблемы, и немалые. У нас все еще действует положение, разработанное в дни, когда мужчин и женщин было поровну. Если мы хотим удержать цивилизацию от того, что ее захлестнут кулачные бои, то должны постоянно внушать сотням миллионов нормальных мужчин, что для них самое правильное и подходящее провести свою жизнь в одиночестве, от которого можно сойти с ума. И нам это удается – примерно с тем же успехом, как если бы мы имели дело со стадом охваченных половым возбуждением слонов. И тут появляется этот Генри Гроппус со своими чокнутыми менделистами, начинает издавать в самой гуще этого стада какие-то странные звуки и…

– Успокойся, Клив. Сделай глубокий вдох, это помогает. Проблемы, с которыми сталкивается ваше время, мне известны, может быть, даже лучше, чем тебе. Я изучал историю в школе, а теперь, оказавшись в две тысячи сто девятнадцатом в качестве посла из следующего столетия, вижу все собственными глазами. Я прекрасно понимаю, насколько взрывоопасна философия менделистов. И, поверь, сочувствую вам всем сердцем. И тем не менее, Клив, ты важный правительственный чиновник, а не человек с улицы. Две тысячи сто девятнадцатый преодолевает социальные последствия утробной чумы, и для две тысячи сто девятнадцатого это выглядит так, как будто ничего на свете важнее нет. Но две тысячи сто девятнадцатый – всего лишь капля в ведре истории. И то же самое, если уж на то пошло, – добавил он со всей прямотой, – относится к две тысячи двести девятнадцатому, моему собственному времени. Придерживайся своей позиции, доверяй своему уму и старайся глядеть на вещи в перспективе.

Государственный секретарь погладил лысину.

– В какой такой перспективе?

– Вот тебе пример. Возьмем англичанина среднего класса, скажем, богатого торговца. Во времена Тюдоров он поддерживал усиление власти короля, абсолютной монархии, мощного центрального правительства – то есть его позиция шла вразрез с интересами того, кто стоял непосредственно над ним, феодального барона, допустим. Спустя столетие, когда дворянство выродилось во всего лишь придворную декорацию, праправнук этого торговца сражался с абсолютизмом Стюартов зубами и когтями, настойчиво повторяя, что люди имеют право выбирать себе королей и что любое диктаторское правительство заслуживает лишь того, чтобы его свергнуть.

А еще сто лет спустя, при Георге III из Ганноверской династии, праправнук этого второго, глядя через Ла-Манш на Францию и видя, как простолюдины, круто обойдясь со своим королем, полностью загубили индустрию, банковское дело и коммерцию, выражал ханжеский ужас перед убийцами и настаивал на принятии законов, усиливающих центральную власть и сдерживающих революционные настроения.

– Суть, как я понимаю, в том, – сказал государственный секретарь, – что общественные ценности, по большей части, обусловлены временем, местом и текущей политической обстановкой. Это ты называешь перспективой?

– Совершенно верно, – ответил посол.

Лысый собеседник посла вперил в него сердитый взгляд:

– Хотелось бы мне не принимать всего этого близко к сердцу. К сожалению, в памяти всплывают все известные грязные слова, стоит мне выйти из себя. И приходится… Послушай, Дон, мне очень мало что известно о две тысячи двести девятнадцатом – что для вас важно, что священно, чего нельзя караться. Правила вашей организации запрещают давать нам ясную картину твоего времени – и ты из тех людей, которые умеют держать язык за зубами. Но, черт меня побери, я отдал бы лобную долю своего мозга за то, чтобы посмотреть, как ты повел бы себя, если бы на твою дубовую шею свалился какой-нибудь Генри Гроппус из двадцать третьего столетия, со своим будущим эквивалентом полигамии.

Надо полагать, ты стал бы с ним разглагольствовать о перспективе. Я же не собираюсь больше ходить вокруг да около. Хватит истории, хватит философии. Наше правительство не продержится и недели, если мы позволим менделистам обманывать людей, проповедуя свой порочный вздор, позволим хотя бы одному из них действовать в открытую. Мне очень неприятно, что дело оборачивается таким образом, Дон, но этот человек самый что ни на есть подлый преступник. Ты должен выдать его нам.

Спокойно улыбнувшись, посол из 2219-го сказал:

– Повторяю: он преступник в вашем понимании. И еще раз повторяю: я должен изучить ситуацию Он сбежал из тюрьмы; за ним гналась толпа линчевателей; он укрылся в нашем посольстве, то есть на территории Соединенных Штатов две тысячи двести девятнадцатого года, на которую распространяются законы нашего времени. Не разговаривай со мной таким тоном, словно я мальчик посыльный из твоего офиса, Клив.

– Преступник он и есть преступник, – раздраженно ответил его лысый собеседник. – Этот преступник должен быть отдан в руки правосудия. Я прошу тебя об этом и официально, и неофициально. Следующий шаг – мы присылаем вам формальное требование о выдаче. А вслед за тем… ну, мне не хотелось бы делать этого, но я сделаю.

– Мне тоже не хотелось бы, чтобы ты сделал это, – спокойно и мягко сказал посол.

Их взгляды встретились. Государственный секретарь развел руками.

– Ну, нет так нет, – пробормотал он и отключился.

Додсон и Гроппус терпеливо дожидались за дверью. Посол впустил их, внимательно разглядывая бородатого гостя.

Великаньего роста, с густо заросшим лицом и лохматыми бровями, с хорошо развитой мускулатурой, он стоял перед послом, одеревенело вытянувшись, словно кадет, только-только прибывший в военную академию. На вид ему было лет сорок.

Глаза у него были кроткие, извиняющиеся, без малейшего намека на фанатизм. Если слишком пристально смотреть гостю в лицо, веки его начинали подрагивать. Самой беспокойной частью тела пришельца были руки. Даже в моменты относительного спокойствия, когда он слушал или о чем-нибудь размышлял, они безостановочно двигались, делая плавные подчеркивающие жесты и тем самым выдавая в нем человека, привыкшего убеждать других.

– Полагаю, вам известно, мистер Гроппус, что вы уже стали предметом язвительной полемики между вашим правительством и моим посольством? – спросил посол.

– Правительство не мое. Я не воспринимаю его как свое и не признаю его юрисдикции по отношению ко мне.

– К несчастью, оно имеет на этот счет другое мнение. И потом – оно представляет часть населения, которая несравненно сильнее, могущественнее и попросту многочисленнее, чем вы. Прошу вас, присядьте.

Генри Гроппус наклонил голову и медленно покачал ею из стороны в сторону – отрицательный жест, к которому он постоянно прибегал на протяжении всей встречи.

– Спасибо, но я предпочитаю стоять. Я всегда стою. Сила, могущество, количество – с начала времен эти три фактора пытались диктовать, что правильно, а что нет. И все же пока они не добились успеха.

Посол кивнул:

– Так оно и есть. Но, с другой стороны, вопросы человеческой жизни и смерти решаются тоже ими. Что, опять же, возвращает нас к настоящему моменту и вашим проблемам. Как осужденный преступник…

– Я не преступник.

– Нет? Выходит, мистер Гроппус, мы были введены в заблуждение и мне следует попросить у вас прощения. Надеюсь услышать от вас – как, в таком случае, вы представляете себе свою роль?

– Я политический беженец! Преследуемый и гонимый, я пришел сюда. Здесь мой дом, здесь мой народ. Я провозглашаю себя духовным гражданином две тысячи двести девятнадцатого года.

– Духовное гражданство? Не лучший вариант. Однако на время отложим в сторону эту непростую проблему. Позвольте, мистер Гроппус, задать вам вот какой вопрос: что заставляет вас думать, будто в моем веке разделяют ваши убеждения? Первое правило всех Темпоральных посольств таково: не распространять информацию относительно уровня развития технологии и общественных позиций своего времени среди обитателей того временного отрезка, при котором оно аккредитовано. Просто не представляю себе, на каком основании вы решили…

– Я всегда предполагал, что будущее за менделизмом, но реальных оснований для уверенности у меня не было. Когда толпа ворвалась в тюрьму, чтобы линчевать меня, и мне удалось сбежать от них, ваше посольство казалось единственным местом, где я мог надеяться укрыться. Теперь, когда я оказался здесь и видел ваших людей, – теперь я знаю Следующее столетие принадлежит нам!

У посла сделался такой вид, одновременно недоверчивый и расстроенный, как будто он с размаху налетел на скалу – в эмоциональном смысле, конечно. Он бросил быстрый, вопросительный взгляд на секретаря.

– Прошу прощения, сэр, – негромко заговорил Додсон. – Брюс. Это его вина. Он так увлекся сооружением баррикад на втором этаже, что пренебрег соответствующими мерами предосторожности. Во время суматохи трое служащих поднялись к пленнику и вступили с ним в беседу. Когда я туда пришел, дело уже было сделано.

– Трое служащих… – Борьба его превосходительства с самим собой закончилась, как обычно, тем, что он сумел снова окутать себя защитным облаком спокойствия. – До сих пор я пребывал в заблуждении, что мой персонал состоит из вышколенных работников, регулярно инструктируемых относительно своих обязанностей. Хорошо вышколенных. Вплоть до самых нижних эшелонов.

– Да, сэр, но это их первое экстемпоральное назначение. Я не оправдываю их, однако в последние несколько месяцев в посольстве была очень спокойная атмосфера, в особенности для романтически настроенных личностей, горящих желанием воочию увидеть живую историю. И потом – вдруг эта толпа линчевателей и осада посольства. В двух шагах от них оказался самый настоящий мученик-менделист двадцать первого столетия. Так сказать, во плоти. Ну, вы знаете, как это бывает. Взволнованные и восхищенные, они хотели всего лишь задать ему несколько вопросов – и не заметили, как сами начали говорить лишнее.

Посол кивнул с мрачным видом.

– Сейчас прежде всего нужно разобраться с Гроппусом. Однако после того, как в это дело будет внесена ясность, вице-консул Брюс и три упомянутых клерка непременно станут предметом служебного расследования.