Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 84 страниц)

О'Лири больше не было. И зеленого шара тоже.

Над тем местом, где только что был О'Лири, появились другие шары. Два из них также исчезли. Девять вернулись к кораблю и снова начали свои настойчиво-прямолинейные передвижения.

Луц внутри своего скафандра был ни жив ни мертв. Вик старался сохранить самообладание. Правда ли он видел, как изумрудный шар стал темно-оливковым, а потом налился кровью? Или ему показалось?

– Слушай, малыш, – сказал он торопливо. – Не двигайся, не делай ни одного, ни малейшего движения, что бы ни случилось. Даже смотри в одну точку. По-моему, я знаю, что это за штуковины, и не думаю, что мы в силах чем-нибудь им помешать. Единственная надежда спастись – не привлекать их внимания. А потому не шевелись, пока я тебе не скажу. Понятно?

По дыханию Луца он понял, чтo тот почти пришел в себя.

– Д-да, командир. Но разве они не помнят, как мы в них стреляли? И разве они нас не видят, когда мы стоим в полный рост?

– Если они действительно то, что я думаю, – нет. Думай о чем-нибудь другом, малыш, отключись, насколько сможешь. И помни: пока можешь себя контролировать – ни единого движения. До поры до времени – никаких разговоров. Полная неподвижность. Только смотрим и ждем.

Они ждали. И смотрели. Они ждали несколько часов, прислонясь к спинкам своих скафандров, стоявших самостоятельно, а зеленые шары бесшумно, непрерывно и очень целеустремленно перемещались взад-вперед, появлялись и исчезали. Они смотрели на синюю полосу, шедшую вдоль борта корабля, который стал им теперь так дорог, – это был опознавательный знак разведывательного корабля, способного обогнать любое космическое тело, – и видели, как мутная пена сумерек сделала ее неотличимой от серого металла вокруг нее. И они не пошевелились, не позволили себе ни одного движения, даже когда зеленая сфера, раздувшись, внезапно очутилась перед ними и, казалось, рассматривала их невидимыми органами зрения, но потом потеряла всякий интерес и унеслась прочь.

Вик подумал, что это было труднее всего: чувствовать, что за тобой следят со все возрастающим интересом, и все-таки не двигаться; не вздрогнуть, когда самый древний инстинкт кричит тебе, что надо бежать, что вот сейчас ты попадешь в зубы неведомому существу.

Во время этого кошмарного бдения он оценил достоинства своего товарища: не многие люди могли сохранять такое самообладание на самом краю гибели. Молодец малыш.

Они ждали, смотрели и не двигались. И вспоминали Стива О'Лири…

Наконец два шара поднялись и улетели на север. Через час за ними последовали два других. Оставшиеся пять замерли над кораблем, образовав кривой пятиугольник.

– Ну, Луц, – прошептал командир, – теперь мы можем расслабиться – только совсем чуть-чуть! День продлится еще шесть часов. Будем спать по два часа: один спит, другой дежурит. Ты спишь первым. Так мы немного отдохнем перед тем, как приступить к дальнейшим действиям; а может, к тому времени эти уроды уберутся со своими фокусами к себе домой.

– Кто они, командир? Ради внегалактического пространства, скажите, откуда они взялись?

– Откуда взялись? Из Дыры в созвездии Лебедя. Оттуда, куда пропали все животные.

– Я… я не понимаю.

Карлтон хотел было в нетерпении махнуть рукой, но вовремя сдержался.

– С этой Дырой связано много странных вещей. Это не только отсутствие явлений, обычных для других частей космоса, небольшое количество звезд и все такое, но и нарушения законов природы, – такого больше нигде нет. Есть несколько современных теорий – правда, у них мало последователей, – которые считают весь этот район местом зарождения нашей Вселенной; предполагают ли они, что пространство стало изменять свои свойства самопроизвольно, когда ему однажды надоело оставаться в старых границах, или выдвигают ту или иную версию взрыва первоатома, – так или иначе они трактуют Дыру в созвездии Лебедя как точку, в которой все эти события могли иметь место.

– Ну да. С тех самых пор, как двести лет назад здесь побывал Бокер и открыл район, где бывают разрывы во времени.

– Верно, малыш. Я сейчас не претендую на то, чтобы понять происхождение Вселенной. Однако я готов поставить свой обед в Сандсторме против грязи на твоем правом ботинке, что это произошло здесь. И, судя по всему, район вокруг Дыры в созвездии Лебедя никогда не станет нормальным. Он останется дырой в пространстве, где случается то, чего не должно быть, и наоборот. Сейчас или тысячу лет спустя – в законах природы останутся бреши. И одна из этих прорех, этих ран мироздания, которые никогда не заживут, – наши белые щупальца, или как их там, – расползшиеся по всей этой Солнечной системе.

– Значит, зеленые шары, убивающие всех на этой планете, – они из… из…

– Из некоего места вне Вселенной. Из другого мироздания, в которое нам дороги нет, – мы не можем даже представить, на что оно похоже.

Луц подумал с минуту.

– Вы хотите сказать, командир, что они по-другому устроены?

– Они из другого измерения. А именно – из четвертого.

– Но ведь еще в двадцатом веке было доказано, что четвертое измерение – это время и это мы движемся сквозь него.

– Я, Луц, говорю о четвертом измерении пространства. О вселенной, где есть длина, ширина, высота, – и, кроме них, еще одно направление. И время тоже, но ведь даже гипотетические жители двухмерного пространства должны существовать во времени. Вот и думай теперь, кто такие эти малютки: что они могут сделать, а чего нет, что случилось с О'Лири и каковы наши шансы преодолеть шестьдесят ярдов до корабля, чтобы взлететь. Пользуйся аналогией с двухмерными людьми в трехмерном мире.

– То есть когда есть длина и ширина, но без высоты? Ну, я не знаю. Наверное, тогда кожа будет видна тонкой линией вокруг скелета и внутренних органов. И – постойте-ка – он будет двигаться только в одной плоскости и за ее пределами ничего не увидит!

Карлтон мысленно поблагодарил администрацию академии за непрерывную череду экзаменов, выбивших из выпускников последние остатки воображения.

– Очень хорошо. Теперь представь, что мы суем в двухмерный мир палец. Человек в нем увидит палец в виде кружка, а мы видим эти существа в виде сфер. Когда кончик пальца проходит этот мир насквозь и становится видно основание пальца, ему покажется, что кружок стал больше; а если мы уберем палец, он скажет, что кружок исчез. Если мы хотим его поймать, мы можем смотреть сверху, как он убегает от того места, где он нас видел последний раз. А потом внезапно спрыгнуть перед ним, а он подумает, что мы возникли из ничего. А если мы захотим перенести его в наш мир, в свое пространство…

– Мы поднимем его за края, то есть за кожу, и в том мире будут видны только его внутренности. – Луц невольно вздрогнул, – Ого! Значит, эти шары – срезы четырехмерных пальцев или псевдоподий?

– Не знаю. Но подозреваю, что эти твари – всего-навсего четырехмерные эквиваленты наших низших форм жизни, что-нибудь вроде бактерий или, самое большее, червей, – но все равно они опасны, как сама смерть. Я считаю этих животных низкоорганизованными, потому что у них, похоже, слабо развиты органы чувств. Если мы не двигаемся, они нас не слышат, не чувствуют нашего запаха и никак не ощущают нашего присутствия. Все это свидетельствует о том, что эти организмы довольно примитивны, несмотря на все свои четыре измерения. И тогда понятно, почему на этой планете нет животных, а растения представлены почти всеми возможными формами: животные были подвижны, поэтому их преследовали и ели; а растения обычно ведут прикрепленный образ жизни, поэтому их не замечали.

– Вик, но ведь чтобы вернуться обратно на корабль, нам придется двигаться!

– Да, но мы будем двигаться не по прямой. Не так, как перемещаются туда-обратно эти шары, и не так, как бежал О'Лири. Направляясь к люку, мы все время будем менять направление, неожиданно останавливаться, делать зигзаги, поворачивать обратно и идти по собственным следам. На это уйдет больше времени, но бьюсь об заклад, что рецепторы и анализаторы наших зеленых друзей развиты недостаточно хорошо, чтобы разгадать такую сложную траекторию в короткие сроки.

– Бедный О'Лири! Как же мы полетим без него? Не увидим больше его рыжих волос, не услышим громкого голоса…

– Пока мы не доберемся до корабля и не запустим двигатель, малыш, мы никуда не полетим. А теперь немного поспи – надо дождаться утра.

Когда молодой разведчик послушно закрыл глаза, Карлтон позволил себе на него взглянуть. Устал, чертовски переволновался, но все равно исправно выполняет приказы, все равно не теряет воли к жизни. «Молодец, малыш, – повторил он про себя. – Интересно, он уже начал бриться? Вряд ли – волосы у него черные, как сопла у ракеты, а кожа белая, – щетина была бы уже заметна.

Интересно, кто дома ждет его возвращения? Наверное, одна мать; непохоже, чтобы он особенно бегал за девушками. Может быть, только одна, та, которую он пригласил на свой выпускной бал в академии…

Интересно, что подумала бы о Луце Кэй – поняла бы она его?

Интересно, кто ждет О'Лири…

Зеленые сферы над кораблем висели совершенно спокойно, их гладкие тела не тревожил даже холодный ветер с гор. Спят ли они на свой странный лад? Или просто ждут?

Вот, Кэй, было со мной два славных парня: Луц и О'Лири. Это они-то – незрелые юнцы? Вот уж неправда!»

Вик разбудил Луца почти через три часа, позволив ему поспать подольше. Дальнейшие действия требовали их совместных усилий, и он хотел, чтобы нервы молодого человека по возможности успокоились.

– После того что я пережил на Сириусе примерно пять лет тому назад, меня уже ничем не проймешь, – объяснил он.

– Все равно, Вик, все равно, зачем же так себя наказывать? Ведь осталось уже меньше часа.

– Мне этого хватит. А ты стой на карауле; если что-нибудь произойдет – один раз громко свистни. Когда пройдет час, тоже свисти.

Он заснул сразу и без сновидений, с легкостью опытного разведчика, который привык спать в скафандре. Проснулся за секунду до того, как истек час, – сработала многолетняя привычка просыпаться по внутренним часам.

Луц, коротая время, тихонько напевал. Он пел почти беззвучно, но по звукам, доносившимся из радиофона, Вик узнал знакомый мотив. Карлтон различил в голосе Луца нотки беспредельного одиночества – он пел так, будто остался последним человеком на планете.

– Для начала, – весело прервал его голос командира, – тебе требуются «ласки льстивые девы», малыш. Чтобы «смять твои дни». Но вряд ли ты можешь прочувствовать эти строчки.

– Простите, Вик, что разбудил вас. Я как раз собирался свистнуть. А что касается льстивых ласк, то тут я не хуже других. Улетать на это задание, признаюсь вам честно, мне было нелегко.

– Кто она – сестра? Или просто подружка? – Он подзадоривал его, чтобы поднять настроение.

– Сестра! – Луц по-мальчишески засмеялся. – Если бы. Жена.

Карлтон был изумлен.

– Так ты женат?

– Женат ли я? Во имя блага моих детей, смиренно надеюсь, что это так.

– Да? Я бы… И сколько у тебя их?

– Двое. Обе девочки. Младшей, Джанет, всего три месяца. Она светловолосая, как и ее мать.

– Вот как, – задумался Вик. – Кэй тоже блондинка. У ее дочери, наверное…

– Кэй? Это ваша жена, командир?

– Нет, невеста, – неохотно ответил ему Вик. – Да, Луц, лучше быть женатым: тогда о твоей семье позаботятся. Помолвок финансовый отдел разведки не признает. Должно быть, это большое утешение для мужа и отца, если он гибнет где-нибудь в космической пустыне.

Молодой разведчик посмотрел вниз, на корабль.

– Они еще там, командир, – все пять. Я готов идти, как только скажете.

Наступило молчание.

– Знаешь, Луц, – начал Карлтон, испытывая чувство неловкости, – ты меня прости, если… ну, если…

– Вы ведь не хотели меня обидеть, Вик. Просто когда я учился на втором курсе в академии, я понял, что хочу жениться, хочу иметь семью – и хочу стать разведчиком. И все одновременно. Так что сами видите. Оказалось, это трудно совместить.

– Ну ладно; давай подумаем о том, что делать дальше. По моему сигналу прыгаем в разные стороны и спускаемся к кораблю по сходящимся дугам. С помощью управляющей клавиатуры можно бежать в два раза быстрее, чем лошадь. Нельзя делать больше двух шагов по прямой линии, – об этом все время надо помнить. Тот, кто добежит первым, сразу запускает двигатели. Если кого-то из нас не будет на корабле в момент старта, надо лететь одному. Не медлить ни секунды. Никаких вторых попыток. Не оглядываться. Думаю, если мы все сделаем как надо, мы собьем их с толку и улетим вместе, но если нет – помни, что у нас нет права помогать друг другу, ибо наши записи и объяснения очень нужны в Сандсторме. Все ясно?

– Ясно. Удачи вам, Вик.

– Удачи, Гарри. Желаю хорошо побегать.

Командир в последний раз огляделся, оценивая местность, по которой ему предстояло бежать. Его пальцы нащупали внутри перчатки клавиатуру и приготовились пустить скафандр бежать сломя голову.

– Вперед! – заорал он, прыгая влево.

Пока Вик грузно скакал вниз по склону – он был так тяжел и бежал так быстро, что выдирал с корнем молодые деревца на своем извилистом пути, – справа ему был виден Луц, бежавший поодаль зигзагами, как и он. У них может получиться. Может…

Когда зеленые шары заметили их, до корабля оставалось двадцать ярдов. И, не колеблясь ни секунды, понеслись, как молнии, прямо к ним.

Карлтон остановился, прыгнул назад, потом в сторону и стал огибать по широкой кривой корму корабля. Луц спускался с другой стороны – он был похож на пьяного, передвигающегося при помощи реактивной тяги. Между ними зиял открытый входной люк. Огромные шары хищно пронеслись мимо, почти задев его, почти… Еще одиннадцать ярдов. Он вернулся по своим следам и снова прыгнул вперед. Девять ярдов. Отпрыгнул назад от корабля, а потом под острым углом обратно. Семь.

– Командир, я, считай, уже внутри! Получилось! – До входного люка оставалось всего шесть ярдов, то есть восемнадцать футов! Гарри Луц потерял голову. Пользуясь возможностями своего скафандра, он взвился вверх в последнем гигантском прыжке. Он прыгнул по направлению к открытому люку входного шлюза, намереваясь, по-видимому, на лету схватиться за край и, подтянувшись, залезть внутрь. Но Луц не долетел.

В двенадцати футах перед ним материализовалась зеленая сфера, и Луц, уже не в силах остановиться, столкнулся с ней. Он еще не начал кричать, его еще не вывернуло наизнанку, а другие четыре шара уже были по ту сторону шлюза – то ли наблюдали, то ли участвовали в пиршестве.

Для Карлтона путь был свободен. Он прыгнул внутрь, чуть не задев шар, налившийся красным. «Неизвестно еще, – успел подумать он, – что было бы, если б этот шар не подкараулил Гарри Луца первым».

– Бедная малышка Джанет! – Когда крик Луца вонзился ему в уши, царапая барабанные перепонки, Вик чуть не заплакал. – Бедный ребенок, ему ведь всего три месяца! – выкрикнул он, щелкнув красным переключателем на пульте управления, и на всякий случай отскочил назад. – Бедная малышка Джанет, девочка со светлыми волосами, она же еще младенец! Она даже не узнает, каким был ее папа! – кричал он, вторя пронзительному крику Луца, пока крутил регулятор устойчивости, устанавливал величину ускорения, чувствуя, как корабль идет на взлет и вонзается в небо, – и все это время он перебегал с места на место – ведь неизвестно, совершенно неизвестно, что еще могут выкинуть эти зеленые шары.

Но – удивительное дело, – включив дюзы дальнего полета, он понял, что в ушах у него по-прежнему безумно громко звучит крик Луца, а сам он прыгает по кабине то назад, то вперед, то в сторону, не в силах остановиться. Тогда он подсоединил к своему шлему основной резервуар с кислородом и включил сигнал тревоги на автоматическую передачу.

Три дня спустя его подобрал патрульный корабль. В суденышке совсем не оказалось воздуха: входной люк при взлете автоматически закрылся, но дыра в носу осталась незаделанной. Вик Карлтон, совершенно измученный, с глазами, похожими на порченые помидоры, был еще жив, – его скафандр был рассчитан на поддержание жизни в самых невероятных условиях. Он отключил в своем шлеме наушники, а когда его сняли с корабля, продолжал бить себя по ушам руками в перчатках.

В медпункте патрульного корабля ему сделали анестезию, и корабль взял кратчайший курс на Солнечную систему.

– Бедная Джанет Луц, – горестно шептал он перед тем, как уснуть. – Ей ведь всего три месяца.

– Вы уверены, что он выживет? – спрашивал в госпитале на Ганимеде вспотевший комиссар, – Если есть вероятность, что он умрет, надо использовать гипноз. Нам необходимо получить информацию, которой он обладает, – даже если мы повредим его рассудок навсегда.

– Мы его вылечим, – сказал доктор. Он облизал губы и состроил страдальческую гримасу человека, которому не дали выспаться. – С ним все будет в порядке. Судя по его карте, он уже переносил интенсивную терапию. Не стоит щупать ему мозги гипнозондом – через неделю-другую он сам расскажет вам все, что нужно.

– Я все им рассказал, – сообщил Вик Кэй три недели спустя, встретив ее на первом этаже здания Управления разведоперациями. – И заодно отругал их. Я их спросил: почему вы требуете от одного человека того, с чем не может справиться целая служба? Дыра все еще слишком опасна для любой экспедиции – так решили умники в руководстве патруля. Так что они подождут, прежде чем посылать туда новую партию исследователей. Я сказал: это правильно…

Он замолк, увидев, как открылись двери лифта и толпа кадетов, окружившая трех товарищей в шлемах, двинулась к двойным дверям. Они болтали, поддразнивая друг друга.

– Ребята, смотрите-ка на Спинелли! Он уже помер!

– Бедный Спинелли, он первый раз за командира! Эй, Спин, на такое дело не послали бы даже Карлтона! Как это тебе удалось?

– Эй, Тронк! Чего это ты так позеленел!

– Ты, Спинелли, там с ними построже. Ты же теперь командир!

Когда они прошли мимо, Вик пошарил рукой у себя на груди Он нащупал золотую звезду, сиявшую теперь на том месте, где всего час назад висела серебряная ракета.

Кэй тоже потрогала звезду. Она повернулась спиной к людям, шествовавшим к кораблю, она смотрела в глаза Вика.

– Комиссар Карлтон! Звучит так, будто это звание придумали специально для тебя. Подходит к твоей фамилии! Ах, Вик, мы ведь знали, что это случится, – мы оба так этого хотели. Ты теперь зрелый мужчина, знаешь, чего хочешь, и в тебе не погас этот огонь…

Издалека раздавалась песня:

 
Если девочка случится,
Пусть оденется в шелка,
А мальчишка в космос мчится —
Дай под зад ему пинка.
 

– Мой милый, – шептала она, прижав его руку к своей щеке. – У нас будут шелка, и с космосом мы тоже не расстанемся. У нас все это будет.

Вик не отвечал. Он стоял, совершенно не обращая на нее внимания, пока трое мужчин, певшие песню, не скрылись в изящном кораблике с синей полосой вдоль всего борта. Когда люди из наземных служб рассыпались по полосе с предостерегающими криками: «Старт! От струи, всем от струи!» – он решительно шагнул вперед, остановился – и сунул руки в карманы.

Потом раздался пронзительный грохот и гул пламени, затихшие еще прежде, чем стали слышны; и вот серебряный карандаш уже взмыл в небеса, оставляя за кормой ярко-алую полоску. Корабль исчез из виду, и самый след его потерялся в облаках, а Вик все стоял, задрав голову вверх. Кэй молчала.

Когда он наконец перевел на нее глаза, это были глаза пожилого человека.

Ирвинга Боммера любят все

Ирвинг Боммер задумчиво-печально шел за девушкой в зеленом платье и услышал нечто совершенно фантастическое.

Комплимент.

Толстая цыганка, растекшаяся всем телом по каменной ступеньке перед входом в свою замызганную лавочку, подалась вперед и крикнула: «Эй, мистар!» Затем, когда Ирвинг замедлил шаги и взглянул на нее и на витрину, забитую сонниками и книгами по нумерологии, цыганка прочистила горло, издав звук, который можно услышать, перемешивая комковатую овсянку.

– Эй, мистар! Да, ты, красавчик!

Ирвинг чуть не споткнулся, резко остановился и посмотрел вслед девушке, исчезающей вместе с зеленым платьем за углом и из его жизни.

На мгновение его словно парализовало. Он не смог бы покинуть место, где услышал столь восхитительный комплимент, даже… даже если бы сам Хамфрис, заведующий отделом хозто-варов в «Универмаге Грегворта», сейчас материализовался перед ним за невидимым прилавком и повелительно щелкнул пальцами.

Ну конечно же. Некоторые находят такие шутки забавными. Некоторые, особенно женщины… Бледные щеки Ирвинга стала медленно заливать краска, и он, обычно медленно соображающий, стал напряженно подыскивать ответ – умный и сокрушительный одновременно.

– А-а-ах! – начал он, понадеявшись на импровизацию.

– Поди сюда, красивый мистар, – велела цыганка без тени иронии. – Заходи – и получишь то, чего так сильно хочешь. У меня это есть.

А чего он хочет сильнее всего? Откуда она может знать? Даже он, Ирвинг Боммер, представлял себе это весьма смутно. Но все же он двинулся следом за толстой, покачивающейся при ходьбе цыганкой и вошел в лавку, скупо обставленную тремя складными стульями и столиком для бриджа, на котором расположился покрытый мелкими трещинками хрустальный шар. Перед драной простыней, завешивающей вход в заднюю комнату, играли пятеро детей на удивление близкого возраста. Когда цыганка повелительно цыкнула, они проворно высыпали на улицу.

Усевшись на складной стул, который немедленно накренился под углом сорок пять градусов, Ирвинг задумался над тем, что он здесь делает. Ему вспомнилось, что сказала миссис Нэгенбек, когда он снял у нее комнату: «Опоздавшим жильцам – никаких ужинов. Никогда», а поскольку сегодня в отделе хозтоваров проводилась ежемесячная инвентаризация, он уже был и опоздавшим, и голодным. И все же…

Никогда нельзя знать заранее, чем может обернуться общение с цыганами. В проницательности им не откажешь. Их стандарты красоты отлиты не по голливудским формам; они потомки расы, бывшей космополитами еще во времена Пилата; они могут распознать такие вещи, как благородство души и… возможно, даже привлекательность – житейскую, зрелую привлекательность, если ее так можно назвать.

– Итак, э-э… – он еле заметно усмехнулся, – что же у вас есть такого, чего я… чего я… э-э… столь отчаянно желаю? Сонник, чтобы выигрывать на бегах? Я не играю на бегах. И судьбу мне тоже никогда не предсказывали.

Цыганка стояла перед ним многоскладчатой горой плоти, облаченной в столь же многоскладчатые разноцветные платья, и хмуро разглядывала его крошечными и усталыми черными глазками.

– Нет, – сказала она наконец. – Тебе я не буду предсказывать судьбу. Я дам это.

В ее протянутой руке он увидел бутылочку из-под лекарства, наполненную пурпурной жидкостью, которая в тусклом сумеречном свете, пробивающемся сквозь окно лавки, постоянно меняла цвет с густо-красного на темно-синий.

– Что… что это? – спросил он, хотя внезапно понял, что есть только одна вещь, которую ему могут предложить.

– Она принадлежала моему мужу. Он работал над этим много лет. А когда сделал, умер. Но ты… другой. У тебя есть на это право. А это даст тебе женщину.

Ирвинг вздрогнул, услышав оскорбление. Он попытался рассмеяться, но вместо этого глубоким вздохом выдал свою надежду, свое желание. Женщина!

– Так это настойка… приворотное зелье? – Его голос дрогнул, пытаясь выразить одновременно насмешку и согласие.

– Зелье. Когда я тебя увидела, то поняла, что тебе нужно В тебе много несчастья. Очень мало счастья. Но помни, надо возвращать то, что взято. Если берешь каплю зелья, смешай ее с каплей своей крови – тогда она станет твоей. И бери каждый раз только по капле. Десять долларов, пожалуйста.

Это его доконало. Десять долларов! За флакон подкрашенной водички, которую она намешала в задней комнате. И лишь потому, что он из-за своей доверчивости вошел в лавку. Ну нет! Только не Ирвинг Боммер. Он не дурак.

– Я не дурак, – сообщил он цыганке, затем встал и расправил плечи.

– Слушай! – хрипло и повелительно произнесла цыганка. – Ты можешь стать дураком сейчас. Тебе это средство нужно. Я могла попросить пятьдесят, могла попросить тысячу. Я попросила десять, потому что это правильная цена, потому что у тебя есть эти десять и потому что тебе нужно это. А мне… мне уже не нужно. Не будь дураком. Возьми. Ты станешь… по-настоящему привлекательным.

Ирвинг обнаружил, что усмешек он больше не выдержит и что дверь слишком далеко. Он очень медленно отсчитал десять долларов, и до дня зарплаты у него осталось всего два. Его не остановило даже воспоминание о флаконе фантастически дорогого лосьона после бритья, который его уговорили купить на прошлой неделе. Он просто обязан… попробовать.

– Капля крови и капля зелья! – крикнула вслед цыганка, когда он торопливо зашагал к двери. – Удачи тебе, мистар.

К тому времени когда он, прошагав два длинных квартала, подошел к своему пансиону, его полная надежд возбужденность сменилась привычным состоянием покорной униженности.

– Какой лопух, какой лопух! – шипел он себе под нос, проскальзывая через черный ход в пансион миссис Нэгенбек и поднимаясь по лестнице. Ирвинг Боммер, чемпион лопухов всех времен и народов! Покажи ему хоть что-нибудь, и он это купит. Приворотное зелье!

Но когда Ирвинг захлопнул за собой дверь узкой комнатушки и швырнул бутылочку на постель, он прикусил губу, а из его близоруких глаз выкатились две огромные слезы.

– Ах, если бы только у меня было лицо, а не рожа из комикса, – всхлипнул он. – Если бы… черт побери!

А затем его сознание, будучи относительно здравым, отказалось работать дальше на таких условиях. «Давай помечтаем, – предложило сознание подсознанию. – Давай помечтаем и представим, каким приятным мог бы оказаться мир».

* * *

Он сидел на кровати, блаженно уткнувшись подбородком в поднятое колено, и мечтал о правильно сотворенном мире, где женщины интриговали ради его внимания и дрались за него; где они, не в состоянии завоевать его целиком только для себя, волей-неволей делили его со столь же целеустремленными сестрами. И он привычно бродил по этому блистательному миру, как всегда довольный тем, что правила здесь постоянно менялись в его пользу.

Иногда он становился единственным мужчиной, уцелевшим после атомной катастрофы; иногда откидывался на пурпурные подушки и попыхивал кальяном, окруженный гаремом преисполненных обожания гурий, от красоты которых захватывало дух; а иногда десятки мужчин – все они чем-то напоминали Хамфриса – с отчаянием наблюдали за тем, как Боммер богатый, Боммер преуспевающий, Боммер невероятно красивый провожает их жен, любовниц и особых подружек из просторных лимузинов в свои холостяцкие апартаменты, занимающие целый особняк на Парк-авеню.

Время от времени в его мечтах появлялся пластический хирург – разумеется, работающий абсолютно без боли! – талантливый джентльмен, который, завершив шедевр, умирал от удовлетворения, не успев осквернить свою лучшую работу созданием дубликата. Нередко Ирвинг Боммер откладывал на время трудный выбор между сияющей блондинкой с фигурой классической статуи и пикантной рыжеволосой красавицей и представлял, как его рост увеличивается до шести футов и двух дюймов, плечи расширяются, плоскостопие исчезает, а нос уменьшается и выпрямляется. И даже мысленно наслаждаясь новой звучностью своего голоса и неотразимой сердечностью своего смеха, гордясь своим безупречным и всегда отточенным остроумием и всесторонним образованием, он чаще всего возвращался в мечтах к своей блистательной внешности. О, эта шапка волос, небрежно скрывающая нынешнюю проплешину, третий урожай зубов, чудом вытесняющий из десен обломки пожелтевшей эмали и дешевые мостики, и желудок, более не привлекающий внимание имитацией проглоченного арбуза, а с достоинством скрытый за стеной мышц! Ах, желудок! В нем теперь найдут приют лишь изысканнейшие вина, лишь вкуснейшие блюда, приготовленные опытнейшими поварами, лишь тончайшие деликатесы…

Резко сглотнув накопившуюся во рту слюну, Ирвинг Боммер понял, что жутко голоден.

* * *

Судя по часам, кухне сейчас полагается быть темной и пустой: в нее можно было пробраться по проходящей рядом с его комнатой скрипучей лестнице, ведущей к задней двери.

Однако миссис Нэгенбек, обнаружив в кладовой посторонних лиц, имела склонность объединять наиболее значительные черты каждой из Трех Фурий в одно гармоничное целое. Ирвинг Боммер даже содрогнулся, представив, что его ждет, если она его застукает…

_Что ж, приятель, это риск, на который тебе придется пойти,_ резко вмешался желудок.

Тревожно вздыхая, он спустился на цыпочках по гнусно скрипящей лестнице.

Пошарив в темной кухне, он коснулся ручки холодильника. Ирвинг голодно нахмурился. Осторожные поиски и ободранная голень вознаградили его едва начатой палкой салями, полбухан-кой ржаного хлеба и тяжелым ножом с клиновидным лезвием, незаменимым, когда берешь на абордаж испанский галеон.

_Отлично,_ пробурчал желудок, вылизывая двенадцатиперстную кишку. _Пора начинать!_

В комнате за кухней щелкнул выключатель. Ирвинг замер, не успев отрезать ломоть от краюхи. Тело его было абсолютно неподвижным, но сердце и все еще болтливый желудок принялись стукаться друг о друга, словно пара акробатов в финале дурацкого водевиля. Пугаясь, Ирвинг начинал обильно потеть, и теперь его пятки заскользили по кожаным стелькам, хотя туфли были ему тесноваты.

– Кто там? – послышался голос миссис Нэгенбек. – Есть кто-нибудь в кухне?

Передумав отвечать ей даже отрицательно, Ирвинг Боммер, крадучись, поднялся по лестнице – с едой, ножом и теперь уже полностью сконфуженной внутренней анатомией.

Оказавшись в своей комнате и положив палец на выключатель, он выдохнул, прислушался и улыбнулся. Следов он не оставил.

Он неторопливо подошел к кровати, с поразительной для него храбростью отправив в рот прямо с ножа ломтик салями. Бутылочка лежала на прежнем месте. Жидкость в ней по-прежнему казалась то красной, то синеватой.

Усевшись, он принялся отвинчивать двумя пальцами колпачок, но, столкнувшись с неожиданным затруднением, медленно приподнял брови. Так, подумал он, сейчас мы переместим нож в правую руку, допустим, сунем лезвие под мышку, хорошенько ухватимся за бутылочку левой рукой, а правой энергично повернем колпачок. А сами тем временем будем жевать.

Колпачок заело намертво. Может, его вообще не полагается отвинчивать. Быть может, бутылочку следует разбить и использовать содержимое сразу. Но об этом можно побеспокоиться и позже. А сейчас у него есть салями и хлеб. И два доллара вместо двенадцати.

Он начал опускать бутылочку, продолжая раздраженно покручивать колпачок туда-сюда и показывая тем самым, что еще не отступился окончательно. Внезапно колпачок провернулся. Боммер отвинтил его до конца, более чем слегка изумленный. Он и не знал, что бутылочки для лекарств стали выпускать с левой резьбой.