Текст книги "Балдежный критерий (сборник)"

Автор книги: Уильям Тенн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 84 страниц)

Начальник Бюро снова поклонился и пошел к своему столу в дальнем конце комнаты. Луб, Целитель Разума, Ассистент Третьего Помощника Слуги Образования, медленно переходил от кабинки к кабинке, наблюдая за работой, спрашивая, но главным образом присматриваясь к личным качествам техников-психологов.

Он был убежден, что правильно выбранный человек сумеет решить эту проблему. И все дело заключалось лишь в том, чтобы найти такого человека и создать ему все условия. Правильно выбранный человек должен быть достаточно умен и достаточно настойчив, чтобы вести исследование в нужном направлении, но при этом без избытка воображения, чтобы не испугаться отмывшегося ответа.

А когда проблема будет решена… Тогда во время одной короткой встречи со Слугой Всех Луб сумеет установить над Гароммой прямой личный контроль до конца жизни и покончить q долгими терапевтическими сеансами с Моддо, где ему постоянно приходится предлагать и пользоваться иносказаниями, вместо того чтобы отдавать простые, ясные и недвусмысленные приказания. Когда эта проблема будет решена…

Он подошел к последней кабинке. Прыщавый молодой человек, сидевший за простым коричневым столом и изучавший истрепанный, покрытый плесенью том, не слышал, как вошел посторонний. Луб несколько секунд внимательно смотрел на него.

Какую, должно быть, скучную, пресную жизнь ведут техники! Это было видно даже по напряженным чертам их похожих друг на друга лиц. Они выросли в самом жестко организованном всемирном государстве, какое только мог придумать властитель, у них не было ни единой собственной мысли, они даже и не мечтали о какой-либо радости, которая бы официально им не предназначалась.

А между тем этот парень был самым талантливым из всех. Если кто-нибудь в Бюро лечебных исследований и мог разработать такую совершенную технику гипноза, какая требовалась Лубу, так только он. Луб уже долго наблюдал за ним со все возрастающей надеждой.

– Как продвигаются дела, Сидоти?

Сидоти оторвал глаза от книги.

– Закрой дверь, – сказал он.

Луб закрыл дверь.

* * *

Это был день полного контроля…

Сидоти, техник-психолог пятого класса, щелкнул пальцами перед глазами Луба и позволил себе понежиться в лучах абсолютной власти, полной власти, такой власти, о какой ни один человек даже не смел мечтать до сего дня.

Полный контроль. Полный…

Все еще сидя, он опять щелкнул пальцами. Сказал:

– Докладывай.

В глазах Луба появился знакомый остекленевший взгляд. Тело его напряглось. Руки бессильно повисли по бокам. Ровным, бесстрастным голосом Целитель начал отчет.

Великолепно. Слуга Безопасности через несколько часов умрет, и человек, который нравился Сидоти, займет его место. Эксперимент по полному контролю прошел блестяще. Вот, собственно, и все, что за всем этим стояло; попытка выяснить, может ли он, внушив Лубу чувство мести за не существовавшего брата, заставить Целителя действовать на уровне, которого тот всегда старался избегать: принуждать Моддо делать то, в чем Служитель Образования совершенно не был заинтересован. В данном случае – подтолкнуть Гаромму к действиям против Слуги Безопасности в то время, когда Гаромма не переживал никакого душевного кризиса.

Эксперимент полностью удался. Три дня тому назад он толкнул маленькую костяшку домино по имени Луб, и другие маленькие костяшки начали падать одна за другой. Сегодня, когда Слугу Безопасности задушат в собственном кабинете, упадет последняя.

Конечно, была еще одна побочная причина, по которой Сидоти выбрал для эксперимента жизнь Слуги Безопасности. Ему не нравился этот человек. Четыре года назад он видел, как тот на людях пил спиртное. Сидоти казалось, что Слуги Человечества не должны делать таких вещей. Они должны вести чистую, простую, целомудренную жизнь; они должны быть примером для всего остального человечества. Он никогда не видел Помощника Слуги Безопасности, которого приказал Лубу повысить, однако слышал, что этот парень ведет очень правильную жизнь, не позволяя никакой роскоши даже наедине с собой. Сидоти это нравилось. Так оно и должно быть.

Луб закончил свой отчет и стоял, ожидая приказаний. Сидоти подумал, что, наверное, ему следует велеть Целителю отказаться от нехорошей, нескромной идеи напрямую контролировать Гаромму.

Нет, так нельзя: именно эта мысль побуждала Луба ежедневно спускаться в Бюро лечебных исследований, чтобы следить за ходом работ. Хотя было бы достаточно и простого приказа приходить сюда каждый день, все же Сидоти решил, что, пока он не исследует все аспекты своей власти и не научится в полной мере ею пользоваться, будет разумнее не перестраивать первичные личностные механизмы, если они не мешают главному.

Это кое о чем ему напомнило. У Луба была одна страстишка, представлявшая собой чистую трату времени. Теперь, когда Сидоти уверен в абсолютном контроле, настало время от нее избавиться.

– Ты бросишь все эти поиски исторических фактов, – приказал он. – Ты используешь время, которое таким образом освободится, для дальнейшего детального изучения психической слабости Моддо. И для тебя это будет интереснее, чем изучение прошлого. Все.

Техник щелкнул пальцами у лица Луба, чуть подождал, потом щелкнул еще раз.

Целитель Разума глубоко вздохнул, выпрямился и улыбнулся: – Что же, продолжай в том же духе, – благожелательно сказал он.

– Спасибо, сэр. Непременно, – заверил его Сидоти.

Луб открыл дверь кабинки и вышел с важным и безмятежным видом. Сидоти пристально смотрел ему вслед. Ну что за идиотская уверенность у этого человека – будто когда процесс полного контроля путем гипнотического воздействия будет открыт, то его отдадут Лубу!

Сидоти начал нащупывать ответ три года назад. Он немедленно замаскировался, внешне придав своей работе совершенно иное направление. Потом, в совершенстве овладев техникой, он испробовал ее на самом Лубе. Естественно.

Когда Сидоти впервые узнал, как Луб контролирует Моддо, а Моддо – Гаромму, Слугу Всех, то испытал настоящий шок и чуть было не заболел. Однако через некоторое время вполне приспособился к такой ситуации. В конце концов, начиная с первых классов школы, единственной действительностью, которую он и его современники принимали полностью, была действительность власти. Власть в каждом классе, в каждом клубе, в каждой и всякой группе человеческих существ была единственной вещью, за которую стоило бороться. И ты получал должность не только потому, что лучше всего соответствовал ей, но потому, что она давала наибольшие перспективы власти человеку с твоими специфическими интересами и способностями.

Но Сидоти никогда не воображал себе такой власти!.. Ладно, она у него есть. Такова реальность, а реальность следовало уважать превыше всего прочего. Теперь проблема состояла в том, что ему с этой властью делать.

И на этот вопрос ответить было очень тяжело. Ну а пока представлялся восхитительный случай удостовериться, что каждый добросовестно выполняет свою работу, что плохие люди будут наказаны. Он собирался остаться на своей скучной работе до тех пор, пока не настанет подходящее время для повышения. В настоящий момент никакой надобности в высоком звании нет. Если Гаромма в состоянии править в качестве Слуги Всех, то он, Сидоти, в состоянии управлять Гароммой через третьи или четвертые руки в качестве простого техника-психолога пятого класса.

Но куда именно следует направлять Гаромму? Какие важные дела заставить Гаромму совершить?

Зазвенел звонок. Из громкоговорителя, установленного в стене под потолком, раздался голос:

– Внимание! Внимание! Слуга Всех покинет Центр через несколько минут. Сотрудникам выйти в главный коридор, чтобы умолять его продолжать служить на благо человечества. Сотрудникам…

Сидоти присоединился к толпе техников, валившей из огромной лабораторной комнаты. Повсюду из кабинетов выходили люди. Все увеличивающаяся толпа, прибывавшая по эскалаторам и лестницам, подхватила его и вынесла в главный коридор, где охранники Службы Образования оттеснили техников и прижали к стенам.

Сидоти улыбнулся. Если бы они только знали, кого толкают! Своего правителя, который мог казнить любого из них. Единственного человека в мире, который мог сделать все, что пожелает. Все.

В дальнем конце коридора возникло какое-то волнообразное и радостное движение. Люди начали нервно озираться, привставать на носки, чтобы лучше видеть. Даже охранники задышали быстрее.

Приближался Слуга Всех.

Выкрики стали громче, многочисленнее. Стоявшие впереди толкались как безумные. И вдруг Сидоти увидел его!

Руки техника от бессознательного сокращения мускулов вскинулись вверх и в стороны. Что-то огромное и восхитительное, казалось, сдавило ему грудь, и оттуда вырвался крик: «Служи нам, Гаромма! Служи нам! Служи нам! Служи нам!» Его душили вздымающиеся волны любви, такой любви, какой никогда никто раньше не испытывал, любви к Гаромме, любви к родителям Гароммы, любви к детям Гароммы, любви ко всем и ко всему, связанному с Гароммой. Тело Сидоти извивалось, он его почти не чувствовал, сладчайшее пламя лизало ноги и поднималось вверх; он дергался и вертелся, плясал и прыгал, его желудок прилип к диафрагме, словно пытаясь выразить свою преданность. И в этом не было ничего удивительного, если учесть, что такие реакции воспитывались с раннего детства.

– Служи нам, Гаромма! – орал Сидоти, и слюна пузырилась у него в уголках губ. – Служи нам! Служи нам! Служи нам!

Он бросился вперед, между двумя охранниками, и вытянутыми пальцами коснулся шелестящих лохмотьев, когда Слуга Всех проходил мимо. Его рассудок внезапно погрузился в самые сокровенные глубины восторга, и он потерял сознание, все еще бормоча: «Служи нам, о Гаромма».

Когда все кончилось, коллеги-техники отвели Сидоти обратно в Бюро лечебных исследований. Они смотрели на него с благоговением. Не всякому и не каждый день удавалось дотронуться до рубища Гароммы.

Сидоти смог оправиться только через полчаса.

ЭТО БЫЛ ДЕНЬ ПОЛНОГО КОНТРОЛЯ.

Плоскоглазое чудовище

Несколько секунд Клайд Мэншип – который до сих пор был доцентом кафедры сравнительного литературоведения университета Келл – несколько секунд Мэншип героически пытался убедить себя в том, что ему всего-навсего приснился дурной сон. Он зажмурил глаза и с упреком сказал себе, что столь гнусные штуки просто не могут существовать в реальном мире. Ни в коем случае. Определенно, сон.

Он уже наполовину убедил себя, как вдруг чихнул. Чих получился слишком громким и мокрым, чтобы его можно было игнорировать. Во сне так не чихают – если во сне вообще чихают. Он сдался. Придется открыть глаза и посмотреть еще раз. От этой мысли у него свело шею.

Чуть раньше он уснул, перечитывая статью, которую написал в научный журнал. Уснул в собственной кровати и в собственной квартире в Каллахан-Холле – «очаровательное и недорогое жилье для холостых сотрудников факультета, желающих жить на территории кампуса». Проснувшись, Клайд Мэншип ощутил слегка болезненное покалывание во всем теле. Он чувствовал себя так, словно его растянули, невообразимо сильно растянули, а потом отпустили. А затем он вдруг вылетел из кровати через открытое окно, словно быстро исчезающий клуб дыма. Он поднялся прямо в усеянное звездами ночное небо, продолжая растворяться в воздухе, покуда не потерял сознания.

* * *

И оказался на этом невероятном просторе белого стола. Над ним был сводчатый потолок, а в легких клубился сырой воздух, малопригодный для дыхания. С потолка свисало великое множество какого-то, несомненно электронного, оборудования, однако такого сорта, о каком ребята с кафедры физики могли бы только мечтать, если бы грант, только что полученный ими от правительства на военные исследования по радиоактивности, был в миллион раз больше и профессор Боулс, заведующий кафедрой, настоял бы, чтобы каждая деталь была сконструирована совершенно не так, как что-либо ранее известное в электронике.

Оборудование над головой трещало, дребезжало, булькало, скрипело, блестело, мигало и сверкало. Вдруг оно угомонилось, как будто кто-то удовлетворенно повернул выключатель.

Клайд Мэншип сел, чтобы посмотреть, кто же его повернул.

И увидел.

Это было не кто, а, скорее, что. И это было не самое приятное «что». В сущности, ни в одном из этих «что», которых он увидел, быстро оглянувшись вокруг, не было ровным счетом ничего приятного. Поэтому Клайд быстро зажмурился и попытался найти иной духовный выход из создавшейся ситуации.

Но теперь он был вынужден посмотреть еще раз. Может, во второй раз все будет не так скверно.

«Темнее всего перед рассветом, – сказал он себе нарочито обыденным тоном. И невольно добавил: – Кроме тех дней, когда солнечное затмение».

Однако глаза он все-таки открыл, хотя и с опаской, как открывает рот ребенок для второй ложки касторки.

Да, они были такими же, какими ему запомнились. Совершенно ужасными.

По краям стола в нескольких дюймах одна от другой торчали толстые круглые кнопки. И на этих кнопках футах в шести справа от него сидели два существа, похожие на черные кожаные чемоданы. Только вместо ручек или, скажем, ремней они щеголяли изобилием черных щупальцев, многими десятками щупальцев, каждое второе или третье из которых заканчивалось бирюзовым глазом, прикрытым густейшими ресницами, какие Мэншип встречал только в рекламе туши для век.

Непосредственно в чемодан, словно для вящего декоративного эффекта, были вставлены россыпи других, небесно-голубых глаз, но уже без ресниц, множеством сверкающих граней напоминающих огромные самоцветы. На телах кошмарных незнакомцев не было никаких признаков ушей, носов или ртов, зато они были покрыты густой сероватой слизью – та медленно стекала с чемоданов и равномерно шлеп-шлеп-шлепалась на пол.

Слева, примерно в пятнадцати футах, где неправильной формы стол образовывал длинный полуостров, находилось еще одно существо. В щупальцах оно держало пульсирующий шар, на поверхности которого постоянно появлялись и пропадали светящиеся пятна.

Насколько Мэншип мог судить, все наличные глаза троих созданий пристально рассматривали его. Он поежился и попытался свести плечи.

– Итак, профессор, – неожиданно спросил кто-то, – что вы скажете?

– Я бы сказал, что это чертовски неприятное пробуждение, – с раздражением заявил Мэншип. Он хотел было продолжать и развить эту тему, украсив ее деталями, но его остановили два соображения.

Первое: кто задал вопрос? Во всем огромном сыром помещении он не видел ни одного человека – ни одного живого существа, в сущности, – кроме трех чемоданов со щупальцами.

Вторым соображением, остановившим его, было то, что кто-то другой начал отвечать на вопрос, бесцеремонно перебив Мэншипа.

– Что же, совершенно очевидно, – сказала эта личность, – что эксперимент удался. Затраченные средства и долгие годы исследовательской работы полностью оправданы. Вы сами можете убедиться, советник Гломг: односторонняя телепортация теперь уже доказанный факт.

Мэншип определил, что голоса исходят с правой стороны от него. Более широкий из двух чемоданов, – видимо, «профессор», – к которому был обращен вопрос, разговаривал с более узким; тот отвернул большую часть своих глаз на ножках от Мэншипа, сфокусировав их на собеседнике. Только вот откуда, черт возьми, исходили голоса? Изнутри их тел? Нигде не было никакого признака голосового аппарата.

И с какой стати, пронзило мозг Мэншипа, они говорят по-английски?

– Сам вижу, – признал советник Гломг с грубоватой честностью, которая так ему шла. – Правильно, это доказанный факт, профессор Лирлд. Однако что же именно доказано?

Лирлд поднял тридцать или сорок щупальцев; зачарованно наблюдавший Мэншип догадался, что это означало энергичное и нетерпеливое пожимание плечами.

– Осуществлена телепортация живого организма с астрономического объекта 649-301-3 без помощи передающего аппарата на планете его происхождения.

Советник снова перевел глаза на Мэншипа.

– Вы называете это живым? – с сомнением осведомился он.

– Ах, перестаньте, советник! – запротестовал профессор Лирлд. – Давайте отбросим всякий флефноморфизм. Оно явно способно ощущать, явно способно передвигаться, до известной степени…

Ладно. Оно живое. Готов признать. Но разве оно чувствует? Мне отсюда кажется, что оно даже не пмбффает. А эти жуткие одинокие глаза! Их всего два, и они такие плоские! А сухая кожа без всяких следов слизи?.. Я мог бы признать…

– Ты бы лучше на себя посмотрел, тоже не ахти какой красавец, знаешь ли, – не утерпев, возмущенно бросил ему глубоко уязвленный Мэншип.

– В своей оценке чуждых форм жизни я придерживаюсь принципов флефноморфизма, – продолжал тот, как будто Мэншип ничего не говорил, – Да, я флефноб и горжусь этим. В конце концов, профессор Лирлд, я видел других совершенно невозможных существ с соседних планет, которых привозили сюда мой сын и прочие исследователи. Самые странные из них, самые примитивные, по крайней мере, способны пмбффать! А Это… эта вещь… Ни малейшего, ни ничтожнейшего следа пмбффа я в нем не вижу! Оно жуткое, вот именно – жуткое!

– Отнюдь нет, – запротестовал Лирлд, – всего лишь научная аномалия. Возможно, в окраинных областях Галактики, где часто встречаются животные подобного рода, условия таковы, что пмбффанье необязательно. Подробное исследование очень скоро многое нам объяснит. А пока мы доказали, что жизнь существует не только в заполненном светилами центре Галактики, но и в других областях. И когда настанет время исследовательских полетов к тем мирам, то отважные путешественники, вроде вашего сына, полетят, вооруженные знаниями. Они будут иметь представление, с чем могут столкнуться.

– Эй, послушайте! – в отчаянии закричал Мэншип. – Вы меня слышите или нет?

– Можете отключить энергию, Срин, – отозвался профессор Лирлд. – Нечего ее расходовать впустую. Я считаю, что у нас достаточно этого существа. Если еще какая-то его часть должна материализоваться, то она будет перенесена остаточным лучом.

Флефноб слева от Мэншипа быстро повернул шар, который держал в щупальцах. Низкий шум, наполнявший помещение и почти незаметный раньше, смолк. Срин внимательно уставился на пятна света на поверхности своего инструмента, и Мэншип вдруг догадался, что это – показания приборов. Да, именно показания приборов. «Ну а откуда мне это стало известно?» – с удивлением подумал он.

Разумеется. Существовал лишь один ответ. Если они не слышали его, как бы громко он ни кричал, если они даже не догадывались, что он кричал, и если в то же время они с невероятной легкостью говорили на его родном языке, значит, они были телепатами. Без ушей и ртов.

Мэншип внимательно слушал, как Срин о чем-то спрашивал своего начальника. Казалось, в ушах у него звучали слова, английские слова, которые произносились ясным, отчетливым голосом. Но при этом что-то было не совсем так. Чего-то не хватало: недоставало жизненности, которой настоящие овощи отличаются от искусственных овощных приправ. Кроме того, за словами Срина слышался какой-то невнятный фон из других слов, беспорядочных обрывков предложений; те иногда становились достаточно «слышными», чтобы уяснить предмет, о котором не упоминалось в «разговоре». Именно так Мэншип догадался, что мерцающие пятна света на шаре были показаниями приборов.

А когда странные существа упоминали то, для чего вообще не существовало эквивалента в английском языке, мозг подсовывал ему бессмысленный слог.

Пока все хорошо. Его выдернул из теплой постели в Каллахан-Холле какой-то телепатический чемодан по имени Лирлд или что-то вроде этого, оснащенный множеством глаз и щупальцев. Его засосало на какую-то планету в совершенно другой системе около центра Галактики, причем одетого только в яблочно-зеленую пижаму.

Он находился в мире телепатов, которые совсем не слышали его, но которых сам он легко мог подслушивать, потому что его мозг, по всей видимости, представлял собой достаточно чувствительную антенну. Вскоре ему предстояло подвергнуться «подробному исследованию» – перспектива отнюдь не радостная, тем более что на него, кажется, смотрели как на экзотическое лабораторное животное. И наконец, о нем были весьма невысокого мнения – главным образом потому, что он совсем не мог пмбффать.

Подведя итог, Клайд Мэншип решил, что, пожалуй, пора дать почувствовать свое присутствие. Дать им понять, что он определенно не какая-нибудь низшая форма жизни, а, так сказать, один из них. Что он и сам член клуба «Разум выше материи» и происходит от длинной череды обладателей высокого коэффициента интеллектуального развития.

Вот только как им дать понять?

Ему смутно припомнились приключенческие романы, которые он читал мальчишкой. Исследователи высаживаются на незнакомом острове. Аборигены, вооруженные острыми копьями, дубинками и небольшими булыжниками, выскакивают из джунглей, чтобы встретить незваных гостей, и радостно гикают, предвкушая нанесение тяжких увечий. Исследователи, слегка струхнув, поскольку не знают языка как раз этого острова, должны действовать быстро. Естественно, они прибегают к… они прибегают к… универсальному языку жестов! Универсальному!

Все еще сидя, Клайд Мэншип поднял обе руки прямо над головой.

– Моя друг, – промолвил он. – Моя приходить с миром.

Мэншип не предполагал, что завяжется диалог, но надеялся, что произнесение этих слов поможет ему психологически и добавит его жестам искренности.

– Можете также выключить записывающую аппаратуру, – давал указания ассистенту профессор Лирлд. – С этого момента все будет фиксироваться в двойной памяти.

Срин снова повертел свой шар.

– Вам не кажется, что нужно уменьшить сырость, сэр? Сухость кожи этого существа, похоже, говорит в пользу климата пустыни.

– Вовсе нет. Я сильно подозреваю, что это одна из тех примитивных форм, которые способны существовать в самых разных окружающих средах. Данный экземпляр, очевидно, отлично себя чувствует. Говорю вам, Срин, до сего момента мы можем быть вполне удовлетворены результатами эксперимента.

– Моя друг! – продолжал отчаянно выкрикивать Мэншип, поднимая и опуская руки. – Моя разумное существо! Моя иметь КИ 140 по шкале Векслера – Бельвю!

– Вы можете быть удовлетворены, – говорил Гломг, в то время как Лирлд слегка подпрыгнул и поплыл вверх, словно огромный одуванчик, к мешанине аппаратуры, – но только не я. Мне все это дело совершенно не нравится.

– Моя друг и разумное суще… – начал Мэншип. И опять чихнул. – Будь проклята эта сырость, – угрюмо пробормотал он.

– Что такое? – строго спросил Гломг.

– Ничего особенного, советник, – успокоил его Срин. – Подопытное существо делало так и раньше. Скорее всего мы наблюдаем периодически происходящую биологическую реакцию низшего порядка, возможно, примитивный метод поглощения глрнка. Совершенно исключено, что это может быть способом общения.

– Я и не думал об общении, – раздраженно заметил Гломг. – Я подумал, что подобные действия, возможно, предшествуют всплеску агрессивности.

Профессор спланировал на стол, притащив с собой спутанный клубок разноцветных проводов.

– Вряд ли. С помощью чего такое существо может проявить агрессивность? Боюсь, что вы уж слишком далеко заходите в своем недоверии к неизвестному, советник Гломг!

Мэншип скрестил руки на груди и погрузился в беспомощное молчание. Было ясно, что добиться понимания удастся лишь через телепатию. А как начать передавать мысли телепатически? Что для этого надо делать?

Если бы только его диссертация была по биологии или физиологии, а не на тему «Употребляемость видовременных форм глаголов в первых трех книгах "Илиады"». Ну да ладно. До дома путь неблизкий. Надо пробовать.

Он закрыл глаза, предварительно удостоверившись, что профессор Лирлд не собирается приближаться к нему с каким-нибудь оборудованием. Затем наморщил лоб и наклонился вперед, пытаясь как можно сильнее сосредоточиться.

«Проверка, – подумал Мэншип изо всех сил, – проверка, проверка. Раз, два, три, четыре – проверка, проверка. Вы меня слышите?»

– Просто мне это не нравится, – снова заявил Гломг. – Мне не нравится то, чем мы здесь занимаемся. Назовите это предчувствием, назовите как угодно, но мне кажется, что мы вторгаемся в бесконечность, а нам не следует этого делать.

«Проверяю. – Мэншип неистово формировал мысленные образы. – У Мэри был ягненочек. Проверка, проверка. Я инопланетное существо, и я пытаюсь вступить с вами в контакт. Говорите, пожалуйста».

– Позвольте, советник, – раздраженно возразил Лирлд. – Давайте оставим схоластику. Мы проводим научный эксперимент.

– Вот и прекрасно. Но я считаю, что существуют тайны, над которыми флефнобы никогда не должны пытаться приподнять завесу. Чудовище, выглядящее так жутко – кожа без слизи, всего два глаза и оба плоские, не может или не хочет пмбффать, почти полностью отсутствуют щупальца, – чудовище такого сорта нужно оставить в покое на его адской планете. Есть границы и для науки, мой ученый друг, – по крайней мере должны быть. Никому не дано познать непознаваемое!

«Вы меня слышите? – взмолился Мэншип, – Инопланетное существо – Срину, Лирлду и Гломгу: произвожу попытку телепатического общения. Пожалуйста, ответьте кто-нибудь. Кто угодно. – Он чуть помолчал и добавил: – Конец связи».

– Я не признаю таких ограничений, советник. Моя любознательность велика, как сама Вселенная.

– Охотно верю, – зловеще парировал Гломг, – Однако и в Тизе и в Тетзбах сокрыто больше, чем снится нашей мудрости, профессор.

– Моя мудрость… – начал было Лирлд, но, перебив сам себя, объявил: – А вот и ваш сын. Почему бы не спросить у него? Если бы он не был вооружен результатами научных исследований, которые такие люди, как вы, раз за разом хотели приостановить, было бы невозможно ни одно из его героических достижений в области межпланетных открытий.

Потерпевший сокрушительное поражение, но еще не утративший любопытства, Мэншип открыл глаза и увидел, как на стол планирует какой-то поразительно узкий черный чемодан, весь опутанный похожими на спагетти щупальцами.

– Что это? – осведомился вновь прибывший, раскинув над головой Мэншипа гроздь сверхволосатых глазоножек, – Похоже на йурда с запущенной формой хипплестатча. – Он помолчал и добавил: – Прогрессирующего хипплестатча. – Перед вами существо с астрономического объекта 649-301-3, которое мне только что удалось телепортировать на нашу планету, – с гордостью сообщил Лирлд. – Примите во внимание, Рабд, – без передающего устройства на другом конце! Признаюсь, пока не ясно, почему никогда раньше эксперимент не удавался, а сейчас вдруг получилось, но это тема для дальнейших исследований. Превосходный экземпляр, Рабд! И насколько мы можем судить, в отличном состоянии. Срин, теперь можете убрать его.

– Ой, не надо, Срин, – начал было причитать Мэншип, но с потолка упал огромный треугольник из какого-то мягкого материала и накрыл его. В ту же секунду поверхность стола как будто провалилась, суетливый индивид, которого Мэншип принимал за ассистента, собрал под ним концы треугольника и со щелчком скрепил их. Мэншип даже рукой шевельнуть не успел, а крышка стола вновь встала на прежнее место, пребольно ударив его.

И ваг он сидел, тщательно упакованный, как подарок ко дню рождения. В целом положение не улучшилось, решил Мэншип. С другой стороны, они вроде бы не собирались пока ставить его на лабораторную полку рядом с пыльными банками с заспиртованными флефнобскими эмбрионами.

Тот факт, что он был первым человеком в истории, вступившим в контакт с внеземной расой, почему-то ни капельки не радовал Клайда Мэншипа.

Во-первых, размышлял он, контакт был какой-то неполноценный – больше похожий на знакомство необычно окрашенного мотылька с банкой энтомолога, нежели на торжественную встречу гордых представителей двух разных цивилизаций.

Во-вторых, что гораздо важнее, такого рода рукопожатие в космосе скорее могло порадовать астронома, социолога или даже физика, чем доцента кафедры сравнительного литературоведения.

Мэншип много раз в своей жизни мечтал о чем-то. Но он мечтал, например, о том, что присутствует на премьере «Макбета» и видит, как разгоряченный Шекспир умоляет Бэрбейд-жа не выкрикивать монолог «Завтра, завтра, завтра» в последнем акте: «Ради Бога, Дик, пойми – у тебя только что умерла жена, ты сам вот-вот потеряешь королевство и собственную жизнь. Не надо орать, как Мег в "Русалке", когда она требует дюжину эля. Философичнее, Дик, вот в чем идея, медленно, печально и философично. И как бы слегка недоумевая».

Или он воображал, как сидит среди толпы людей году эдак в 700-м до новой эры и вдруг встает слепой поэт и впервые произносит: «Гнев нам, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

Или будто бы он гостит в Ясной Поляне, и Толстой с отсутствующим взглядом входит из сада в дом и бормочет: «Вот только что пришла в голову мысль написать рассказик о вторжении Наполеона в Россию. А какое название! "Война и мир". Ничего претенциозного, ничего заумного. Очень просто – "Война и мир". Они там в Петербурге со стульев попадают. Точно вам говорю. Разумеется, сейчас это всего лишь коротенький рассказик, но я, вероятно, придумаю несколько эпизодов, чтобы расширить произведение».

А путешествия на Луну и другие планеты Солнечной системы, не говоря уже о центре Галактики, – да еще в одной пижаме? Нет уж, увольте, от такого блюда у Клайда Мэншипа слюнки явно не текли. Если уж на то пошло, в своих мечтах он не забирался дальше, чем, скажем, на поднебесный балкон Виктора Гюго в Сен-Жермен де Прэ или на греческие острова, где пылкая Сапфо влюблялась и под настроение время от времени пела.

Вот профессор Боулс или кто-то еще из этих заносчивых мальчишек с кафедры физики – чего бы они только не дали, чтобы оказаться на его месте! Стать объектом настоящего эксперимента, который не укладывается ни в одну земную теорию, познакомиться с фантастическими технологиями, – вероятно, они бы сочли, что в обмен на все это было бы выгодно и даже почетно подвергнуться вивисекции, которая, по мрачному убеждению Мэншипа, завершит сегодняшний праздник. Кафедра физики…

Мэншип вдруг припомнил замысловатую вышку, усеянную серыми изоляторами; кафедра физики воздвигала ее на поле Мэрфи. Из окна комнаты в Каллахан-Холле он собственными глазами наблюдал, как растет субсидируемый правительством проект по изучению радиации.

Не далее как вчера вечером, когда вышка достигла уровня его окон, Мэншип подумал, что она скорее похожа на средневековую осадную машину, предназначенную сокрушать стены крепостей, чем на современное устройство связи.

Но когда Лирлд упомянул, что односторонняя телепортация никогда раньше не удавалась, Мэншип подумал, а не является ли эта недостроенная башня, заглядывающая обрывками электронной мешанины к нему в окно, причиной того кошмарного пюре, в котором он теперь увяз.