Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 84 страниц)

– Но тебя не переведут на старую работу! – воскликнула она. – Это было бы слишком жестоко! Тебя не могут понизить в должности, Стюарт, после того как на твою прибавку мы завели еще одного ребенка! Должно найтись другое отделение, должно быть…

– Ничего нет, – еле выговорил он – язык его не слушался. – Они сворачивают работу на всех спутниках Юпитера. Не я один… Картрайт с Европы, Мак-Кензи с Иа – они повыше меня. «Минералы» делают ставку на Уран, Нептун и Плутон и плюют на всех остальных.

– А те планеты? Для них нужны управляющие отделениями?

Рейли беспомощно вздохнул:

– Там они уже есть. И заместители управляющих тоже. Опытные люди, которые работают много лет и хорошо знают свою работу. Я знаю, детка, что ты хочешь спросить: я говорил насчет перехода в Химическую корпорацию Юпитера. Ничего не выходит, у них уже есть Ганимедское отделение и человек, который вполне справляется с работой. Я весь день мотался с одного места на другое и договорился, что завтра возвращаюсь на свою старую службу в «Перевозку руды».

– На старый оклад? – прошептала она. – На семь тысяч территов?

– Да. На две тысячи меньше, чем сейчас. На две тысячи меньше минимума для четырех детей.

Глаза Мэриан тотчас наполнились слезами.

– Я этого не допущу! – всхлипнула она. – Нет! Ни за что!

– Детка… – проговорил он, – детка, милая, таков закон. Что мы можем поделать…

– Я совершенно… Я совершенно не могу решить, с кем из моих детей я должна расстаться! Это уже свыше моих сил!

– Меня снова повысят. Очень скоро я опять буду получать девять тысяч территов. Даже больше. Вот увидишь.

Она перестала плакать и остолбенело уставилась на него:

– Но если ребенка отдали на воспитание, его нельзя взять обратно. Даже если доходы возрастут. Ты это знаешь не хуже моего, Стюарт. Могут родиться другие дети, но нельзя вернуть того ребенка, который оказался лишним.

Конечно, он знал. БПС установило такое правило для защиты приемных родителей, чтобы поощрять усыновление семьями высокооплачиваемых групп.

– Нам нужно было подождать, – сказал он. – Черт возьми, нужно было подождать!

– А разве мы не ждали? – возразила она. – Мы целых полгода ждали, хотели убедиться, что у тебя надежная работа. Разве ты не помнишь тот вечер, когда у нас обедал мистер Холен? Он и сказал, что ты работаешь очень хорошо и обязательно сделаешь карьеру. «У вас еще будет десяток ребятишек, и мой вам совет – не откладывайте это в долгий ящик», – это его собственные слова!

– Бедняга Хелси! Он сегодня не смел на меня глаза поднять! После совещания он подошел ко мне и сказал, что очень огорчен и обязательно при первой возможности позаботится о моем повышении. Но он говорит, что сейчас почти все вынуждены себя урезать: последний год был очень неудачным для фирм, связанных с другими планетами. Я вот возвращаюсь назад в «Перевозку руды» и спихиваю человека, который занял мое место. Он спускается вниз и тоже кого-то сталкивает. Все чертовски скверно.

Мэриан вытерла глаза.

– У меня и своих забот полон рот, Стюарт. Сейчас меня не интересует никто другой. Что мы можем сделать?

Он откинулся назад и наморщил лоб:

– Я решил обратиться к нашему адвокату – больше мне ничего не пришло в голову. Клив обещал зайти сегодня вечером, после обеда, вот мы с ним все и обсудим. Если есть какой-нибудь выход, Клив нам подскажет. Ему часто приходится иметь дело с БПС.

– Что ж, начнем с этого, – кивнула она, соглашаясь с ним. – Сколько у нас времени?

– Завтра утром я должен послать извещение о лишнем ребенке. У нас две недели, чтобы решить, кто… кто из наших ребят…

Мэриан снова кивнула. Они сидели не шевелясь, целиком положившись на автопилот. Немного спустя Стюарт Рейли придвинулся к жене и взял ее за руку. Их пальцы судорожно переплелись.

– Я знаю кто, – раздался голос сзади.

Оба резко обернулись.

– Лиза! – У Мэриан перехватило дыхание. – Я и забыла про тебя. А ты сидишь и слушаешь!

На круглых щеках Лизы блестели слезинки.

– Да, я слушаю, – согласилась она. – И я знаю, кого вы отдадите. Меня. Я же старшая. На воспитание можно отдать только меня. Не Пенни, не Сьюзи, не Майка, а меня.

– Замолчи сейчас же, Лиза Рейли. Мы с твоим отцом решим, что делать. Скорей всего вообще ничего не произойдет. Совсем ничего.

– На воспитание отдают старшего ребенка. Так говорит моя учительница. Она говорит, что маленькие дети травм… травмируются больше, чем старшие. Еще она говорит, это очень хорошо, потому что, если тебя отдадут на воспитание, ты обязательно попадешь в очень богатую семью, у тебя будет много игрушек, замечательная школа и все такое. Моя учительница говорит, что, может, поначалу и взгру… взгрустнется, но потом случится столько хорошего, что ты будешь очень сча… счастлива. И еще моя учительница говорит, что так и должно быть, потому что таков закон.

Стюарт Рейли хлопнул кулаком по сиденью:

– Твоя мать сказала, что решать будем мы с ней!

– И потом, – упрямо продолжала Лиза, вытирая одной рукой лицо, – и потом, я не хочу жить в семье с тремя детьми. Все мои подруги из семей с четырьмя. А мне снова придется дружить с этими серыми девчонками, с которыми я раньше…

– Лиза! – заревел Рейли. – Я пока еще твой отец! Хочешь в этом убедиться?

Наступило молчание. Мэриан включила ручное управление и посадила ракетоплан. Она забрала малыша у старшей дочери, и, не глядя друг на друга, они вышли из машины.

В палисаднике Рейли улучил минутку, чтобы перевести домашнего робота с «ухода за садом» на «прислуживание за столом», и вслед за жужжащей металлической фигурой вошел в дом.

Беда в том, что Лиза права. Если нет никаких осложнений, на воспитание обычно отдают старшего ребенка. Для нее это будет менее болезненно, а Бюро планирования семьи очень тщательно отберет новых родителей из большого числа претендентов и позаботится о том, чтобы передача произошла как можно спокойнее и естественнее. В первые годы специалисты по детской психологии будут навещать ее дважды в неделю, чтобы добиться максимального приспособления к новой обстановке.

Кто ее заберет? Кто-нибудь вроде Пола, шурина Эда Грина, доход которого позволял завести гораздо больше детей, чем он имел. В семье могло быть мало детей по разным причинам, но так или иначе это мешало добиться высокого положения в обществе.

Можно было стать обладателем блестящего ракетоплана – купить его в кредит, влезть в долги на десять лет вперед. Можно было купить огромный дом в Манитобе, где жили все владельцы земельных участков, высшие чиновники Нью-йоркской торгово-промышленной зоны, бок о бок со своими коллегами из Чикагской и Лос-Анджелесской зон, дом, стены которого будут украшены панелями из редких пород марсианских деревьев, дом, полный всевозможных специализированных роботов, – и, несмотря на это, закладная могла медленно, но упорно подтачивать ваше благополучие.

А вот с детьми все было ясно. Ребенка нельзя было завести в кредит, в надежде на то, что ваши дела улучшатся, – вам бы этого не позволили. Ребенок появлялся только тогда, когда БПС, изучив вас и вашу жену с точки зрения наследственности и домашней обстановки, приходило к выводу, что ваш доход позволяет создать будущему ребенку все необходимые условия. На каждого ребенка семья должна была представить лицензию, которую БПС выдавало после тщательного обследования. Таково было положение дел.

Вот почему, если вы покупали что-нибудь в кредит и могли предъявить лицензию на шестерых детей, от вас не требовалось никаких справок с работы. Служащий записывал ваше имя, адрес, номер лицензии – и все. Вы выходили из магазина с покупками.

В течение всего ужина Рейли раздумывал над этим. Он припомнил то утро, когда пришла лицензия на Майка, и почувствовал, что виноват вдвойне. В тот момент он прежде всего подумал: «Теперь-то нас обязательно пригласят вступить в загородный клуб!» Конечно, он был рад получить разрешение еще на одного ребенка – они с Мэриан оба любили детишек, но у них уже было трое, и четвертый ребенок означал большой шаг вперед.

«Ну хорошо, а кто на моем месте думал бы иначе?» – спросил он себя. Даже Мэриан на другой день после рождения Майка стала называть его «наш сыночек для загородного клуба».

Счастливые, наполненные гордостью дни! Они с Мэриан топали по земле, как молодые монархи, которые шествуют на коронацию!

А теперь…

Кливленд Беттигер, адвокат Рейли, явился как раз в тот момент, когда Мэриан бранила Лизу, укладывая ее спать. Мужчины пошли в столовую и велели домашнему роботу приготовить им по коктейлю.

– Я не хочу приукрашивать положение, Стив, – сказал адвокат, раскладывая содержимое своего портфеля на старинном кофейном столике (армейский ящик для обуви начала двадцатого века, который Мэриан искусно приспособила под столик). – Дело довольно скверное. Я изучил все последние решения БПС в аналогичных ситуациях и не нашел ничего утешительного.

– Но есть какая-нибудь надежда? Можно хоть за что-то зацепиться?

– Сейчас мы попытаемся это выяснить.

Вошла Мэриан и устроилась на софе рядом с мужем.

– С ума сойдешь с этой Лизой! – воскликнула она. – Чуть было не отшлепала ее. Она уже начинает разговаривать со мной, как с чужой женщиной, у которой нет над ней никакой власти!

– Лиза заявила, что на воспитание можно отдать только ее, – объяснил Рейли. – Она слышала наш разговор.

Беттигер развернул испещренный записями лист.

– Лиза права. Она старшая. Давайте-ка обсудим положение. Когда вы поженились, у Стюарта был оклад три тысячи терри-тов в год – это минимум для одного ребенка. Появилась Лиза. Через три года со всеми прибавками твой доход возрос на две тысячи территов. Появилась Пенелопа. Еще полтора года – еще две тысячи. Сюзанна. В феврале прошлого года ты перешел в Ганимедское отделение на девять тысяч в год. Майк. Сейчас тебя снова понизили – семь тысяч. Это максимум для трех детей. Все?

– Все, – подтвердил хозяин. «Вот вкратце история моей супружеской жизни, – подумал он. – Здесь, правда, не было сказано о том, как у Мэриан чуть не случился выкидыш, когда она носила Пенни, ни о том, как у домашнего робота возле площадки для игр произошло короткое замыкание и Сьюзи пришлось наложить на голову шесть швов. Здесь не было сказано, как…»

– Хорошо, Стив, давай теперь выясним ваши финансовые возможности. Нет ли у одного из вас надежды в ближайшем будущем получить необходимую сумму, допустим наследство? Не владеете ли вы какой-нибудь собственностью, которая может значительно подняться в цене?

Они переглянулись.

– Семьи наших родителей относятся к третьей и четвертой группам, – медленно произнесла Мэриан. – Состояние у них небольшое. А у нас со Стивом, кроме дома, мебели и ракетоплана, есть только немного государственных облигаций и акций «Минералов Солнечной системы». Они долго, очень долго не повысятся в цене.

– Ладно, с доходами покончили. А теперь, мои милые, позвольте мне спросить…

– Подожди-ка, – не выдержал Рейли – Почему это «покончили»? А если я буду подрабатывать по субботам-воскресеньям или вечерами здесь, в Нью-Гемпшире?

– Потому что лицензия на ребенка учитывает доход от нормальной тридцатичасовой рабочей недели, – терпеливо разъяснил адвокат. – Если отец семейства для обеспечения необходимого заработка должен работать сверх этой нормы, дети меньше видят его, или, выражаясь юридическим языком, «лишены нормальных привилегий нормального детства». Запомни, что действующее законодательство превыше всего ставит права детей. Их никак нельзя ущемлять.

Стюарт Рейли смотрел на противоположную стенку невидящими глазами.

– Мы могли бы эмигрировать, – глухо произнес он. – На Венере, например, нет ограничений рождаемости.

– Тебе тридцать восемь, Мэриан тридцать два. На Марсе и на Венере нужны молодые, совсем молодые люди, не говоря уж о том, что ты конторский служащий, а не инженер, не механик и не фермер. Я очень сомневаюсь, что тебе удастся получить постоянную межпланетную визу. Нет, с вашими доходами все ясно. Вот разве что особые случаи. Есть у вас что-нибудь по этой части?

Мэриан уцепилась за соломинку:

– Может быть… При рождении Майка мне делали кесарево сечение.

– Так… – Кливленд Беттигер потянулся за другим документом и прочитал его. – В твоей истории болезни говорится, что это произошло из-за неправильного положения ребенка в матке. Совсем не обязательно, что в следующий раз опять понадобится хирургическое вмешательство. Еще что-то есть? Какие-нибудь психические отклонения у Лизы, из-за чего ее сейчас никак нельзя передать приемным родителям? Подумайте.

Они подумали и вздохнули. Ничего такого не было.

– Этого-то я и ожидал, Стив. Дело дрянь. Ну что ж, подпишите вот это и пошлите завтра вместе с извещением о лишнем ребенке. Я все заполнил.

– Что это? – тревожно спросила Мэриан, заглядывая в бумагу, которую он им дал.

– Просьба об отсрочке. Я ссылаюсь на твою исключительно хорошую служебную характеристику и пишу, что понижение – лишь временное явление. Из этого ничего не выйдет, потому что для выяснения дела БПС пошлет сотрудника в твое управление, но все-таки мы протянем время. У вас будет лишний месяц, чтобы решить, с каким ребенком расстаться, и, кто знает, может быть, за это время что-нибудь случится? Найдешь место получше или тебя повысят.

– За месяц я не найду лучшего места, – вымолвил удрученный Рейли. – Дело скверное: нужно радоваться и тому, что получил. А о повышении нечего думать по крайней мере год.

С лужайки перед домом донесся звук приземлившегося ракетоплана.

– Неужели гости? – удивилась Мэриан. – Мы никого не ждем.

– Да, только гостей нам сейчас не хватает, – покачал головой ее муж. – Взгляни, кто там, Мэриан, и постарайся выпроводить.

Она вышла из столовой, на ходу сделав роботу знак наполнить пустой стакан Беттигера. Ее лицо свело от боли.

– Я не понимаю, – пожаловался Стюарт Рейли, – почему БПС проявляет такую жестокость во всем, что связано с контролем над рождаемостью Неужели нельзя дать человеку небольшую отсрочку?

– Оно так и делает, – напомнил ему адвокат, аккуратно складывая бумаги в портфель. – Разумеется. Если должен родиться ребенок, на которого получено разрешение, ваш доход может без всяких последствий понизиться на девятьсот территов – это уступка непредвиденным обстоятельствам. Но две тысячи, целых две тысячи…

– Нет, это несправедливо! Чертовски несправедливо! После того как вы родили и вырастили ребенка, какое-то паршивое Бюро забирает его у вас…

– Довольно, Рейли, не будь ослом! – резко оборвал его Беттигер. – Я твой адвокат и собираюсь помогать тебе, насколько хватит моих знаний и опыта, но я не желаю слушать, как ты несешь чепуху, в которую сам не веришь. Имеет смысл планировать семью или нет? Или мы будем уверены, что каждый ребенок рождается с прочными шансами на достойную и счастливую жизнь, что он нужен и дорог, или возвратимся к безответственным методам рождения детей прошлых столетий?! Форма 36-А – символ планирования семьи, а извещение о лишнем ребенке – только оборотная сторона медали. Все имеет свои издержки.

Рейли опустил голову:

– Я не спорю с этим, Клив. Я только… только…

– Сейчас тебя, что называется, припекло. Мне очень жаль тебя, искренне жаль. Но, видишь ли, когда ко мне приходит клиент и говорит, что по рассеянности пролетел над запретной зоной, я использую все свои юридические знания и каждую свою жалкую извилину, чтобы помочь ему и чтобы он отделался наименьшим штрафом. Но если он не ограничивается этим и начинает доказывать, что правила уличного движения никуда не годятся, я теряю терпение и велю ему заткнуться. Так же и с контролем над рождаемостью: понадобился целый ряд правил, чтобы воспроизводство человеческого рода происходило более разумно.

Голоса, доносившиеся из прихожей, вдруг оборвались. Они услышали характерный для Мэриан звук: что-то среднее между вскриком и визгом. Мужчины вскочили и выбежали к ней.

В прихожей рядом с Мэриан стоял Брус Робертсон. Закрыв глаза, она держалась рукой за стену, как бы боясь упасть.

– Мне очень жаль, что я ее так расстроил, Стив, – быстро произнес художник. Его лицо было очень бледным – Видишь ли, я хочу удочерить Лизу. Фрэнк Тайлер рассказал мне, что произошло.

– Ты? Ты хочешь… Но ты же холостяк!

– Да, но я принадлежу к пятой группе. Мне разрешат удочерить Лизу, если я сумею доказать, что создам ей обстановку такую же благоприятную, как женатая пара. Так я и сделаю. Я хочу только одного – чтобы она официально носила мое имя. Мне все равно, как ее будут называть в школе или подруги. Она останется здесь, у вас, а я буду давать деньги на ее содержание. БПС согласится, что это самый лучший дом для Лизы.

Рейли замер, выжидательно глядя на Беттигера. Адвокат кивнул:

– Пойдет. Ведь если настоящие родители выражают какие-нибудь пожелания относительно условий передачи ребенка, Бюро, как правило, считается с их доводами. Но вы, молодой человек, вы-то что выиграете от этого?

– Официально будет считаться, что у меня ребенок, – ответил Робертсон. – Ребенок, о котором я смогу говорить и хвастаться, как другие хвастаются своими детьми. Мне до смерти надоело быть бездетным холостяком – я хочу иметь кого-то.

– Но в один прекрасный день ты захочешь жениться, – сказал Рейли, обнимая жену, которая с глубоким вздохом прижалась к нему. – Ты захочешь жениться и иметь собственных детей.

– Этого не будет, – тихо произнес Брус Робертсон. – Пожалуйста, не говорите никому: в моей семье был случай амавротической идиотии. Женщина, на которой я женюсь, не должна иметь детей. Сомневаюсь, что я когда-либо женюсь, но уж детей у меня, конечно, никогда не будет. Это… это моя единственная возможность…

– Ох, милый, – радостно вздохнула Мэриан в объятиях Рейли. – Вот увидишь, все обойдется.

Я прошу только одного, – неуверенно продолжал художник, – я буду изредка приходить сюда, чтобы повидать Лизу и узнавать, как ее дела.

– Изредка! – завопил Рейли. – Да приходи хоть каждый вечер! В конце концов, ты ведь будешь вроде как член семьи. Да что я говорю «вроде»! Ты будешь настоящим членом нашей семьи, ты будешь семейным человеком!

Болезнь

Согласно отчетам, разносчиком болезни был русский, Николай Белов; именно он принес заразу на корабль, подцепив ее во время обычного геологического поиска на следующий день после посадки. Если это имеет какое-то значение, поиск Белов осуществлял на гусеничном вездеходе, произведенном в Детройте, США.

Почти немедленно он радировал на корабль. В это время в рубке, как обычно, находился Престон О'Брайен, штурман, – проверял электронное оборудование и прокладывал воображаемый обратный курс. Он-то и ответил на вызов.

Белов, конечно, говорил по-английски; О'Брайен – по-русски.

– О'Брайен! – воскликнул Белов взволнованно, как только связь была установлена. – Догадайтесь, что я нашел! Марсиан! Целый город!

О'Брайен щелкнул крышкой компьютера, откинулся в противоперегрузочном кресле и запустил пальцы в свою стриженную под «ежик» рыжую шевелюру. Конечно, ничто не давало людям такого права, но почему-то космонавты принимали как само собой разумеющееся, что кроме них на этой холодной, пыльной, безводной планете никого нет. И, узнав, что это не так, штурман испытал острый приступ клаустрофобии. Как будто только что он сидел в просторной тихой библиотеке колледжа, работая над диссертацией, – и вдруг, подняв голову, обнаружил, что ее заполнила толпа возбужденно болтающих первокурсников, едва закончивших писать сочинение. Или как в тот неприятный момент в самом начале их экспедиции, когда он очнулся от кошмарного сна, в котором беспомощно дрейфовал в беззвездном черном вакууме… очнулся и увидел крепкую правую руку Колевича, свисающую с верхней койки, и услышал густой славянский храп, заполнивший всю комнату.

Да нет, я вовсе не нервничаю, постарался заверить сам себя О'Брайен; в конце концов, все они несколько… нервничали в последние дни.

Ему никогда не нравилось быть в толпе. И он не любил, когда его заставали врасплох.

Штурман раздраженно потер руки над уравнениями, которые он писал минуту назад, потом откашлялся и спросил:

– Живые марсиане?

– Нет, конечно, нет! Откуда могут взяться живые марсиане в несчастной пригоршне молекул, которая здесь называется атмосферой? Единственные живые создания в этом месте – обычные лишайники да, может быть, пара плоских червей, таких же, как те, которых мы нашли рядом с кораблем. Последний из марсиан умер по меньшей мере миллион лет назад. Однако город цел, О'Брайен, цел и почти нетронут.

Штурман совершенно ничего не смыслил в геологии, но даже он не поверил.

– Цел? Вы хотите сказать, что за миллион лет он не рассыпался в прах?

– Ни капельки! – фыркнул Белов. – Понимаете, город подземный. Я заметил большой провал с покатыми стенками и никак не мог определить, что это такое: он никак не соответствовал рельефу. И изнутри шел поток воздуха, не дававший песку осыпаться. Я съехал туда на вездеходе – пятьдесят, ну шестьдесят ярдов по откосу – и попал в него, в этот огромный, пустой марсианский город… Так будет выглядеть Москва через тысячу, десять тысяч лет! Он прекрасен, О'Брайен, просто прекрасен!

– Ничего не трогайте, – предостерег его О'Брайен. Москва!.. Вот уж в самом деле!

– Вы думаете, я спятил? Сейчас я здесь как раз фотографирую. Автоматика, которая регулирует систему вентиляции и поддува, управляет и освещением – в городе почти так же светло, как днем наверху. Что за чудесное место! Бульвары – как цветная паутина. Здания – как… как… Вспомните Долину Царей [14]14
  Долина Царей (или Долина Фараонов) – название местности под Каиром (Египет), где находятся самые величественные пирамиды, в частности пирамида Хеопса. (Примеч. пер.)


[Закрыть], вспомните Хараппу! [15]15
  Величественные руины одного из центров хараппской цивилизации (3—2-е тысячелетие до н э) в Пенджабе (Пакистан).


[Закрыть]Вы знаете, О'Брайен, я ведь любитель-археолог. Да, да. Так вот, должен вам сказать, что Шлиман [16]16
  Генрих Шлиман (1822–1890) – немецкий археолог, открыл и раскопал остатки Трои.


[Закрыть]отдал бы свои глаза – да, свои глаза! – за это открытие! Город просто великолепен!

Энтузиазм Белова вызвал у О'Брайена улыбку. В такие минуты нельзя было удержаться от мысли, что русские в общем-то нормальные ребята, что все в конце концов утрясется… так или иначе.

– Поздравляю, – сказал он. – Делайте свои снимки и быстро возвращайтесь. Я сообщу капитану Гоусу.

– Слушайте, О'Брайен, это еще не все. Эта раса – эти марсиане – они были похожи на нас! Они были гуманоидами!

– Гуманоиды? Вы говорите, гуманоиды? Как мы?

Наушники взорвались восторженным смехом Белова.

– Вот именно! Изумительно, не правда ли? Они были гуманоидами, совсем как мы. Может, даже больше, чем мы. В центре площади, где заканчивается входной туннель, стоит пара обнаженных скульптур. Должен сказать, что Фидию, или Праксителю, или Микеланджело [17]17
  Фидий (V в. до н. э.) – древнегреческий скульптор, автор скульптурного убранства Парфенона (храм Афины в Афинах, Греция). Пракситель (390–330 до н. э.) – древнегреческий скульптор, автор великолепных скульптур. Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – итальянский скульптор, архитектор и художник. Автор скульптур «Оплакивание Христа», «Давид», «Моисей», росписи свода Сикстинской капеллы в Ватикане, руководитель строительства собора Св. Петра и ансамбля дворцов Капитолия в Риме.


[Закрыть]не было бы стыдно за такую работу. Их изваяли в плейстоцене или плиоцене, когда по Земле еще бродили саблезубые тигры.

О'Брайен хмыкнул и отключился. Штурман подошел к иллюминатору рубки, одному из двух корабельных иллюминаторов, и взглянул на красную пустыню и бесконечные песчаные дюны, убегавшие за горизонт, где они сливались в колеблющуюся песчаную дымку.

Марс. Мертвая планета. Безжизненная – если не считать бактерий и самые примитивные формы растительности, которые смогли выжить на тех минимальных количествах воды и воздуха, которые предоставлял им бесконечно враждебный мир. Но некогда здесь жили люди, люди, подобные ему самому и Николаю Белову. У них было искусство, была наука, а также, несомненно, были различные философские системы. Да, некогда они жили здесь, эти марсиане… а теперь их нет. Неужели перед ними тоже встала проблема сосуществования – и они не смогли разрешить ее?

Из-под корабля неуклюже выбрались две одетые в космические скафандры фигуры. Сквозь прозрачные шлемы О'Брайен разглядел лица: более низкий – Федор Гуранин, главный инженер, второй – Том Сматерс, его первый помощник. Они, очевидно, совершали обход кормовых двигателей в поисках возможных повреждений, полученных во время космического потна. Через восемь дней Первой земной экспедиции на Марс предстояло стартовать обратно; все оборудование вплоть до последнего винтика должно было быть в полном порядке задолго да этого.

Сматерс увидел О'Брайена в иллюминаторе и махнул ему декой; штурман помахал в ответ. Гуранин с любопытством взглянул вверх, чуть помедлил, затем тоже помахал рукой. Теперь замешкался О'Брайен. Черт, это же глупо! Почему бы и нет? И он помахал Гуранину длинным дружеским круговым взмахом, и тут же усмехнулся сам над собой. Не хватало, чтобы их сейчас увидал Гоус! На аристократическом, кофейного цвета лице высокого капитана заиграла бы улыбка безумца. Бедный парень! Подобные крупицы эмоций были смыслом его жизни.

И тут О'Брайен вспомнил. Он вышел из рубки и взглянул в сторону камбуза, где Семен Колевич, помощник штурмана и главный кок, открывал консервы, готовясь к обеду.

– Не знаете, где капитан? – спросил О'Брайен по-русски.

Колевич холодно взглянул на него, закончил открывать жестянку, бросил круглую крышку в отверстие стенного мусоросборника и только тогда коротко ответил по-английски:

– Нет.

Выйдя в коридор, штурман встретил доктора Элвина Шней-дера, который направлялся на камбуз, в наряд.

– Док, не видели капитана Гоуса?

– Он внизу, в машинном отделении, ждет Гуранина, чтобы что-то обсудить, – ответил ему низенький круглолицый корабельный врач. Оба они говорили по-русски.

О'Брайен кивнул и пошел дальше. Спустя несколько минут штурман толчком распахнул дверь в машинное отделение и наткнулся на капитана Субодха Гоуса, выпускника Бенаресского политехнического института, Бенарес, Индия. Капитан рассматривал большую настенную схему корабельных двигателей. Несмотря на его молодость – как и каждому члену экипажа, Гоусу не было еще двадцати пяти лет, – огромная ответственность, лежащая на его плечах, прорезала под глазами капитана две черные ямы. Они придавали ему предельно напряженный и усталый вид.

О'Брайен передал капитану сообщение Белова.

– Гм-м, – произнес Гоус, нахмурившись. – Надеюсь, у него хватит ума не… – Внезапно он оборвал себя, поняв, что говорит по-английски. – Простите, О'Брайен! – сказал он по-русски, и глаза его еще больше потемнели, – Я стоял здесь и думал о Гуранине; должно быть, я вообразил, что говорю с ним. Простите.

– Ерунда, – пробормотал О'Брайен. – Мне это было даже приятно.

Гоус улыбнулся, затем улыбка резко исчезла с его лица.

– Я постараюсь, чтобы такое больше не повторилось. Как я говорил, надо надеяться, что у Белова хватит ума обуздать свое любопытство.

– Он обещал ничего не трогать. Капитан, не волнуйтесь, Белов – умница. Он – как все остальные; мы все – умницы.

– Функционирующий город… – размышлял вслух высокий индус. – Там могла сохраниться жизнь; вдруг Белов включит тревогу и приведет в действие что-нибудь невообразимое. Почем знать, там может оказаться автоматически действующее оружие, бомбы – все, что угодно! Белов подорвется сам и взорвет всех нас. В этом единственном городе может быть столько всего, что весь Марс разнесет вдребезги!

– Ну уж вряд ли, – заметил О'Брайен. – Я думаю, вы переборщили. Я думаю, бомбы сидят у вас в голове.

Гоус посмотрел на него долгим отрезвляющим взглядом:

– Да, мистер О'Брайен, сидят. Это точно.

О'Брайен почувствовал, что краснеет. Чтобы сменить тему, он сказал:

– Хотелось бы на несколько часов получить Сматерса. Компьютеры, похоже, работают отлично, но лучше произвести выборочную проверку пары схем – так, на всякий случай.

– Я спрошу Гуранина, сможет ли он отпустить его. А ваш помощник?

На лице штурмана появилась гримаса.

– Колевич не разбирается в электронике и вполовину так хорошо, как Сматерс. Он чертовски хороший математик, не больше.

Капитан пристально посмотрел на штурмана, как бы пытаясь определить, нет ли иной причины в нежелании работать с Колевичем.

– Возможно. Но это напомнило мне кое о чем. Я буду вынужден просить вас не покидать корабль до старта на Землю.

– О, капитан, нет! Ужасно тянет размять ноги. И у меня столько же прав, сколько у остальных, чтобы… ступить на поверхность другой планеты.

Собственная фразеология заставила О'Брайена слегка смутиться, но, черт возьми, он преодолел сорок миллионов миль вовсе не для того, чтобы таращиться на Марс сквозь иллюминаторы!

– Можете размять ноги и внутри корабля. Мы оба знаем, что хождение в космическом скафандре – не слишком приятное занятие. Что же касается пребывания на поверхности другой планеты, то вы, О'Брайен, уже сделали это – вчера, во время церемонии установки маркера.

О'Брайен взглянул мимо капитана в иллюминатор машинного отделения. Через него была видна маленькая белая пирамида, которую они установили снаружи. На каждой из трех ее граней красовалась одинаковая надпись на трех разных языках: английском, русском и хинди. «Первая земная экспедиция на Марс. Во имя жизни человечества».

Миленькая надпись. Типично индийская. Но трогательная. И, как и все остальное в этой экспедиции, чистая патетика.

– Вы – слишком большая ценность, О'Брайен, чтобы рисковать вами, – пояснил Гоус. – Мы уже столкнулись с этим на пути сюда. Человеческий мозг не в состоянии рассчитать внезапное необходимое изменение курса с той скоростью и точностью, с какой делают это ваши компьютеры. А так как именно вы участвовали в их разработке, никто не может работать с ними так же успешно. Поэтому я приказываю вам оставаться на корабле.

– Но послушайте, все не так страшно: под рукой остается Колевич.

– Как вы сами только что заметили, Семен Колевич недостаточно хорошо разбирается в электронике. И если с этими компьютерами что-нибудь случится, мы будем вынуждены призвать Сматерса и использовать их в тандеме – далеко не самая эффективная рабочая схема. Да и, кроме того, я полагаю, что Сматерс плюс Колевич не вполне равняются Престону О'Брайену. Простите меня, но боюсь, мы не можем так рисковать – вы почти незаменимы.

– Ладно, – мягко сказал О'Брайен. – Приказано оставаться. Только позвольте мне чуточку возразить вам, капитан. Мы оба знаем, что на борту нашего корабля есть только один незаменимый человек – и это не я.

Гоус хмыкнул и отвернулся.

Вошли Гуранин и Сматерс, оставившие свои скафандры в воздушном шлюзе. Капитан и главный инженер быстро обсудили ситуацию (разумеется, по-английски), и в конце разговора Гуранин, почти без возражений, согласился одолжить Сматерса О'Брайену.

– Но он потребуется мне, самое позднее, к трем.

– Управимся, – пообещал О'Брайен по-русски и увел Сматерса. Гуранин пустился обсуждать с капитаном вопросы ремонта двигателей.

– Я удивляюсь, как он не заставил тебя заполнить на меня требование, – заметил Сматерс. – Черт возьми, он думает, что я – сибирский каторжник?

– Том, у него полно хлопот со своим хозяйством. И ради бога, говори по-русски. Представь себе, что капитан или один из Иванов услыхали бы тебя. Ты хочешь, чтобы сейчас же начались неприятности?