Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 77 (всего у книги 84 страниц)

Маскулинистский переворот

I. ЯВЛЕНИЕ ГУЛЬФИКА

С 1990 по 2015 год историки категорически расходились во мнениях относительно причин Маскулинистского переворота. Одни рассматривали его как сексуальную революцию в масштабах нации, другие утверждали, что престарелый холостяк основал движение с единственной целью – спастись от банкротства, а впоследствии движение погребло его под собой.

Этот самый холостяк, П. Эдвард Поллиглов – которого последователи любовно называли Старой Перечницей – был последним представителем семейства, которое в течение многих поколений занималось производством мужской одежды. Фабрика Поллиглова выпускала лишь одно изделие – мужские свитера – и работала на полную мощность до момента появления Взаимозаменяемого стиля. И тогда резко, чуть ли не за один день, рынок чисто мужской одежды исчез.

Однако Поллиглов отказался смириться с тем, что он и все его оборудование оказались ненужными в результате обычного каприза моды. Но ведь Взаимозаменяемый стиль стирал все половые различия! «Не надейтесь, что мы покоримся! Не надейтесь!» – похихикивал он сначала.

Но выведенные красными чернилами цифры в его бухгалтерских книгах свидетельствовали о том, что соотечественники, несмотря ни на что, покорились.

И вместо того чтобы нервничать в своем унылом офисе, Поллиглов стал проводить за размышлениями долгие часы дома. Главным образом, он размышлял над тем, как на протяжении двадцатого столетия женщины помыкали мужчинами. Когда-то мужчины были гордыми созданиями, отстаивавшими свои права и наслаждавшимися высоким положением в человеческом обществе. Что же случилось?

Все беды начались сразу после Первой мировой войны, решил он, и очевидными виновниками являлись мужские портные.

Все началось с того, что пошив женских твидовых юбок и пальто потребовал профессиональных навыков мужских портных. Затем последовала мода, имитирующая мужской костюм, – женские брюки; блузки постепенно заменялись рубашками; и изначально мужские предметы одежды, где перекроенные, где собранные в сборки, получали новые женские названия. Далее последовала «всеобщая» мода, которая сделала одежду универсальной к 1991 году.

А тем временем женщины продолжали завоевывать престиж и политическую власть. Комитет по справедливой политике в сфере занятости населения ввел дискриминационную практику, основанную на половых различиях. Решение Верховного Суда (Общество женской атлетики против Комитета по боксу штата Нью-Йорк) оформило закон, выраженный в исторических словах Эммелин Крэггли: «Пол – частное, индивидуальное дело каждого человека и исчерпывается его внешностью. Что же касается семейных обязанностей, права на труд и даже одежды, представители обоих полов являются взаимозаменяемыми во всех отношениях, кроме одного. А именно: традиционной обязанности мужчины обеспечивать свою семью, исчерпывая до предела свои физические силы, что является краеугольным камнем цивилизованного бытия».

Два месяца спустя на Парижской выставке был продемонстрирован Взаимозаменяемый стиль.

Выражался он в своеобразной разновидности каждодневного свитера – что-то вроде туники с короткими рукавами, которую носили в то время повсеместно. Новшество заключалось лишь в том, что женская и мужская модели теперь ничем не отличались друг от друга.

Это соединение стилей подорвало дело Поллиглова. После исчезновения мужских признаков в одежде, фабрику, которая передавалась по наследству от поколения к поколению, можно было только выставить на торги.

Поллиглов все больше впадал в отчаяние.

Как-то вечером он рассматривал костюмы прошедших эпох, которые подчеркивали мужские достоинства с такими подробностями, что ни одна женщина не рискнула бы их носить.

Например, стили мужской одежды конца XIX века. В них явно просматривалась принадлежность к мужскому полу, но обладали ли они чем-то особенным, что не позволило бы их надеть современным женщинам? К тому же такая одежда была слишком тяжелой и неудобной для мягкого искусственного климата современного мира.

Все дальше уходил Поллиглов в глубину веков, покачивая головой и напряженно всматриваясь в древние потускневшие гравюры. Это не годится и то не годится. С мрачным видом он изучал рыцарские доспехи, пытаясь представить себе кольчугу с молнией на спине, когда вдруг его взгляд упал на портрет XV века, который лежал у его ног в куче уже просмотренного и забракованного материала.

С этого мгновения и зародился Маскулинизм.

Большую часть портрета закрывали сваленные на него сверху рисунки. Были видны только туго обтягивающие ноги рейтузы, глядя на которые Поллиглов лишь старчески пожевывал губами. Но там, между ног, отчетливо просматривалась выпуклость, там был…

Гульфик!

Этот маленький мешочек, который когда-то носили на рейтузах и бриджах, – как просто добавить его к мужскому свитеру! Он безусловно и определенно свидетельствовал о мужском поле своего обладателя. Конечно, подобную одежду могла надеть и женщина, но тогда гульфик выглядел бы бессмысленным придатком, нет, даже хуже, дурацкой издевкой.

Он проработал всю ночь, готовя чертежи для своих дизайнеров. Наконец, обессилев, он улегся в постель, но и там не мог заснуть от переполнявшего его восторга. Лежа в темноте с открытыми глазами, он видел перед собой миллионы гульфиков, свисавших с мужских свитеров Поллиглова – они кружились, мелькали и покачивались перед ним.

Впрочем, оптовики забраковали новое изделие. Старые свитера – пожалуйста: среди покупателей еще оставались некоторые консерваторы, предпочитавшие привычку и удобство моде. Но кому может потребоваться это антиэстетичное новшество? Это же откровенный плевок в лицо современной доктрине о взаимозаменяемости полов!

Однако его коммивояжеров это не останавливало. «Неповторимость! Различия! – повторяли они с голоса своего шефа. – Вот наша единственная надежда – надежда всего мира!»

Поллиглов и думать забыл о плачевном состоянии своего дела, он задыхался, не имея сбыта. Он хотел спасти мир. Он был потрясен силой откровения: он принес гульфик, и его никто не хотел брать. Но они должны! Должны ради собственного же блага.

Погрязнув в долгах, он заключил соглашение со скромной рекламной компанией. Пренебрегнув дорогими, хоть и имеющими доступ к широкой аудитории средствами массовой информации, он сосредоточил все свои вложения на сфере развлечений, предназначенных исключительно для мужчин. Его реклама появлялась в популярнейших телевизионных шоу того времени, мыльных операх типа «Муж Сенаторши» и популярных мужских журналах – «Исповеди Ковбоя» и «Сплетни асов Первой мировой войны».

Реклама была повсюду одинаковой – будь то цветная вклейка или минутное объявление. На зрителя смотрел дюжий крепкий молодец с презрительной ухмылкой. Он курил длинную черную сигару. Котелок на голове небрежно съехал на бок, и облачен он был в мужской свитер Поллиглова с огромным гульфиком зеленого, желтого или ярко-красного цвета.

Сначала текст состоял из пяти ударных фраз:

МУЖЧИНЫ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ ЖЕНЩИН!

Одевайтесь отлично!

Одевайтесь по-мужски!

Носите мужские свитера Поллиглова

со специальным гульфиком!

Однако уже в самом начале кампании специалист по рынку сбыта, нанятый рекламным агентством Поллиглова, указал, что слово «мужской» приобрело нежелательный смысл в последние годы. Были опубликованы тонны социологической и психологической литературы, посвященной проблеме компенсации или бравады мужскими качествами, что повлекло за собой смещение в сознании масс понятий «мужской» и «гомосексуальный».

«Нынче, – заметил специалист, – понятие "мужской" ассоциируется с чем-то сказочным. Как насчет того, чтобы сказать "одевайтесь маскулинистски"? – предложил специалист, – Чтобы в определенной мере смягчить впечатление».

Несмотря на свои сомнения, Поллиглов заменил слова в одном из рекламных объявлений. Новое выражение показалось ему пресным и невыразительным. Поэтому он добавил еще одну строчку, чтобы придать слову «маскулинистский» некоторую пикантность. Так что окончательный вариант выглядел следующим образом:

МУЖЧИНЫ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ ЖЕНЩИН!

Одевайтесь отлично!

Одевайтесь маскулинистски!

Носите мужские свитера Поллиглова

со специальным гульфиком!

(Вступайте в Маскулинистский клуб!)

И это подействовало. Подействовало так, как и присниться не могло Поллиглову. Тысячи и тысячи заявок начали поступать отовсюду, даже из-за границы – из Советского Союза и Красного Китая. «Где можно достать мужской свитер Поллиглова со специальным гульфиком? Как вступить в Маскулинистский клуб? Каковы уставные положения маскулинизма? Каков первый взнос?»

Оптовики, осаждаемые покупателями, жаждавшими свитер с гульфиком яркого цвета, набрасывались на изумленных коммивояжеров Поллиглова и заказывали огромные партии товара. Десять тысяч, пятьдесят тысяч, сто тысяч! И все требовали немедленной доставки!

П. Эдвард Поллиглов снова окунулся в бизнес. Он изготавливал, изготавливал и изготавливал, он продавал, продавал и продавал. Все вопросы о Маскулинистском клубе он игнорировал, ссылаясь на то, что это был лишь рекламный трюк, примененный для привлечения внимания, который намекал на существование некой группы обладателей гульфиков.

Однако два обстоятельства очень скоро заставили его отнестись к этой проблеме с большей серьезностью, а именно – конкуренция и Шеппард Л. Мибс.

После того как прошел первый шок от нового изделия Поллиглова, все производители начали изготовлять свитера с гульфиками. Они соглашались, что Поллиглов в одиночку перевернул всю отрасль, и в полной мере признавали победоносное возвращение гульфика – но почему лишь гульфики Поллиглова? Почему не гульфик Расботтома, Геркулеса или Бангкланга?

И так как большинство из этих лиц обладало большими производственными мощностями и более значительными ассигнованиями на рекламу, Поллиглову пришлось с грустью задуматься о плачевной планиде Колумба. Единственное, что ему оставалось, это подчеркивать уникальные свойства именно гульфика Поллиглова.

Именно в этот критический момент он познакомился с Шеппардом Леонидасом Мибсом.

Мибс, или «старина Шеп», как его называли его философские последователи, стал вторым из великих триумвиров маскулинизма. Он был странным беспокойным человеком, который путешествовал по стране, постоянно меняя места работы в поисках своего места в обществе. То тюремный тренер по многоборью, то борец-неудачник, то голодный бродяга, то охотник на крупную дичь, то ресторанный поэт-импровизатор, то повар, то жиголо – он перепробовал все, разве что еще не был фотомоделью. Но именно последнее имело в виду рекламное агентство Поллиглова, когда обратило внимание на его свирепо перекошенное лицо со шрамом, оставленным ему на память полицейской дубинкой в Питтсбурге.

Его изображение использовали в одной из реклам. Она мало чем отличалась от других, и его уволили по просьбе фотографа, которому надоело то, что Мибс требовал к котелку, гульфику и сигаре добавить шпагу.

Но Мибса это не остановило. Он продолжал являться в агентство каждый день, пытаясь убедить всех и каждого, что в рекламу Поллиглова должна быть добавлена шпага, длинная-длинная шпага, и чем больше и увесистей, тем лучше. «Помешанный на шпагах явился, – вздрагивал при виде него секретарь, – ради бога, скажите ему, что я еще не пришел после ленча».

Не стесненный во времени Мибс просиживал долгие часы на диване в приемной, рассматривая рекламу Поллиглова и записывая свои замечания в черной записной книжечке. Наконец с его присутствием все настолько свыклись, что перестали обращать на него какое-либо внимание.

Однако Поллиглов остановил на нем свой взгляд. Прибыв однажды для обсуждения новой кампании, призванной подчеркнуть особые свойства гульфиков Поллиглова, которые ни при каких условиях не могли быть заменены другими, он разговорился со странным молодым человеком. «Передайте директору по финансам, чтобы убирался к черту, – заметил Поллиглов секретарю, направляясь с Мибсом в ресторан, – я нашел то, что искал».

Шпага показалась ему замечательной идеей, чертовски замечательной. Ее надо было обязательно вставить в рекламу. Но в гораздо большей степени Поллиглова заинтересовали соображения, записанные Мибсом в черной записной книжечке.

«Если одна добавленная в рекламе фраза о Маскулинистском клубе оказалась столь эффективной, – спрашивал себя Мибс, – почему бы ее не использовать? Совершенно очевидно, что удалось нащупать болевую точку. Мужчины нуждаются в самовыражении».

– Когда исчезли старые салуны, мужчинам стало некуда уходить от женщин, разве что в парикмахерскую. А теперь, с этой чертовой универсальной стрижкой, они лишились и этого места. Все, что осталось парням, – мужские уборные, но боюсь, уже и на них посягают, могу поспорить, нам и этого не оставят!

Поллиглов потягивал горячее молоко и кивал головой.

– Вы считаете, что Маскулинистский клуб сможет восполнить недостающее? Создать у мужчин ощущение собственной исключительности, скажем, что-то вроде английского частного клуба для джентльменов?

– Да нет же, черт побери! Конечно, мужчины нуждаются в чувстве собственной исключительности, в чем-то, что не предполагает участия женщин, но вовсе не в частном клубе, черт возьми. В наши дни везде им талдычат о том, что они не представляют из себя ничего особенного, что они обычные люди. Мужчины – люди, женщины – люди, какая разница? Им нужно что-то вроде гульфика, что-то, что говорило бы им, что они – мужчины, а не просто люди! В полном смысле слова обладающие двумя кулаками, мужчины, призванные подняться и постоять за себя! Им нужно место, где они были бы свободны от всех тех глупостей, которыми им забивают мозги: о том, что женщины совершеннее мужчин; что они дольше живут; что настоящий мужчина не должен быть мужественным… Ну, и прочей болтовни.

Подобное красноречие произвело на Поллиглова такое сильное впечатление, что молоко у него остыло. Он попросил принести другой стакан и еще одну чашку кофе для Мибса.

– Клуб, в котором единственным требованием будет принадлежность к мужскому полу, – задумчиво произнес он.

– Нет, вы все еще не понимаете, – одним глотком опустошив чашку, Мибс с горящими глазами наклонился поближе к Поллиглову. – Не просто клуб, а целое движение. Движение, борющееся за права мужчин, ведущее пропаганду против нынешних бракоразводных законов, издающее книги о преимуществах мужского пола. Движение со своими газетами, песнями, лозунгами. Типа: «Маскулинизм – единственное отечество для мужчины» или «Мужчины всего мира, объединяйтесь – вам нечего терять, кроме своих яиц!» Понимаете? Настоящее движение.

– Да, движение! – лепетал Поллиглов, постепенно догадываясь, о чем идет речь. – Движение с официальной униформой – гульфиками Поллиглова! А может, даже разными гульфиками для разных, для разных… ну ладно…

– Для разных подразделений, – договорил за него Мибс. – Отличная мысль! Скажем, зеленые – для новичков. Красные – для зрелых мужчин. Голубые – для первоклассных мужчин. И белые – белые у нас будут для самого высшего звания – для суперменов. И послушайте, вот еще одна идея.

Но Поллиглов уже не слышал. Он сидел, откинувшись в своем кресле, и его серое морщинистое лицо озарял чистый благоговейный свет.

Анналы маскулинистского движения назвали позднее этот ленч Антантой. В тот же исторический день адвокат Поллиглова подготовил контракт, по которому Шеппард JI. Мибс становился директором по общественным связям фирмы Поллиглова.

Во всех новых рекламных объявлениях появились следующие строки:

Хотите узнать больше о маскулинизме?

Хотите вступить в Маскулинистский клуб?

Заполните этот купон и вышлите

по указанному ниже адресу.

Никаких обязательств, бесплатная литература и сведения

об этом увлекательном новом движении!

ТОЛЬКО ДЛЯ МУЖЧИН!

Купоны хлынули лавиной, и дело завертелось. Мибс возглавил обширный штат служащих. Двухлистный бюллетень, который получали подписчики, превратился в двадцатичетырех-страничную еженедельную газету «Маскулинистские новости», которая, в свою очередь, разрослась в ежемесячный журнал с цветными вклейками «Волосатая Грудь» и страшно популярную телевизионную программу «Бой Быков».

В каждом выпуске «Маскулинистских новостей» в верхней части первой страницы лозунг Поллиглова «Мужчины отличаются от женщин» соседствовал с высказыванием Мибса «Мужчины не хуже женщин». В верхнем левом углу располагалась фотография Поллиглова с подписью «Наш Отец-основатель – Старая Перечница», под которой публиковался редакционный материал «Разговор по душам со стариной Шепом».

Иногда редакционную статью сопровождали карикатуры. Красавец мужчина с петушиным гребнем, направляющийся к толпе грудастых и задастых женщин, с подписью «Петух – Затаи Дух». Или более назидательные: сотни малышей окружали полностью обнаженного, если не считать гульфика, мужчину. Поперек гульфика шла надпись по-латыни «Ех Unus Pluribum» и перевод для нуждающихся «Из одного – многие».

Частенько добавлялся какой-нибудь злободневный штрих. Изображался мужчина, казненный за убийство своей возлюбленной, с окровавленным топором в руках. (Например, между портретами Натана Хейла [20]20
  Натан Хейл (1755–1776) – американский солдат, повешенный англичанами по обвинению в шпионаже.


[Закрыть]и Линкольна, разрывающего цепи рабства.) Внимания подробностям дела вовсе не уделялось, приговор комментировался с негодованием, характерным для бульварных газет. «Мужчина всегда прав», – гласил их девиз.

«Разговор по душам со стариной Шепом» призывал к действиям, а его стиль напоминал накачку футболистов в раздевалке в перерыве между таймами. «Мужчины являются второсортным полом в Америке, – заявлялось там, – второсортным и обманутым. В современном мире все предназначено для подрыва их уверенности в себе и для принижения их роли. Кому нравится быть слабым и робким, вместо того чтобы стать сильным и крутым? Боритесь за себя, мужчины Америки, выше головы!»

Такие воззвания были по душе широкой аудитории, о чем свидетельствовал постоянно увеличивавшийся тираж «Маску-линистских новостей». Распространялись слухи о том, что наконец, мужские проблемы вышли на первый план, и в термин «мужественность» снова вкладывается положительный смысл. Ложи Маскулинистского общества были основаны во всех штатах, а более крупные города гордились тем, что у них ежемесячно проходит по пятнадцать и более собраний.

С самого начала организацию отличали военный энтузиазм и страсть к бюрократизму. В Кливлендской ложе, например, придумали специальное тайное рукопожатие; в Хьюстоне последователи движения пользовались паролем из нецензурных слов. А Декларация ложи Монтаны стала преамбулой к Международной маскулинистской конституции: «…все мужчины имеют те же права, что и женщины… они в равной мере обладают правом на жизнь, свободу и активные действия по отношению к противоположному полу… от каждого по его сперме, каждой по ее яйцеклетке…»

Первая группа Лиги Шеппарда Мибса появилась в Олбани. Принявшие ее присягу клялись жениться только на тех женщинах, которые заявят во время церемонии: «Обещаю любить, почитать и подчиняться». Таких маскулинистских подгрупп становилось все больше и больше: клуб «Сигара и Плевательница», братство «Соблазняй и бросай», общество «Я ничем не обязан бабам».

Оба основоположника поровну делили доходы от движения, и оба богатели. Мибс сделал целое состояние на своей книге «Мужчина был создан первым», которая считалась библией маскулинизма. Что же касается Поллиглова, то его преуспеяние превзошло все границы его жадности, а она была недюжинной.

Он уже не занимался мужской одеждой, полностью посвятив себя производству этикеток и ярлыков. Он изготавливал наклейки для мужских свитеров, внутренней стороны коричневых котелков, сигарных оберток и металлические именные таблички для шпаг. Лишь один предмет производился на его фабрике. Он испытывал непреходящее теплое чувство к легендарному маленькому тряпичному мешочку «Натуральный Гульфик Поллиглова»: казалось, эта вещица объединяла его с соотечественниками и давала ему возможность соразделять их победы и неудачи.

Впрочем, все права по-прежнему принадлежали Поллиглову.

Огромный ассортимент изделий выпускался только с его санкции, которая давалась отнюдь не бесплатно. Ни один производитель в трезвом уме не мог и помыслить, чтобы новая модель спортивной машины, вращающегося стула для офиса или, скажем, грыжевого бандажа вышла без наклейки «Маскули-нистское движение Америки». Мода требовала своего: мужчины, даже не являвшиеся маскулинистами, отказывались что-либо покупать, если на изделии не было магической фразы, заключенной в знакомый голубой равнобедренный треугольник. Несмотря на географические различия, повсюду в мире – на Цейлоне, в Эквадоре, Сиднее и Нигерии – мужчины требовали эту наклейку и платили за нее немалые деньги.

Наступил век столь долго отсутствовавшего и столь долгожданного мужского рынка. И П. Эдвард Поллиглов стал всемирным сборщиком налогов с его доходов.

Он вел дело и увеличивал свое состояние. Мибс руководил организацией и укреплял свою власть. Прошло три года, прежде чем между ними разразился конфликт.

Большую часть жизни Мибс был неудачником – он научился глотать обиды, заливая их клокочущей внутри яростью. И шпаги, которые он пристегнул к мужским телам, преследовали не только декоративную цель.

«Шпаги, – писал он в "Волосатой Груди", – столь же противоестественны для женщин, как усы или борода». Таким образом, неостриженная борода и свисающие усы стали отличительным знаком приверженцев маскулинизма. Но если мужчина зарастал шерстью, как леопард, и разгуливал со шпагой, мог ли он продолжать разговаривать на пониженных тонах, как евнух? Мог ли он по-прежнему передвигаться неуверенной походкой кормильца семьи? Нет, ему это уже не пристало! Вооруженный мужчина должен был вести себя как вооруженный мужчина, он должен был гордо ходить, он должен был рычать, он должен был драться, он должен был уметь бросить вызов.

Но он должен был уметь и принять вызов.

Встречи по боксу сначала вызвали разногласия. Затем в каждой маскулинистской ложе стали преподавать фехтование и стрельбу из пистолетов. В результате чего постепенно был реанимирован и взят на вооружение Дуэльный кодекс в полном своем объеме.

Первые дуэли проводились в стиле студенческих корпораций немецких университетов. Глубоко в подвалах своих лож дуэлянты в хорошо защищенных костюмах и масках обрушивались со шпагами друг на друга. На вечеринках и в супермаркетах непринужденно обсуждались полученные противниками царапины, которые с гордостью демонстрировались окружающим, и системы подсчета баллов, не поощрявшие оборонительную тактику.

Но мальчики есть мальчики. А мужчины должны быть мужчинами. Посещение спортивных состязаний начало резко сокращаться: не указывало ли это на то, что заработали какие-то другие здоровые механизмы? Не естественнее ли самим принимать участие в схватках, чем заниматься имитацией борьбы?

И дуэли начали приобретать серьезный характер. Когда действительно затрагивались вопросы чести, маски и защитные костюмы снимались, и выбеленный подвал ложи заменялся лесной опушкой на рассвете. Там отсекалось ухо, здесь располосовывалось лицо и протыкалась грудь. Победитель шумно праздновал свою победу; умиравший или получивший серьезную рану упрямо настаивал, что упал на антенну собственной машины.

Дуэльный комплекс требовал от всех участников – дуэлянтов, секундантов и присутствующих хирургов – соблюдения тайны. Поэтому, несмотря на мощный общественный протест и поспешно изданные новые законы, мало кого удавалось наказать. Мужчины из самых разных социальных слоев стали рассматривать дуэль как единственный приемлемый способ разрешения конфликтов.

Интересно отметить, что шпагами на рассвете в основном пользовались на востоке страны. К западу от Миссисипи дуэлянты появлялись на главной улице в полдень и сходились с противоположных концов с пистолетами в кобурах. Улицы пустели после предварительного оповещения, представителям полиции в это время рекомендовалось обратить свое внимание на другие участки. По сигналу дуэлянты начинали сходиться на негнущихся ногах; по второму сигналу они выхватывали пистолеты и стреляли. Живых или мертвых их закидывали в пикап, который с заведенным мотором стоял поблизости, а местная маскулини-стская ложа приступала к обсуждению достоинств и недостатков дуэли, а также обеспечивала медицинское обслуживание и подготовку к похоронам.

Впрочем, в каждом отдельном месте вырабатывались свои традиции. В больших городах практиковалась Чикагская дуэль, заключавшаяся в том, что дуэлянты съезжались на машинах, которыми управляли близкие друзья. Как только машины оказывались друг против друга, противники, высунувшись из окон, начинали палить из автоматов до полного удовлетворения, с тем лишь ограничением, что стрельба должна была прекращаться, как только машины разъезжались в разные стороны. К несчастью, в пылу стрельбы мало кто вспоминал об этом, и уровень смертности водителей и ротозеев, не говоря уже о секундантах, резко подскочил.

Пожалуй, страшнее Чикагской дуэли были только орды бородатых вооруженных мужчин с сигарами и гульфиками, которые, напившись допьяна, шатались по ночным улицам, распевая похабные песни и выкрикивая невнятные ругательства перед темными окнами учреждений, в которых они работали. Или толпа, обрушившаяся на Лигу избирательниц и вышвырнувшая не только документы, но и самих дам на улицу, как кучу мусора. Маскулинизм начинал демонстрировать свою не самую привлекательную сторону.

Встревоженный Поллиглов потребовал положить конец безобразиям.

– Ваши последователи становятся неуправляемыми, – заявил он Мибсу. – Надо вернуться к теоретическим основам маскулинизма. Давайте ограничимся гульфиком, бородой и сигарой. Нельзя восстанавливать против нас всю страну.

– А в чем, собственно, дело? – изумился Мибс. – Пара мальчиков подралась, а феминистская пропаганда раздула это в невесть что. А вот я, например, получаю письма от женщин, которые счастливы, что мужчины вновь обретают гордость и галантность, что они готовы защищать их, не жалея собственной крови.

А когда Поллиглов попытался настаивать, аргументируя это тем, что он – основоположник, Мибс заявил, что именно он непререкаемый духовный вождь маскулинизма и как он скажет, так и будет. К тому же в любой момент он может выбрать другую наклейку для официальных изделий движения.

Старик с трудом покорился этому, похлопал Мибса по мощному плечу и, произнеся пару примирительных фраз, вернулся в свой офис. С этого дня он стал бессловесной марионеткой. Время от времени Поллиглов появлялся на публике как Отец-основатель, но в основном тихо жил в своем шикарном небоскребе под названием «Башня Гульфика».

Но ох уж эта ирония истории! В тот же самый день в движении появилась новая робкая фигура, которую Мибс в своем величии презрительно не заметил. Как Троцкий не заметил Сталина.

II. ДОРСБЛАД

Восставшие в калифорнийском городке маскулинисты разгромили местную тюрьму. Были освобождены карманники, грабители и пропойцы, а вместе с ними и человек по имени Генри Дорсблад, проведший восемнадцать лет за решеткой за неуплату алиментов.

Именно Дорсблад придал маскулинизму политическую направленность и неповторимое своеобразие. Кому хоть раз довелось слышать рев десятитысячной толпы мужчин, тот навеки запоминал:

 
С запада пришел Хэнк Дорсблад!
Этот парень для нас друг и брат!
Лучший гульфик у него – это факт!
Где найдешь такого парня, как Дорсблад?!
 

Генри Неистовый, Генри-Вездеход, Задай-Им-Жару-Генри, Пошли-Их-к-черту-Дорсблад – таков был герой, захвативший воображение американцев как никто другой со времен Билли-Кида [21]21
  Билли-Кид – легендарный ковбой.


[Закрыть]. И как Билли-Кид, Генри Дорсблад с физической точки зрения был абсолютно невзрачным человеком.

Низенький, рано облысевший, со слабовольным подбородком и уже наметившимся брюшком, молодой Дорсблад не представлял никакого интереса для большинства женщин. Однако его квартирная хозяйка принудила его к браку, когда Дорсбладу было всего лишь двадцать два года, тут же приобретя на двенадцать тысяч долларов всяких бытовых приборов для экономии собственного труда и, естественно, ожидая, что ее юный муж окажется добросовестным и покладистым кормильцем.

Дорсблад оправдывал ее ожидания в течение нескольких изнурительных лет, работая на двух ставках и еще подрабатывая по выходным. Он был квалифицированным программистом по компьютерному составлению платежных ведомостей: в его время такие специалисты заменяли по два полных штата бухгалтеров и получали довольно высокие оклады. Однако изобретение самопрограммирующегося компьютера разрушило эту идиллию.

И в возрасте двадцати пяти лет Генри Дорсблад оказался безработным. Он стал одним из нищих полуголодных программистов, которые бродили по улицам в поисках работы на день в какой-нибудь старомодной, технически не оснащенной конторе.

Он предпринимал отчаянные попытки найти место монтера по обслуживанию компьютеров, но двадцать пять лет – возраст уже немалый, и в отделах кадров его относили к разряду «старший служащий первого разряда». В течение некоторого времени он зарабатывал на жизнь как уборщик компьютерного зала, выметая круглые и продолговатые кусочки бумаги, выбитые из перфокарт и перфолент. Но и здесь его потеснили наука и производство. Была изобретена машина по сбору мусора, и Дорсблад снова оказался на улице.

Когда счет в банке похудел до опасного предела, миссис Дорсблад подала на своего мужа в суд за то, что тот не обеспечивает семью, и он отправился за решетку. Она получила развод и вполне разумные алименты – три четверти от максимальной зарплаты. Но так как Дорсблад не мог уплатить даже первого взноса в качестве жеста доброй воли, его продолжали держать в тюрьме.

Раз в год его посещала коллегия женщин-судей, интересовавшаяся тем, какие им были приложены усилия за последние двенадцать месяцев, чтобы реабилитироваться. Когда же Дорсблад хитро обходил вопрос, разражаясь речью о том, как трудно найти работу сидя в тюрьме, его сурово отчитывали и требовали от тюремной администрации примерно наказать виновного. Дорсблад стал угрюмым и замкнутым, он превратился в типичного злостного алиментщика.

Прошло восемнадцать лет. Его жена трижды выходила замуж, двух мужей отправила в могилу, а третьего тоже засадила за решетку. Однако на судьбу Генри Дорсблада прискорбная участь его преемников никак не повлияла, и он продолжал пребывать за решеткой. Он научился гнать самогон в банке под своей койкой и, что еще важнее, получать удовольствие от его употребления. Он научился скатывать сигареты из туалетной бумаги и собирать табак из окурков, брошенных охранниками. И еще он научился думать.