Текст книги "Брекен и Ребекка (ЛП)"

Автор книги: Уильям Хорвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Глава пятая

Забрезжил новый день, и с его приходом для Брекена впервые в жизни настал длительный период умиротворения. Дни и ночи неспешно сменяли друг друга, апрель кончился, наступил май, полный солнечного света, тепла и звонких птичьих песен, и так прошел целый кротовий год.

Мало-помалу, неукоснительно следуя вместе с остальными наставлениям Медлара, Брекен обрел способность сохранять хладнокровие перед лицом физической опасности. При взгляде на Медлара – в этом он был схож с Халвером – возникало ощущение, будто течение времени прекращается, когда он замирает на месте, и в этой обстановке лучезарного покоя Медлар делился своей мудростью с другими.

Знания, обретенные каждым из них, были разными, и они далеко не сразу осознали, что все это время Медлар чему-то их учил. Он заставлял их выполнять какие-то странные упражнения. Босвеллу, например, пришлось много дней подряд атаковать стену, двигаясь в замедленном ритме. Брекену Медлар велел усесться напротив Маллиона и угадать, о чем тот думает и питает ли он к нему симпатию. Помимо этого он заставлял их сидеть неподвижно, ничего не делая.

– В такие моменты удается взглянуть в лицо своему первейшему, а может, и единственному, противнику – самому себе, – говорил он.

Только поразительное проявление его уникальных бойцовских навыков в стычке со Стоункропом и его убежденность в правомерности своих действий не позволили троим его ученикам взбунтоваться и прекратить занятия, казавшиеся абсолютно бессмысленными.

Как сказал однажды вечером Стоункроп, успевший проникнуться уважением к Брекену:

– Я шел сюда затем, чтобы обучиться боевому искусству, а не для того, чтобы просиживать день за днем, пытаясь ни о чем не думать.

Впрочем, такого, чтобы всем троим сразу захотелось бросить занятия, не случалось, непременно находился хоть один, кому казалось, будто он вот-вот постигнет что-то очень важное, хоть и затруднился бы объяснить, что именно.

На самом деле Медлар сразу понял, что каждый из троих кротов, столь неожиданно оказавшихся в одном и том же месте, наделен способностями, не получившими развития у других. К примеру, ему не доводилось встречать кротов, обладавших такими физическими данными, как у Стоункропа, но беда его заключалась в отсутствии душевного равновесия, мысль о смерти брата часто повергала его в неконтролируемую злобу. Понимая, что он не сможет стать по-настоящему хорошим бойцом, пока не примирится с самим собой, Медлар заставлял его подолгу сидеть неподвижно, чтобы снедавшие его гнев и горе отступили и постепенно угасли.

Босвелл по сравнению со всеми кротами, когда-либо встречавшимися Медлару, отличался самым острым умом и самыми большими познаниями. Разговоры с ним Медлар находил для себя очень поучительными, Брекен всегда прислушивался к ним, а Маллиону и Стоункропу они казались смертельно скучными.

При этом Медлар понимал, насколько трудно Босвеллу поверить в возможности своего тела, когда речь идет о боях, где, казалось бы, все зависит от физических данных, – подобная неуверенность естественна для калеки. Но Медлар, который провел много лет, обучая других боевому искусству, твердо знал: кроты зачастую недооценивают свои способности лишь потому, что свыклись с мнением окружающих на свой счет и перестали доверять собственной интуиции.

Из всех троих Брекен вызвал у Медлара наибольший интерес. С первого взгляда Медлар понял, что перед ним крот, наделенный богатейшими данными, как физическими, так и умственными. Лишь со временем Медлар догадался о том, что у Брекена не было возможности осознать собственные силы, поскольку он долгие годы провел в изгнании, живя наедине с самим собой и постоянно подвергаясь опасности. Брекен походил на изголодавшегося крота, которому отсутствие обоняния не позволяет заметить, что вокруг него полным-полно еды. Задача Медлара состояла в том, чтобы раскрыть Брекену глаза на навыки, которыми он овладел, сам того не замечая, и в первую очередь на его способность подолгу существовать в одиночку, полагаясь лишь на самого себя.

Искусство Медлара заключалось не только в умении указать каждому из троих кротов на присущие ему качества, но и в том, чтобы заставить учеников утвердиться в сознании своих талантов, ведь без этого любые усилия оказались бы тщетными. Он часто говорил:

– Можно долго уверять крота в том, что он сильный, но он останется слабым, даже если поверит твоим словам. Но стоит ему однажды утвердиться в сознании своей мощи после того, как он испытает ее, и силы уже никогда не покинут его.

Поэтому он помог Стоункропу найти точку опоры, па которой зиждется душевное равновесие, благодаря ему Босвелл сумел оценить свои способности, а Брекен – независимость и стойкость собственной натуры.

На протяжении месяцев отношение Брекена – а также Босвелла, Маллиона и Стоункропа – к Медлару постоянно менялось. На смену изначальному трепету пришло раздражение, вызванное необходимостью проделывать бессмысленные на первый взгляд упражнения. Когда Брекен обнаружил, что может справляться со сложными задачами, он начал слепо доверять Медлару. Затем ему показалось, будто все это легко и просто, и он преисполнился самодовольства и наглости. Но время все шло, и в душе его возникло благоговение, когда он понял, что Медлар исподволь помогает ему проникнуть в суть явлений, о которых он прежде не мог и помыслить. Ярким примером тому явилось изречение Медлара о том, что великие воины испытывают любовь к противнику.

Истинность его слов открылась Брекену в тот день, когда он участвовал в учебной схватке со Стоункропом. К этому времени между ними уже возникли тесные дружеские отношения, и ни один из них не желал причинить другому зла. Брекен перестал бояться Стоункропа, обнаружив, что обладает большим проворством, хоть и уступает ему в размерах, и может обратить превосходство Стоункропа в силе себе на пользу, например, чтобы увеличить мощь собственного удара. После того как они провели ряд выпадов, Медлар вдруг крикнул:

– Хорошо! Теперь переходите к настоящему бою, не на жизнь, а на смерть.

Их вера в Медлара была так велика, что после краткого колебания оба подчинились, и борьба пошла всерьез. Движения их стали более плавными и мощными, и тогда Брекен с удивлением понял, что его действия, направленные против Стоункропа, переросли в нечто вроде ритуального танца, в котором участвуют они оба, а затем ему на мгновение показалось, будто он уже не он сам, а Стоункроп, и, когда тот сделал выпад, Брекену с легкостью удалось его парировать, как если бы он выполнял его сам.

– Стоп! – крикнул Медлар.

Схватка закончилась, и сердце каждого из бойцов, между которыми возникло чувство единения, или «любви», как называл его Медлар, сжалось от странного ощущения потери. В ходе этого боя ни один из них не пострадал.

Этот случай помог Брекену понять и то, что бой между кротами в сущности представляет собой духовное противостояние, а не физическое. Само понятие духа было ему внове, и он сумел его постигнуть, лишь оказавшись перед необходимостью проникнуть в духовную сущность окружавших его кротов. Так, например, Маллион по духу являлся существом дружелюбным и мягким, в нем отсутствовала склонность к агрессии. Когда Брекен ощутил это, он понял, почему Медлар сразу же решил, что Маллиону не дано стать бойцом.

– Впрочем, это его истинная сущность, – сказал Медлар, – а значит, он наделен силой духа, хоть он и не боец по своей природе. Если ты сумеешь заручиться его приверженностью, силы твои умножатся многократно.

Брекен обнаружил, что Стоункроп обладает мощным боевым духом, но ему недостает гибкости, а потому, как выразился Медлар, можно без труда найти его уязвимое место. Брекену удалось понять, что это значит, когда он представил себе Стоункропа как нечто вроде скопления туннелей и нор примерно такого, как в Бэрроу-Вэйле, пробираясь по которым нужно лишь сохранять хладнокровие и уверенность в себе, и тогда ты непременно найдешь дорогу. После этого Брекен перестал бояться Стоункропа, а Стоункроп проникся к Брекену еще большим уважением.

Вместе с осознанием глубинной природы боевых действий к Брекену пришло и понимание других моментов в учении Медлара. Например, Медлар утверждал, что просто ударить противника лапой невозможно, настоящий боец вкладывает в удар всю мощь своего тела, а значит, как настаивал Медлар, и духа.

– Если ты сумеешь понять это, Брекен, ты увидишь, сколь велика присущая тебе сила. Многим кротам кажется, будто для достижения успеха достаточно лишь увеличить физическую мощь удара, но старый крот вроде меня может лишь легонько притронуться к противнику, и эффект окажется куда более действенным, потому что я вкладываю в каждое движение всю силу духа, а они полагаются только на мускулы. – Словно чтобы наглядно проиллюстрировать свои слова, Медлар прикоснулся к плечу Брекена, и тот тут же покатился по земле.

Иногда Брекену внезапно открывалось нечто новое – его как будто озаряло солнечным лучом, вдруг хлынувшим в просвет меж деревьями, – и зачастую такое происходило, когда он наблюдал за тем, как Медлар занимается с другими. Однажды во время тренировочного боя с Босвеллом Медлар вдруг зевнул и прилег. Босвелл невольно последовал его примеру, думая, что Медлар решил отдохнуть. Но стоило лишь Босвеллу расслабиться, как Медлар со всей яростью обрушился на него. Застигнутый врасплох Босвелл не знал, как отбиться.

– Слабый духом всегда следует за сильным, во всем ему подражая, – объяснил Медлар. – Стоит тебе напрячься, и он тоже сделает усилие над собой, но если ты расслабишься, он сделает то же самое, как случилось сейчас с Босвеллом. В ходе боя нужно добиться духовного превосходства над противником, а потом расслабиться – он последует твоему примеру, и вот тогда ты сможешь окончательно с ним расправиться, ты видел, насколько бессилен оказался Босвелл. Учитесь распознавать состояние духа противника. Сделать это будет легче, если ты вынудишь его нанести удар первым. Не случайно в схватках между знаменитыми бойцами проигрывает тот, кто нападает первым. Это свидетельствует о слабости духа.

– Но тогда получается, что по-настоящему великим бойцам вообще нет нужды наносить удары, – с сомнением в голосе сказал Брекен.

– Совершенно верно, – ответил Медлар.

Однажды Медлар предложил Стоункропу убить его. Стоункроп решил, что это шутка или какая-то западня, и отчасти оказался прав, хотя западня эта оказалась совсем другого рода, чем он ожидал. Видя, что Стоункроп колеблется, Медлар рассердился (или притворился сердитым, с ним никогда нельзя было знать наверняка) и принялся яростно нападать на Стоункропа, который в свою очередь тоже разозлился. Посреди схватки Медлар вдруг перестал защищаться, повторил: «Убей меня, Стоункроп» – и преспокойно застыл в ожидании. Все затихли, и на мгновение, показавшееся вечностью, Стоункроп замер, занеся когтистые лапы над головой Медлара. Затем он опустил лапы, вздохнул и сказал:

– Ты хочешь умереть!

Медлар рассмеялся и ответил:

– Возможно, но попробуй вдуматься в то, что открылось тебе сейчас. Видишь ли, я уже не боюсь смерти, и того, кто сталкивается с подобным отношением в противнике, охватывает ужас. Крот, сумевший преодолеть страх перед смертью, обладает несокрушимой мощью, ведь его противник неминуемо оказывается лицом к лицу со своими собственными страхами. Понять это и ощутить крайне трудно. Когда ты поймешь, что между жизнью и смертью нет разницы, что ты уже мертв, ты почувствуешь, что стал живей, чем когда-либо прежде, и, может быть, сумеешь смириться с задачей, возложенной на тебя Камнем. Когда это произойдет, ты станешь воином.

Все это показалось Брекену недоступным для понимания, но, выполняя упражнения, предложенные ему Медларом, он сумел почувствовать истинность этих идей и проникнуть в их суть интуитивно, а не с помощью разума. Беседуя на эти темы с Босвеллом, он обнаружил, что Босвеллу куда легче понять что-нибудь, чем почувствовать, но они не смогли решить, что лучше, а что хуже.

Время шло, настал июнь, и травы на лугу над Нунхэмской системой становились все пышней и зеленей. На смену цветам, появившимся ранней весной, пришли новые: белый и красный клевер, мохнатая розовая смолка. У реки, куда порой в минуту отдыха забредали кроты, зацвели тысячелистник и дрема. Река плавно струила воды, а у берегов, где колыхались тени высоких камышей, рогоза и желтого касатика, то возникали, то исчезали небольшие завихрения. Иногда на поверхность в погоне за добычей выныривали голавли или плотвички, оставляя за собой разбегающиеся по воде круги.

Неожиданно для себя Брекен затосковал по Данктонскому Лесу: по шороху листвы, раскачивающейся где-то высоко над головой, по щебету птиц – дроздов, пищух и зябликов, – порхавших среди ветвей, чьи песни на рассвете звучали ясней и звонче, чем пение здешних птиц, обитавших среди открытой местности. Он заскучал по букам, по запаху туннелей, проложенных в лесной земле, и лиственному перегною, где куда больше насекомых и личинок, чем в зеленой траве.

Он затосковал по данктонскому говору, по Ру. Но сильней всего по какой-то необъяснимой причине он тосковал по Ребекке. Чем больше времени он проводил по настоянию Медлара в покое, стараясь ни о чем не думать, чем глубже ему удавалось проникнуть в глубины духа, как своего, так и окружавших его кротов, чем смелей становился его взгляд, обращенный к миру, благодаря успехам в обучении боевому искусству… тем сильней он тосковал по Ребекке.

Выпадали дни, когда мысли о ней не давали ему покоя, и тогда он начинал вспоминать. Он вспоминал, как бежал следом за Ребеккой через Грот Корней, расположенный под Камнем. Ему казалось, будто он вновь ощущал прикосновение ее лапы к своему плечу, а в его ушах снова звучал ее голос, мягкий, но более звонкий, чем пение любой из птиц: «Мой ненаглядный. Мой любимый». Да, это правда, она произнесла тогда эти слова. «Любовь моя, моя Ребекка». И камень, скрытый под Камнем, который мерцал во тьме, и они стояли там в лучах его света! Заветный Камень! Тогда он притронулся к нему, и линии рисунка навсегда запечатлелись у него на лапе, он может начертить его на земле и смотреть на него в восхищении, думая о ней. Она погладила его, и он тоже прикоснулся к ней, он помнит, это правда, любимая моя, Ребекка.

Ему не становилось легче ни от воспоминаний о Данктоне, ни от попыток рассказать о Ребекке. Однажды Брекену показалось совершенно необходимым поведать Стоункропу о Кеане. Он выложил ему все, ничего не скрывая, и вконец обессилел, когда дошел до конца этой ужасной истории, полной любви и боли. Затем он повторил то, что уже говорил раньше о Ребекке, и Стоункроп кивнул, ведь он сам ее видел. Стоункроп не смог ничего ему ответить, он лишь поник в печали, но по его взгляду можно было догадаться о нахлынувшем на него горе, смешанном с гневом и отвращением, которое вызывало у него воспоминание о запахе Мандрейка, оставшемся в норе у кромки леса, навсегда врезавшемся ему в память.

Нет, слова не помогали. Брекен попытался рассказать Босвеллу о камне, скрытом в центре Древней Системы, но стоило ему дойти до описания Грота Эха, как у него словно отнялся язык, и ему пришлось солгать:

– Нет, нет, пробраться дальше мне не удалось, это невозможно.

Оказалось, что легче сказать неправду, чем предать память о мерцающем камне, возле которого они с Ребеккой… что же они делали? Они там были – вот самое удачное слово, которое он сумел подобрать. Брекену захотелось покинуть Нунхэм.

Такое же желание возникло и у Стоункропа, и у Маллиона, а Босвелл положился во всем на Брекена, чьи речи порой казались путаными и сбивчивыми, но чьей интуиции он полностью доверял и всегда готов был следовать за ним, ведь действия Брекена словно были продиктованы самим Камнем. Медлар не стал возражать. Он понял раньше, чем любой из них, что миссия его завершена, всему остальному придется научиться самим. К тому же Медлару тоже предстояло многое познать, а значит, настала пора отправиться в путь.

На исходе первой недели июня Медлар сказал:

– Вы увидите, что научиться можно многому и что все премудрости заключены в вашем сердце. Пожалуй, я открою вам один секрет! – Медлар говорил весело, радуясь тому, что выполнил возложенную на него задачу. Июнь – самое подходящее время для путешествий, и ему не терпелось отправиться в Аффингтон, куда, он теперь понял, и влекла его судьба. – На самом деле учиться ничему не нужно, – продолжил Медлар. – Вы и так все знаете, каждый из вас. Все знания хранятся здесь! – И он указал себе на грудь, беззаботно посмеиваясь, как будто на самом деле все очень просто и беспокоиться о чем-либо бессмысленно. – Что касается боевого искусства – вы поймете, что овладели им до конца, когда увидите, что вам нет нужды вступать в бой. Это простой факт, а не какая-нибудь тайна. Искусному бойцу не приходится и когтем пошевельнуть, чтобы сразить противника. Он действует, лишь когда возникает необходимость преподать наглядный урок! – Медлар взглянул на Стоункропа и, вспомнив об их самой первой встрече, снова рассмеялся. – Мы живем в необычные времена, поэтому я отправляюсь в Аффингтон. Я доберусь до него, если на то будет воля Камня. Запомните: у каждого из вас достаточно сил, чтобы стать воином.

Они распрощались ночью возле Нунхэмского Камня. Медлар сказал напутственное слово, обращаясь к каждому по очереди, в том числе и к Маллиону, которого особенно полюбил, а затем прочел молитву, обращенную к Камню. Босвелл тоже прочел молитву и благословил Медлара на дальний путь. А когда Медлар ушел, он еще раз повторил эти слова, чтобы их сила послужила защитой старому Медлару, сумевшему пробудить столь многое в их душах.

В июньском небе сияла луна, приближалось полнолуние.

– Мы отправимся в путь все вместе, – сказал Брекен с убежденностью, перед которой склонились все остальные, даже Стоункроп. – Мы пойдем прямиком к Данктонскому Камню. Вы только посмотрите на луну! Вы знаете, что это означает? Вот-вот настанет Середина Лета! А я поклялся, что приду в этот день к Камню и произнесу слова Летнего ритуала.

– Нам придется поспешить, чтобы успеть вовремя, – сказал Стоункроп.

– Успеем! – ответил Брекен.

Остальные кроты двинулись в путь, а он ненадолго задержался, чтобы побыть в одиночестве у Нунхэмского Камня. Он повернулся лицом к Данктону, чье притяжение постоянно ощущал, зная, что оно будет становиться все сильней по мере приближения полнолуния и дня Летнего Солнцестояния. Он еще раз посмотрел на луну, а затем обратил взгляд в ту сторону, где находился Данктонский Лес, и ему вспомнился иной свет, белый, мерцающий. Брекен прошептал: «Ребекка, Ребекка», и в ночной тишине послышался его смех.

Глава шестая

Крайне редко случалось так, чтобы с приходом весны настроение кротов ухудшалось, но именно так и произошло, когда Рун закрепился у власти в Данктонском Лесу. Под его тяжким гнетом в пределах системы и вправду начали вершиться темные дела, о которых всегда со страхом подозревали луговые кроты: она стала местом, окутанным туманом злых чар, творимых теми, чье сознание блуждает во мраке, чья улыбка, подобно шуму крыльев выискивающей добычу совы, сулит недоброе.

Изначально Руну удалось прийти к власти, опираясь на поддержку боевиков, приверженностью которых он сумел заручиться при Мандрейке. Теперь они с готовностью выполняли каждое его поручение, он мог призвать их в любой момент и приказать им что угодно.

Но он прекрасно понимал, что те же самые боевики, благодаря которым он добился власти, могут – по крайней мере гипотетически – свергнуть его. Поэтому, став правителем Данктонской системы, Рун постарался, с одной стороны, снискать признательность боевиков, предоставляя им всяческие привилегии при выборе территории и самок во время брачного сезона, а с другой стороны, принял меры к тому, чтобы внушить им страх, подвергая жестоким наказаниям тех, кто нарушил какое-то из правил, которые он то вводил, то отменял. Рун помнил, как все кроты боялись Мандрейка, потому что тот мог внезапно накинуться и убить или покалечить любого у всех на глазах.

Но методы Руна оказались более изощренными и, пожалуй, более эффективными. Выбрав наугад одного из боевиков, он предъявлял ему обвинение в том, что раньше вовсе не считалось преступлением и уже на следующий день могло снова рассматриваться как вполне правомерное действие. Например, кто-то из боевиков погорячился и убил соперника в борьбе за самку – вообще-то, во время правления Руна такие поступки не вызывали осуждения: чем больше убийств, тем лучше! И вдруг, как гром среди ясного неба, обвинение: мол, он напал на друга и соплеменника, стремясь подорвать устои и мощь Данктона. Дальнейшую его судьбу Рун предоставлял решать боевикам, которые вечно терлись вокруг него, всячески стараясь снискать благосклонность, и на которых он вполне мог положиться. А те приходили в восторг при мысли, что жертвой оказался кто-то другой, и всячески изощрялись, стараясь выбрать наиболее мучительное наказание. Искалечить его и бросить в лесу, чтобы его прикончили совы? Разбить ему голову – и пусть себе медленно умирает на глазах у всех жителей Бэрроу-Вэйла? Вне зависимости от принятого ими решения Рун всякий раз с удовольствием наблюдал за ходом казни, а когда он наконец удалялся прочь, все видели, что его когти измазаны в крови, и слышали его мерзкий хохот, заглушавший смех остальных палачей.

Наряду с этим он приучил боевиков шпионить друг за другом и за другими кротами и доносить ему обо всех их проступках. Тех, кого удавалось уличить в какой-либо провинности, ожидало зверское наказание, и этот период в истории Данктона стал одним из самых прискорбных. Жестокости и садистской изощренности боевиков не было предела, и список имен тех, кто подвергся пыткам изуверов, был ослеплен, чудовищно изувечен или съеден своими же сородичами, бесконечно долог.

К началу марта Рун уже полностью подчинил себе всех боевиков и всю систему за исключением Болотного Края. Он решил до поры до времени не соваться туда, опасаясь, как бы разразившаяся среди его жителей эпидемия, слухи о которой упорно распространял Меккинс, стремившийся любыми способами воспрепятствовать вторжению Руна в Болотный Край, не перекинулась на основную часть системы. Но если кому-то из болотных кротов случалось ненароком заблудиться и угодить в лапы боевиков, Рун позволял им вдоволь поизмываться над бедолагой, прежде чем наконец добить его.

С наступлением марта и началом брачного сезона разгул насилия слегка приутих. По всей системе разгуливали шайки задиристых дюжих вестсайдцев, из числа которых в основном и вышли в свое время боевики. Заслышав их шаги, самки замирали в страхе, а самцы из Истсайда и Бэрроу-Вэйла поспешно прятались, не желая вступать в борьбу, исход которой предрешен заранее.

Однако боевикам не всегда удавалось добиться своего. Одной из кротих, живших неподалеку от Болотного Края (ее звали Окслип – Примула), которой вовсе не понравился заявившийся на ее территорию боевик, удалось в силу врожденного хитроумия убить его, а также в пылу праведного негодования ранить другого боевика, бродившего неподалеку.

Когда раненый боевик доложил Руну о происшедшем, тот заявил, что подобное малодушие – позор для всех боевиков, и приказал убить его, а затем послал за самкой. Но боевики вернулись ни с чем, поскольку Окслип убежала на север, в Болотный Край, и Меккинс, оценивший по достоинству отвагу самки, сумевшей отбиться и ускользнуть от боевиков, принял ее как свою.

Но подобно тому, как в сырые сентябрьские дни невесть откуда повсюду появляются пауки, во времена правления коварных негодяев вроде Руна силы зла активизируются. Странные, зловещие создания, уродливые внутренне и внешне, которые таились доселе в глубинах мрака, начали выползать из щелей и собираться среди теней, сосредоточившихся вокруг Руна. Так однажды в Бэрроу-Вэйл явилась старая самка из Истсайда. От изможденного, сморщенного тела кротихи исходило столь мощное ощущение угрозы, что встретившийся ей боевик сразу поджал хвост и поскорее отвел ее к Руну.

О происхождении кротихи имелись хоть какие-то неясные сведения – по ее словам, она родилась в области, примыкавшей к Истсайду, – но ее имени не знал никто. Боевики прозвали ее Найтшейд – Ночная Мгла – и она осталась при Руне, он даже разрешил этой уродливой твари поселиться в собственной системе. Рун заметил, что ее присутствие дает пищу страхам и суевериям, и воспользовался этим. Вскоре поползли слухи о том, что ей известны тайны зловещих ритуалов, некогда бытовавших в Данктоне, проведению которых положили конец кроты из Древней Системы, тайны, которые передавались по наследству из поколения в поколение кротами, дожидавшимися наступления подходящего момента. Так или иначе, ни один из боевиков не осмеливался потревожить ее в предрассветные часы, когда она выбиралась на поверхность земли и бродила по округе, что-то бормоча, ругаясь и творя заклинания, от которых в воздухе распространялось зловоние.

Проявления зла были многообразны. Раньше с приходом весны в Данктоне повсюду появлялось множество цветов, но в этом году они начинали увядать, едва успев расцвести: белые лепестки диких анемонов покрывались темными пятнами и безвольно поникали, болтаясь на чахлых стебельках, и даже пролески с их стрельчатыми листочками, чье цветение всегда проходило пышно и буйно, еле-еле пробились сквозь слой слежавшейся прошлогодней листвы, чтобы затем загнить на корню. Солнце, обычно радовавшее всех в конце марта теплом и ярким светом, оставалось бледным и пряталось за облаками, а его лучи заливали все вокруг холодным светом, никого не грея и не радуя.

Листва на деревьях не спешила распускаться, и в середине апреля лишь на боярышнике и конском каштане начали проклевываться почки – едва заметные зеленые крапинки среди черных стволов и голых ветвей. Казалось, зима не хочет уходить из леса.

Обитатели системы старались по возможности отсиживаться где-нибудь в пределах своей территории, а если кто-то из задиристых боевиков претендовал на их участок, они тут же уступали его без боя. Некоторые из кротов, стремясь войти в доверие или свести давнишние счеты, доносили боевикам на своих ни в чем не повинных соседей. А другие, дрожа от страха, затаились в норах и выбирались оттуда лишь в поисках пищи. Неделя проходила за неделей, а обстановка становилась все более гнетущей.

Страх и подавленность сказались на жизни всей системы: в тот год забеременело куда меньше самок, чем обычно, вдобавок у многих произошли выкидыши, и они остались без потомства. Такие самки с особой остротой ощущали собственную уязвимость, и к тому же Рун явственно дал понять, что недоволен ими. К самкам, которые все же принесли потомство, он относился благосклонно – не потому, что появление кротят всегда радость, а потому, что в будущем, на которое распространялись черные замыслы Руна, эти малыши смогут пополнить ряды боевиков.

Наступил апрель, и Рун постепенно перестал с тревогой думать о возвращении Мандрейка. В последний раз его видели в Гроте Темных Созвучий, когда он обрушил гору камней, чтобы преградить путь преследовавшим его боевикам, и с тех пор вестей о нем не поступало. Рун разместил несколько боевиков вокруг Древней Системы – на территории, где некогда обитал Халвер, на территории Брекена, простиравшейся между лугами и прогалиной, где стоял Камень, а также в других местах, где начинались туннели. Но никто ни разу не видел Мандрейка, ничего о нем не слышал, и Рун начал склоняться к мысли, что все закончилось само собой и Мандрейк сошел с ума и умер где-то посреди заброшенных туннелей или же навеки покинул систему, отправившись на поиски другой, которую надеялся подчинить себе так же, как подчинил когда-то Данктон. Но где бы он теперь ни находился, боевики ни за что не пустят его обратно.

Как бы там ни было, когда пошла вторая неделя мая и воздух стал постепенно, словно с неохотой, согреваться, Руном овладела идея, которую он уже давно вынашивал: совершить нападение на Луговую систему.

Рун уже давно подозревал, что луговые кроты вопреки представлениям обитателей Данктона не так уж сильны. На протяжении последних лет число столкновений между жителями двух систем уменьшилось, и Рун счел примечательным тот факт, что луговые кроты оставили без последствий нападение на Кеана. Он предполагал, хоть и ошибочно, что раненому Кеану удалось вернуться в Луговую систему, и на основании этого предположения заключил, что боевая мощь луговых кротов не так уж велика, ведь иначе они пошли бы в атаку на Данктон или по крайней мере попытались отомстить. Но даже во время брачного сезона, когда луговые кроты обычно совершали вылазки, ничего подобного не произошло.

Рун решил, что пришло время совершить пробное нападение на обитателей лугов. Задавшись этой целью, в конце мая он созвал боевиков в Вестсайд.

❦

Жители Луговой системы восприняли кончину Розы как тяжелую утрату, ведь они сильно ее любили. Особенно опечалился Броум, который бесконечно дорожил ее доверием и ее мудрыми советами: они помогли ему прийти к власти мирным путем, поступая во всем по справедливости.

Когда ему сообщили о том, что Роза скончалась, он тут же отправился на ее территорию, ведь согласно традициям луговых кротов нору, где жила целительница, и примыкающие к ней ходы должны замуровать те, кто был ей особенно близок. Он обнаружил в самой норе лишь тело Розы, а затем гвардеец отвел его к выходу из основного туннеля на поверхность, возле которого стояла Ребекка, глядя поверх колышущихся трав на темневший вдалеке любимый ею лес. Рядом с ней примостился один из кротышей.

Броум не знал, как ему лучше обратиться к Ребекке, ведь на протяжении последних месяцев она жила в тесной близости в Розой, а такого не удостаивался никто другой, поэтому он проговорил довольно-таки сухо:

– У нас принято замуровывать норы.

Ребекка повернулась и посмотрела на него устало, грустно и в то же время умиротворенно. Броум, привыкший к тому, что другие кроты относились к нему с некоторым подобострастием, с облегчением заметил, что Ребекка не склонна перед ним заискивать. Он увидел, что она испытывает лишь печаль по поводу кончины Розы, которую любила всей душой.

– А у нас в системе принято предоставлять тела покойных на волю сов, – ответила она и мягко улыбнулась в знак сочувствия его горю.

Броум слегка опешил под ее открытым взглядом. Он повернулся к Комфри и спросил:

– А как его зовут?

Ребекка промолчала, давая понять, что Комфри уже не маленький и может сам ему ответить.