Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 84 страниц)

Мэншип поймал себя на том, что думает о неведомой силе, которой он якобы обладает. Что это за чушь насчет высокочастотного психического луча, испускаемого его глазами? Ничего вроде от него не исходило… И тем не менее Лирлд что-то говорил об этом, перед тем как растаять.

Может, существовал какой-то побочный продукт деятельности человеческого мозга, который был виден только флефно-бам и наносил им страшный вред?

В конце концов, ведь способен же он настраиваться на мозг флефнобов, а они на его мозг настраиваться не могли. Не исключено, что единственный путь, каким он мог дать им почувствовать свое душевное присутствие, был некий чудовищный удар мысли, буквально разрывавший их на части.

Но, видимо, он не мог включать и выключать его по своему желанию – Мэншип никак не воздействовал на Лирлда, когда тот выстрелил в первый раз.

Вдруг до него донеслись всплески каких-то новых, возбужденных мыслей, проникавших откуда-то с улицы.

Прибыл Рабд со своим ополчением.

– Трое пойдут туда, – приказал юный флефноб. – Все переулки перекрыть. Не тратьте слишком много времени, обыскивая здания. Я уверен, что чудовище затаилось где-нибудь на темной улице, поджидая новые жертвы. Тандж, Зогт и Льюв, идите за мной. И – это ко всем относится – передвигайтесь на кончиках щупальцев: неведомая тварь безумно опасна. Не забывайте: мы должны уничтожить ее до того, как она начнет размножаться. Вообразите, во что превратится наша планета, когда по ней будут бегать несколько сотен плоскоглазых чудовищ!

Мэншип глубоко, облегченно вздохнул. Если они собираются искать его на улицах, то у него еще есть немного времени. Он дал своему мозгу настроиться на Рабда. Это было не очень сложно – следовало только сосредоточиться, и мысли всех других индивидов в значительной степени блокировались. Следи за мозгом Рабда. За мыслями Рабда. Теперь блокируй сознательные мысли Рабда. Вот так. Подсознательный уровень, клише памяти. Нет, не этот вздор про женщину-флефноба, состоящую из глаз и нежных щупальцев, черт побери! Клише памяти, более старые… «Когда садишься на планету типа С-12…» Нет, не это. Немного дальше. Вот!

«Воспламенив передний двигатель, чтобы прочистить его, мягко надавить на…»

Мэншип прочесывал инструкции по управлению кораблем в мозгу Рабда, время от времени задерживаясь на тех местах, где надо было выяснить значение какого-то специфически флеф-нобского термина, и то и дело останавливаясь, когда вдруг вторгалась и все собой заслоняла какая-нибудь игривая мысль о Тект.

Мэншип заметил: какую бы информацию он ни получал таким путем, он усваивал ее навсегда; возвращаться к предыдущим данным не было надобности. Вероятно, заключил он, в его мозгу оставался неизгладимый отпечаток.

Теперь в его распоряжении есть все необходимое. По крайней мере, об управлении кораблем он знал столько, сколько вообще можно было понять. В последние несколько секунд он управлял кораблем – и делал это уже многие годы – хотя бы через память Рабда. Впервые Мэншип почувствовал себя немного увереннее.

Вот только как найти этот маленький корабль на улицах совершенно незнакомого города? Он сжал кулаки в полном замешательстве. После всего этого…

И тут он нашел ответ. Надо извлечь направление поиска из мозга Рабда. Ну конечно! Отличная энциклопедия, этот Рабд! Уж он-то наверняка помнит, где припарковал свой корабль.

Рабд помнил. С растущим мастерством Клайд Мэншип пролистал мысли флефноба, выудив именно эту и впитав ее: «…пять кварталов темно-синего ручья. Затем первое ответвление красного и…»

Теперь у него была такая подробная и запечатлевшаяся в памяти карта маршрута к трехмоторному катеру Рабда, словно он изучал этот предмет в школе в течение целого семестра.

Очень даже неплохо для скучного доцента кафедры сравнительного литературоведения, который до сегодняшней ночи знал о телепатии примерно столько же, сколько об охоте на львов! Но возможно… возможно, это касалось сознательного владения телепатией; возможно, мозг человека с младенчества привыкал к глубинной, подсознательной телепатии, и когда столкнулся с существами вроде флефнобов, чьи мысли принимать было так просто, то проявились его ранее скрытые возможности.

Это могло бы объяснить быстро приобретенные навыки, что было очень похоже на внезапную удивительную способность печатать целые слова и предложения после месяцев тренировки на бессмысленных комбинациях букв и слогов, расположенных в алфавитном порядке.

Что же, все это весьма интересно, однако не относилось к области его научной работы и не являлось его проблемой. Во всяком случае, не сегодня ночью.

В данный момент ему требовалось как-то выскользнуть из здания, не привлекая внимания толпы бдительных флефнобов, и быстро бежать своей дорогой. Ведь очень скоро могут прибыть войска, чтобы заняться столь смертельно опасным субъектом, как он…

Мэншип осторожно выполз из своего убежища и подошел к стене. Зигзагообразная дверь открылась. Он шагнул на улицу – и наткнулся на черный чемодан со щупальцами, который, вероятно, хотел войти в здание.

Флефноб оправился быстро. Он направил на Мэншипа свое спиральное оружие и начал заводить его. Землянина снова охватил парализующий страх; он уже видел, что может сделать эта штука. Погибнуть сейчас, после всех успешно выдержанных испытаний…

И опять Мэншип ощутил трепет и отчаянный крик флефноба:

– Плоскоглазое чудовище… Я нашел его… его глаза… его глаза… Зогг, Рабд, помогите! Его глаза…

От бедняги ничего не осталось, кроме одного или двух вздрагивающих щупальцев да лужицы жидкости в углублении у стены дома. Не оглядываясь, Мэншип бросился бежать.

Поток красных точек пронесся над его плечом и уничтожил купол крыши. Мэншип свернул за угол и побежал еще быстрее. Из телепатических криков за спиной он с облегчением понял, что ноги несут тело быстрее, чем щупальца.

Он отыскал ручейки нужного цвета и стал двигаться в направлении космического корабля Рабда. Лишь раз или два он наткнулся на флефноба. И ни один из них не был вооружен.

При виде человека несчастные прохожие водили щупальцами по телу, прижимались к стене и, пробормотав что-то вроде «Крм, спаси и сохрани, Крм, спаси и сохрани», похоже, падали в обморок.

Мэншипа радовала пустынность улиц, но он не мог понять этого, тем более что, судя по мысленной карте, извлеченной из памяти Рабда, он двигался сейчас по жилой части города.

Ответ пришел, когда у него в голове опять раздался мощный рев:

– Пукр, сын Кимпа, сообщает вам последние новости о плоскоглазом чудовище. Во-первых, Совет повелел мне уведомить всех тех, кто еще не был оповещен через службу блелг, что в городе объявлено военное положение.

Повторяю: в городе объявлено военное положение! Всем гражданам запрещено выходить на улицу до особого распоряжения. Подразделения армии и космического флота, а также тяжелые маизелтуверсы спешно подтягиваются к городу. Просим не мешать их передвижению! Оставайтесь дома!

Плоскоглазое чудовище снова совершило нападение. Всего каких-нибудь десять скимсов назад оно убило Льюва, сына Йифга, в короткой схватке возле колледжа Высшего Туркаслерга и чуть не затоптало Рабда, сына Гломга, который бесстрашно бросился ему наперерез, героически пытаясь остановить чудовище. Впрочем, Рабд считает, что ему удалось серьезно ранить чудовище метким выстрелом из бластера. Оружием чудовища являлось высокочастотное излучение из глаз.

Незадолго до этого боя плоскоглазый монстр с внешнегалак-тической окраины, очевидно, ворвался в музей, где полностью уничтожил ценнейшую коллекцию зеленых фермфнаксов. Они были найдены в бесполезном окрыленном состоянии. Почему оно это сделало? Бессмысленный вандализм? Некоторые ученые считают, что подобный акт указывает на очень и очень высокую степень разумности, и эта разумность, вкупе с фантастической мощью, которую чудовище уже продемонстрировало, делает задачу уничтожения врага куда более трудной, нежели полагают местные власти.

Профессор Вувб – один из таких ученых. Он уверен, что только через правильную психосоциологическую оценку чудовища и понимание особенностей культурной среды, которая его породила, мы сумеем выработать адекватные контрмеры и спасти планету. Поэтому, в интересах выживания флефнобов, мы сегодня пригласили профессора поделиться с нами его взглядами. Далее вы услышите мозг профессора Вувба.

Едва профессор успел с важностью сказать: «Для понимания любой конкретной культурной среды мы должны сначала задаться вопросом, что следует понимать под культурой? Считаем ли мы, к примеру…» – как Мэншип добрался до посадочного поля.

Он вышел на него около того угла, где был припаркован трехмоторный катер Рабда, зажатый между огромным грузовым кораблем и тем, что Мэншип обязательно принял бы за склад, если бы уже не знал, как он мог заблуждаться относительно флефнобских эквивалентов человеческой деятельности.

Посадочное поле было не очень хорошо освещено, охрана вроде бы отсутствовала, а большая часть индивидов суетилась вокруг грузового судна.

Мэншип сделал глубокий вдох и кинулся к сравнительно небольшому сферическому кораблю с глубокими впадинами наверху и внизу, чем-то похожему на гигантское металлическое яблоко. Поравнявшись с ним, побежал вокруг, пока не увидел зигзаг, обозначающий дверь, и вошел внутрь.

Насколько Мэншип мог судить, его никто не видел. Кроме обрывков погрузочно-разгрузочных восклицаний, доносившихся с огромного корабля, были слышны только мысли профессора Вувба, ткавшего замысловатую социофилософскую паутину:

– …Итак, мы вправе сделать заключение, что, по крайней мере в данном смысле, плоскоглазое чудовище не обнаруживает типичных базовых личностных стереотипов существа неграмотного. Но далее, если мы попытаемся соотнести характеристики дописьменного городского культурного ареала…

Мэншип подождал, когда дверь закроется, и на ощупь пробрался по узкой извилистой то ли лестнице, то ли трапу в приборное отделение корабля. Он уселся в неудобной позе перед главной панелью и приступил к делу.

Работать пальцами с приборами, сконструированными для щупальцев, оказалось очень трудно, однако выбора у Мэншипа не было. «Прогреть двигатели Трассы Булвонна…» Осторожно, очень осторожно он повернул три верхних цилиндра на полный оборот каждый. Затем, когда на поверхности прямоугольной пластинки слева от него появились равномерно чередующиеся красные и белые полосы, потянул большую черную рукоятку, выступающую из пола. Снаружи послышался вой реактивных двигателей. Мэншип работал, почти не делая никаких сознательных усилий, полностью положившись на память. Все шло так, словно Рабд сам поднимал космический корабль.

Через несколько секунд судно, оторвавшись от поверхности планеты, унеслось в глубокий космос.

Мэншип переключился на межзвездный режим, установил индикатор направления на астрономический объект 649-301-3 и выпрямился. Теперь до самой посадки ему предстояло бездельничать. У него были некоторые сомнения относительно этой фазы полета, но до сих пор все шло так гладко, что Мэншип чувствовал себя эдаким межзвездным сорвиголовой.

Если верить подсознательным вычислениям Рабда, он должен был прибыть на Землю – выжимая максимум из Трассы Булвонна – через десять – двенадцать часов. Ему, надо думать, к тому времени захочется есть и пить, но… Какую сенсацию он произведет! Даже еще большую сенсацию, чем он оставил позади. Чудовище с глазами, испускающими высокочастотный психический луч…

Что же это было? Каждый раз, когда флефноб таял под взглядом человека, единственное, что испытывал Мэншип, – это сильнейший страх. Он ужасно боялся, что его разнесет на мелкие кусочки, и в процессе испуга, видимо, мог источать нечто потрясающее – судя по результатам.

Возможно, ненормально высокий уровень адреналина в крови во время стресса чрезвычайно опасен для структуры тела флефноба. А может быть, в такие моменты в мозгу человека протекает некая сугубо психическая реакция, заставляющая флефнобов буквально разваливаться на части.

Мэншип заложил руки за голову и поднял глаза, чтобы проверить показания приборов. Все работало вполне удовлетворительно. Коричневые кольца на экране секкеля расширялись и сливались друг с другом, как им и было положено, подсказывал мозг Рабда; маленькие зубцы на краю приборной панели перемещались с одинаковой скоростью, визиэкран показывал… Визи-экран!

Мэншип вскочил на ноги. Визиэкран показывал, что, наверное, все суда флефнобской армии и космического флота, – не говоря уже о тяжелых маизелтуверсах, – преследовали его. И неуклонно приближались.

Один большой космический корабль почти догнал беглеца и начал выпускать яркие лучи, которые, по воспоминаниям Рабда, были абордажными захватами.

Почему такой переполох? Неужели из-за похищения одного реактивного катера? Боязнь, что он украдет флефнобские научные секреты? Им бы радоваться, что избавились от твари, тем более до того, как она начала воспроизводить сотни себе подобных по всей их планете!..

И вдруг настойчивая мысленная ниточка, протянувшаяся к нему изнутри его собственного корабля, – мысленная ниточка, на которую Мэншип все это время не обращал внимания, сосредоточившись на незнакомых проблемах космической навигации, – дала ему ответ.

Он взлетел вместе с кем-то – или чем-то – еще на борту!

Клайд Мэншип выдвинул кривую лестницу и двинулся в главную каюту. По мере приближения мысли становились все отчетливее, и еще до того как открылась дверь каюты, чтобы впустить его, он уже точно знал, кого там увидит.

Тект.

Популярнейшая звезда фнеша и блелга южного континента и без пяти минут жена Рабда испуганно забилась в дальний угол. Все ее щупальца, покрытые слизью и увенчанные прозрачными глазами, переплелись на крохотном теле самыми замысловатыми узлами, какие только Мэншипу доводилось видеть.

– Оо-ооох! – стонал ее мозг, – Крм! Крм! Сейчас это случится! Эта страшная, ужасная вещь! Это случится со мной! Оно приближается… приближается…

– Послушайте, леди, вы меня нисколько не интересуете, – начал было Мэншип, забыв, что никогда раньше не мог общаться ни с одним флефнобом, а тем более с истеричной женщиной.

Он почувствовал, как дернулся катер, когда захваты коснулись его. «Ну вот, опять начинается», – подумал Мэншип. Через секунду здесь будет десант, и ему опять придется превращать их в голубоватый бульон.

Вероятно, Тект спала на катере, когда Мэншип взлетел. Она ждала возвращения Рабда и начала их брачного полета. И она была достаточно важной персоной, чтобы на ее освобождение бросили все резервы.

Мэншип почувствовал, что кто-то вошел в корабль. Рабд. Похоже, он был один, со своим верным бластером, – и собирался погибнуть в бою.

Ну, это именно то, что его ждет. Клайд Мэншип был очень покладистым индивидом, и ему сильно претила мысль о дезинтеграции молодожена во время медового месяца. Однако, поскольку он не видел способа сообщить о своих миролюбивых намерениях, выбора у него не оставалось.

– Тект! – нежно протелепатировал Рабд. – С тобой все в порядке?

– Убивают! – закричала Тект. – Помогите-помогите-помо-гите-помогите… – Ее мысли вдруг затухли; она упала в обморок.

Зигзагообразная перегородка раздвинулась, и в каюту протиснулся Рабд, похожий в своем скафандре на связку длинных воздушных шаров. Он посмотрел на бесчувственную Тект и резко повернулся, направляя на Мэншипа изогнутый бластер.

«Бедный парень, – думал Мэншип. – Бедный, тупой, ограниченный бахвал. Через секунду от тебя только мокрое место останется».

Он ждал, преисполненный уверенности в себе.

Он был настолько в себе уверен, что, в сущности, нисколько не боялся.

Поэтому глаза его ничего не испускали, кроме разве что несколько снисходительной симпатии.

И Рабд пристрелил омерзительное, непотребное, ужасное, плоскоглазое чудовище прямо на месте. И обвил свою жену любящими щупальцами. И отправился домой, где праздновали возвращение героя.

Открытие Морниела Метауэя

Всех удивляет, как переменился Морниел Метауэй с тех пор, как его открыли, – всех, но не меня. Его помнят на Гринвич-Виллидж – художник-дилетант, немытый, бездарный; едва ли не каждую свою вторую фразу он начинал с «я» и едва ли не каждую третью кончал местоимением «меня» либо «мне». Из него ключом била наглая и в то же время трусливая самонадеянность, свойственная тем, кто в глубине души подозревает, что он второсортен, если не что-нибудь похуже. Получасового разговора с ним было довольно, чтоб у вас в голове гудело от его хвастливых выкриков.

Я-то превосходно понимаю, откуда взялось все это – и тихое, очень спокойное признание своей бездарности, и внезапный всесокрушающий успех. Да что там говорить – при мне его и открыли, хотя вряд ли это можно назвать открытием. Не знаю даже, как это можно назвать, принимая во внимание полную невероятность – да, вот именно невероятность, а не просто невозможность того, что произошло. Одно только мне ясно: всякая попытка найти какую-то логику в случившемся вызывает у меня колики в животе, а череп пополам раскалывается от головной боли.

В тот день мы как раз толковали о том, как Морниел будет открыт. Я сидел в его маленькой нетопленой студии на Бликер-стрит, осторожно балансируя на единственном деревянном стуле, ибо был слишком искушен, чтобы садиться в кресло.

Собственно, Морниел и оплачивал студию с помощью этого кресла. Оно представляло собой грязную мешанину из клочьев обивки, впереди было высоким, а в глубине – очень низким. Когда вы садились, содержимое ваших карманов – мелочь, ключи, кошелек – начинало выскальзывать, проваливаясь в чащу ржавых пружин и на прогнившие половицы.

Как только в студии появлялся новичок, Морниел поднимал страшный шум насчет того, что усадит его в потрясающе удобное кресло. И пока бедняга болезненно корчился, норовя устроиться среди торчащих пружин, глаза хозяина разгорались и его охватывало неподдельное веселье. Ибо чем энергичнее ерзал посетитель, тем больше вываливалось из его карманов. Когда прием заканчивался, Морниел отодвигал кресло и принимался считать доходы, подобно тому как владелец магазина вечером после распродажи проверяет наличность в кассах.

Деревянный стул был неудобен своей неустойчивостью, и, сидя на нем, приходилось быть начеку. Морниелу же ничто не угрожало – он всегда сидел на кровати.

– Не могу дождаться, – говорил он в тот раз, – когда наконец мои работы увидит какой-нибудь торговец картинами или критик хоть с каплей мозга в голове. Я свое возьму. Я слишком талантлив, Дэйв. Порой меня даже пугает, до чего я талантлив – чересчур много таланта для одного человека.

– Гм, – начал я. – Но ведь часто бывает…

– Я ведь не хочу сказать, что для меня слишком много таланта. – Он испугался, как бы я не понял его превратно. – Слава богу, сам я достаточно велик, у меня большая душа. Но любого другого человека меньшего масштаба сломило бы такое всеохватывающее восприятие, такое проникновение в духовное начало вещей, в самый их, я бы сказал, Gestalt [12]12
  Образ, форма (нем).


[Закрыть]. У другого разум был бы просто раздавлен таким бременем. Но не у меня, Дэйв, не у меня.

– Рад это слышать, – сказал я. – Но если ты не возра…

– Знаешь, о чем я думал сегодня утром?

– Нет. Но по правде говоря…

– Я думал о Пикассо, Дэйв. О Пикассо и Руо. Я вышел прогуляться по рынку, позаимствовать что-нибудь на лотках для завтрака – ты ведь знаешь принцип старины Морниела: ловкость рук и никакого мошенства – и начал размышлять о положении современной живописи. Я о нем частенько размышляю, Дэйв. Оно меня тревожит.

– Вот как, – сказал я. – Видишь ли, мне кажется…

– Я спустился по Бликер-стрит, потом свернул на Вашинг-тон-сквер-парк и все раздумывал на ходу. Кто, собственно, сделал сейчас что-нибудь значительное в живописи, кто по-на-стоящему и бесспорно велик?.. Понимаешь, я могу назвать только три имени: Пикассо, Руо и я. Больше ничего оригинального, ничего такого, о чем стоило бы говорить. Только трое при том несметном количестве народа, что сегодня во всем мире занимается живописью. Три имени! От этого чувствуешь себя таким одиноким!

– Да, пожалуй, – согласился я. – Но все же…

– А потом я задался вопросом: почему это так? В том ли дело, что абсолютный гений вообще очень редко встречается и для каждого периода есть определенный статистический лимит на гениальность, или тут другая причина, что-то характерное именно для нашего времени? И отчего открытие моего таланта, уже назревшее, так задерживается? Я ломал над этим голову, Дэйв. Я обдумывал это со всей скромностью, тщательно, потому что это немаловажная проблема. И вот к какому выводу я пришел.

Тут я сдался. Откинулся на спинку стула – не забываясь, конечно, – и позволил Морниелу излить на меня свою эстетическую теорию. Теорию, которую я по крайней мере двадцать раз слышал раньше от двадцати других художников из Гринвич-Виллидж. Единственно, в чем расходились все авторы, был вопрос, кого надо считать вершиной и наиболее совершенным живым воплощением данных эстетических принципов. Морниел (чему вы, пожалуй, не удивитесь) ощущал, что как раз его.

Он приехал в Нью-Йорк из Питтсбурга (штат Пенсильвания), рослый, неуклюжий юнец, который не любил бриться и полагал, будто может писать картины. В те дни Морниел восхищался Гогеном и старался ему подражать. Он был способен часами разглагольствовать о мистической простоте народного искусства. Его произношение звучало как подделка под бруклинское, которое так любят киношники, но на самом деле было чисто питтсбургским.

Морниел быстро распрощался с Гогеном, как только взял несколько уроков в Лиге любителей искусства и впервые отрастил спутанную белокурую бороду. Недавно он выработал собственную технику письма, которую назвал «грязное на грязном».

Морниел был бездарен – в этом можно не сомневаться. Тут я высказываю не только свое мнение – ведь я делил комнату с двумя художниками-модернистами и целый год был женат на художнице, – но и мнение понимающих людей, которые, не имея ровным счетом никаких причин относиться к Морниелу с предубеждением, внимательно смотрели его работы.

Один из этих людей, критик и отличный знаток современной живописи, несколько минут с отвисшей челюстью созерцал произведение Морниела (автор навязал мне его в подарок и, несмотря на мои протесты, собственноручно повесил над камином), а потом сказал: «Дело не в том, что ему абсолютно нечего сказать графически. Он даже не ставит перед собой того, что можно было бы назвать живописной задачей. Белое на белом, "грязное на грязном", антиобъективизм, неоабстракционизм – называйте как угодно, но здесь нет ничего. Просто один из тех крикливых, озлобленных дилетантов, которыми кишит Виллидж».

Спрашивается, зачем же я тогда вообще знался с Морниелом?

Ну, прежде всего, он жил под боком, и потом, был в нем какой-то своеобразный худосочный колорит. И когда я просиживал ночи напролет, стараясь выдавить из себя стихотворение, а оно никак не выдавливалось, на душе становилось легче при мысли, что можно заглянуть к нему в студию и отвлечься разговором о предметах, не имеющих отношения к литературе.

Тут, правда, был один минус, о котором я постоянно забывал, – у нас всегда получался не разговор, а лишь монолог, куда я едва умудрялся время от времени вставлять краткие реплики. Видите ли, разница между нами состояла в том, что меня все же печатали – пусть хоть в жалких экспериментальных журнальчиках с плохим шрифтом, где гонораром была годовая подписка. Он же нигде никогда не выставлялся, ни разу.

Была и еще одна причина, из-за которой я поддерживал с ним отношения. Одним талантом Морниел действительно обладал.

Если говорить о средствах к существованию, то я едва свожу концы с концами. О хорошей бумаге и дорогих книгах могу только мечтать, ибо они для меня недоступны. Но когда уж очень захочется чего-нибудь – например, нового собрания сочинений Уоллеса Стивенса [13]13
  Уоллес Стивенс – американский поэт-лирик первой половины XX века. (Примеч. пер.)


[Закрыть],– я двигаю к Морниелу и сообщаю об этом ему. Мы отправляемся в книжный магазин, входим поодиночке. Я завожу разговор о каком-нибудь роскошном издании, которого сейчас нет в продаже и которое я будто бы собираюсь заказать, и, как только мне удастся полностью завладеть вниманием хозяина, Морниел слизывает Стивенса, – само собой разумеется, я клянусь себе, что заплачу сразу, как только поправятся мои обстоятельства.

В таких делах Морниел бесподобен. Ни разу не случилось, чтобы его заподозрили, не говоря уж о том, чтоб поймали с поличным. Естественно, я должен рассчитываться за эти услуги, проделывая то же самое в магазине художественных принадлежностей, чтобы Морниел мог пополнять запасы холста, красок и кистей, но в конечном счете игра стоит свеч. Чего она, правда, не стоит, так это гнетущей скуки, которую я терплю при его рассуждениях, и моих угрызений совести по поводу того, что он-то вовсе и не собирается платить за приобретенные товары. Утешаю себя тем, что сам расплачусь при первой же возможности.

– Вряд ли я настолько уникален, каким себе кажусь, – говорил он в тот день. – Конечно, рождаются и другие с не меньшим потенциальным талантом, чем у меня, но этот талант губят, прежде чем он успеет достигнуть творческой зрелости. Почему? Каким образом?.. Тут следует проанализировать роль, которую общество…

В тот миг когда он дошел до слова «общество», я и увидел впервые эту штуку. Какое-то пурпурное колыхание возникло передо мной на стене, странные мерцающие очертания ящика со странными мерцающими очертаниями человеческой фигуры внутри. Все это было в пяти футах над полом и напоминало разноцветные тепловые волны. Видение тотчас же исчезло.

Но погода была слишком холодной для тепловых волн, а что до оптических иллюзий – я им не подвержен. Возможно, решил я, при мне зарождается новая трещина в стене. По-настоящему помещение не предназначалось для студии, это была обычная квартира без горячей воды и со сквозняками, но кто-то из прежних жильцов разрушил все перегородки и сделал одну длинную комнату. Квартира находилась на верхнем этаже, крыша протекала, и стены были украшены толстыми волнистыми линиями в память о тех потоках, что струились по ним во время дождя.

Но отчего пурпурный цвет? И почему очертания человека внутри ящика? Пожалуй, довольно-таки замысловато для простой трещины. И куда все это делось?

– …в вечном конфликте с индивидуумом, который стремится выразить свою индивидуальность, – закончил мысль Морниел. – Не говоря уж о том…

Послышалась музыкальная фраза – высокие звуки один за другим, почти без перерывов. И затем посреди комнаты – на сей раз футах в двух над полом – опять появились пурпурные линии, такие же трепещущие, светящиеся, а внутри – снова очертания человека.

Морниел скинул ноги с кровати и уставился на это чудо:

– Что за…

Видение опять исчезло.

– Что т-тут происходит? – запинаясь, выдавил он из себя. – Что т-такое?

– Не знаю, – отозвался я. – Но, что бы это ни было, оно постепенно влезает к нам.

Еще раз высокие звуки. Посреди комнаты на полу появился пурпурный ящик. Он делался все темнее, темнее и материальное. Звуки становились все более высокими, они слабели и наконец, когда ящик стал непрозрачным, умолкли совсем.

Дверца ящика открылась. Оттуда шагнул в комнату человек; одежда у него вся была как бы в завитушках.

Он посмотрел сначала на меня, затем на Морниела.

– Морниел Метауэй? – осведомился он.

– Д-да, – сказал Морниел, пятясь к холодильнику.

– Мистер Метауэй, – сказал человек из ящика. – Меня зовут Глеску. Я принес вам привет из 2487 года нашей эры.

Никто из нас не нашелся, что на это ответить. Я поднялся со стула и стал рядом с Морниелом, смутно ощущая необходимость быть поближе к чему-нибудь хорошо знакомому.

Некоторое время все сохраняли исходную позицию. Немая сцена.

«2487-й, – подумал я. – Нашей эры». Ни разу не приходилось мне видеть никого в такой одежде. Более того, я никогда и не воображал никого в такой одежде. Хотя, разыгравшись, моя фантазия способна на самые дикие взлеты. Одеяние не было прозрачным, но и не то чтоб вовсе светонепроницаемым. Переливчатое – вот подходящий термин. Различные цвета и оттенки неутомимо гонялись друг за другом вокруг завитушек. Здесь, видимо, предполагалась некая гармония, но не такого сорта, чтоб мой глаз мог уловить ее и опознать.

Сам прибывший, мистер Глеску, был примерно одного роста со мною и Морниелом и выглядел только чуть постарше нас. Но что-то в нем ощущалось такое – даже не знаю. Назовите это породой, если угодно, подлинным внутренним величием и благородством, которые посрамили бы даже герцога Веллингтонского. Цивилизованность, может быть. То был самый цивилизованный человек из всех, с кем мне до сих пор доводилось встречаться.

Он шагнул вперед.

– Думаю, – произнес он удивительно звучным, богатым обертонами голосом, – что нам следует прибегнуть к свойственной двадцатому столетию церемонии пожатия рук.

Так мы и сделали – осуществили свойственную двадцатому столетию церемонию пожатия рук. Сначала Морниел, потом я, и оба очень робко. Мистер Глеску проделал это с неуклюжестью фермера из Айовы, который впервые в жизни ест китайскими палочками.

Церемония окончилась, гость стоял и широко улыбался нам. Или, вернее, Морниелу.

– Какая минута, не правда ли? – сказал он. – Какая историческая минута!

Морниел испустил глубокий вздох, и я почувствовал, что долгие годы, в течение которых ему то и дело приходилось неожиданно сталкиваться на лестнице с судебными исполнителями, требующими уплаты долгов, не пропали даром. Он быстро приходил в себя, его мозг включался в работу.

– Как вас понимать, когда вы говорите «историческая минута»? – спросил он. – Что в ней такого особенного? Вы что – изобретатель машины времени?

– Я? Изобретатель? – мистер Глеску усмехнулся. – О нет, ни в коем случае. Путешествие по времени было изобретено Антуанеттой Ингеборг в… после вашей эпохи. Вряд ли стоит сейчас говорить об этом, поскольку в моем распоряжении всего полчаса.

– А почему полчаса? – спросил я. Не оттого, что меня это так уж интересовало, а просто вопрос показался уместным.

– Скиндром рассчитан только на этот срок. Скиндром – это… в общем, это устройство, позволяющее мне появляться в вашем периоде. Расход энергии так велик, что путешествия в прошлое осуществляются лишь раз в пятьдесят лет. Правом на проезд награждают, как Гобелем… Надеюсь, я правильно выразился? Гобель, да? Премия, которую присуждали в ваше время.

Меня вдруг осенило.

– Нобель? Может быть, вы говорите о Нобеле? Нобелевская премия?

Он просиял:

– Вот-вот. Таким путешествием награждают выдающихся исследователей-гуманитариев – что-то вроде Нобелевской премии. Единожды в пятьдесят лет человек, которого Совет хранителей избирает как наиболее достойного… В таком духе. До сих пор, конечно, эту возможность всегда предоставляли историкам, и они разменивали ее на осаду Трои, первый атомный взрыв в Лос-Аламосе, открытие Америки и тому подобное. Но на сей раз…