Текст книги "Всё, что у меня есть"

Автор книги: Труде Марстейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

Это произошло сразу после того, как я встретила Терье. Поехать вместе на дачу мы с Кристин договорились давно. Меня, конечно, расстраивало, что свободные от Майкен выходные я проведу не с ним, но и отменять поездку с Кристин не хотелось. Оглядываясь назад, я понимаю, что как раз моя недоступность в первые недели знакомства и пробудила в Терье интерес ко мне.

Вечером мы с Кристин пили красное вино у камина. Солнце зашло, на горизонте таяла оранжевая полоска неба. Кристин раздражало, что вокруг нашей дачи понастроили много других и особенно – что в лес теперь можно было попасть, только пройдя между участками соседей. Я жаловалась на Майкен, и Кристин сказала, что не успею я оглянуться, как она уедет из дома, и тогда в памяти останется только хорошее.

– Я вот теперь превратилась в такую мать, которую заботит только, придут ли сыновья домой к ужину, – призналась она. – Это не слишком приятное чувство – думать, будто они возвращаются домой лишь по обязанности.

Мы съели по стейку с отменным бальзамическим соусом, готовить который я научилась у Гейра и от которого Кристин была в восторге. Когда я была моложе и жила с Гейром, я воспринимала чье-то восхищение его кулинарными талантами как назидательный посыл в свой адрес. Каждый раз, когда семья собиралась встретиться за одним столом, Кристин говорила: «Гейр должен приготовить ужин. Он готовит потрясающую еду! Надо использовать любой повод, чтобы отведать его кулинарные шедевры». Словно она знала, что в нашей семье Гейр надолго не задержится. Я думала о Майкен, которая делала куличики в песочнице, а я приговаривала: «Ой, как чудесно, можно мне попробовать? Какой вкусный шоколадный кекс!»

– Тетя Лив все хлопочет и хлопочет, – сказала Кристин.

Я кивала, согретая и развеселившаяся от вина.

– Мама ужасно неблагодарная! Бедная тетя Лив!

Мы говорили о том лете, когда папа ушел от мамы – и от нас, а у меня случился приступ аппендицита, и о том, как тетя Лив старалась помочь и какой вредной и неблагодарной была мама.

– Элиза сказала, что мама сердилась на тетю Лив за то, что та не попыталась образумить папу, – сказала Кристин, – а тетя Лив никак не могла взять в толк, почему мама ничего не делает, чтобы вернуть его. Отношения между ними накалились, и в конце концов тетя Лив просто уехала.

Кристин поднялась, чтобы подбросить в камин еще дров.

– В любом случае, в каком-то смысле его возвращение – твоя заслуга, – сказала Кристин, сидя на корточках перед камином.

И это было правдой.

Кристин глубоко вздохнула и рассмеялась. Огонь в камине разгорелся с новой силой, свежее полено затрещало, посыпались искры.

– К окончанию учебного года мы ставили «Приключения Алисы в Стране чудес», я играла Алису, – вспоминала она. – Папа ушел за два дня до премьеры.

Она наклонилась, взяла бутылку и подлила вина в свой бокал.

– Я вбила себе в голову, что папа придет посмотреть на меня, – говорила она, – и чем больше я думала об этом, тем крепче становилась моя уверенность в том, что он обязательно придет. Я была убеждена, что он не может пропустить спектакль и не увидеть меня в роли Алисы!

Я помнила Кристин в смешном парике с двумя косичками и в желтом платье и еще огромный стол, уставленный сладостями. Я не припомню, чтобы меня на тот момент беспокоил уход папы.

– Это превратилось в какое-то наваждение. Ведь все дети на свете уверены в том, что мир вертится вокруг них. И я представляла себе папу, который проснется в то утро, где бы он там ни был, и подумает: «Сегодня же спектакль! Я должен увидеть, как Кристин будет играть на сцене!»

Она прикрыла глаза и улыбнулась.

– В то лето я жутко скучала по нему, – продолжала она. – А потом ты слегла. Боже мой, как же ты болела! Конечно же, я немного ревновала, ведь ты лежала в больнице и получала все, чего бы ни пожелала. И вот тогда папа и объявился.

Мой бокал опустел, и Кристин снова наполнила его. Мне показалось это непривычным и странным – то, что Кристин ревновала ко мне, мне и теперь это непонятно.

– Меня до сих пор снедает любопытство – где же он был все это время, – говорила Кристин. – Как думаешь, мама знает?

Она спросила, осмеливалась ли я когда-нибудь задать этот вопрос маме, и я призналась, что нет.

– Должно быть, это был вопрос жизни и смерти, раз он ушел и потом вернулся, – размышляла вслух Кристин. – Одной только моей главной роли в «Алисе» было недостаточно.

Кристин снова рассмеялась, потом снова задумалась.

– Но я все же ужасно беспокоилась из-за тебя, – сказала она. – Когда поняла всю серьезность ситуации, я пришла в отчаяние, а утешить меня было некому.

На папины похороны Гейр пришел. Он, Майкен и я сели рядом, словно по-прежнему были одной маленькой семьей. Гейр знал, куда нам нужно идти и что делать, где нам следует сесть в церкви, когда нужно вставать, открывать сборник псалмов. Я заплакала, и он обнял меня.

Когда, случалось, плакала Майкен, Гейр утешал ее, прижимая огромные ладони к ее мокрым от слез щекам, глядя в чистые глаза Майкен, в которых отражался его взгляд, и эта связь была нерушимой, только он мог воспринимать ее всерьез, что бы она ни делала, словно это было нечто само собой разумеющееся. В такие минуты я чувствовала огромную любовь к Гейру, но любовь эта была сродни восхищению стороннего наблюдателя. Они убивали меня, он и Майкен. Я должна была все время стараться заслужить любовь Гейра, а Майкен она доставалась просто так. Она могла вести себя ужасно.

На стене в доме, где мы когда-то жили с Гейром, висит фотография – на ней мы вместе с Майкен на кухне в нашей первой квартире на Марквейен. Я выгляжу такой счастливой. В шортах и майке. Мое тело после родов уже вернулось в форму. Майкен сидит в детском стульчике, личико вымазано пюре. Фотографировал Гейр. Лето в тот год стояло теплое, мы постоянно ездили купаться, сидели на пляже в Эстмарке или во Фредрикстаде, раскрыв над коляской Майкен зонтик. Белые прибрежные скалы, солнце, крики чаек.

– Просто не верится, что ты была беременна, – сказала Элиза, когда мы расположились на пляже во Фредрикстаде.

– Ну конечно, – возразила я и показала на лишнюю кожу на животе.

Ветер шевелил траву, пробивавшуюся сквозь песок, и забавлялся с полиэтиленовым пакетом, словно невидимые игроки перекидывали его резким движением друг другу.

– Ну, это ерунда! – воскликнула она. – Ты качала пресс?

Приезжать в ту квартиру, где мы жили с Гейром, – словно возвращаться в свою собственную жизнь, но меня в этой жизни больше нет. Будто я стою в прихожей и жду хозяйку. И хозяйка, которая тоже я, вот-вот спустится по лестнице со второго этажа, или поднимется из подвала с бутылкой пива или вина, или выйдет из туалета, или войдет в двери веранды. Особенно отчетливо я представляю, как спускаюсь по лестнице, застегивая на ходу замочек сережки, хотя такое, кажется, было всего один раз. Я помню только ощущение гармонии, благополучной жизни, но я знаю, что мои воспоминания о чувствах и настроении частенько меня подводят.

Я слышу, как звякает телефон, и открываю сообщение от Терье. «Кстати, – пишет он. – Ты все еще свободна?» Он хочет пригласить меня в ресторан, чтобы отпраздновать то, что Сандра наконец поставила свою подпись под документами о разводе. Прямо сегодня вечером. Если я все еще не занята. Я в оцепенении меряю шагами гостиную. Счастье тихонько стучит за ушами, в висках, зубы выбивают дробь. Но я представляю себе, как расстроена Сандра, она наверняка совершенно раздавлена.

И как же счастлива я! Я очень счастлива, я чувствую себя так, словно мне наконец удалось вынырнуть из воды, словно все встало на свои места и лучше, чем теперь, быть не может, только хуже.

Как было бы прекрасно, если бы сейчас выглянуло солнце.

Снова звоночек мобильного – неужели передумал? – но это сообщение от Гейра. «Неплохо получилось у двух таких искалеченных душ, как мы», – пишет он. Мне хочется говорить и говорить с Гейром, не глядя на часы, рассказывать обо всем. Перед этим я написала ему сообщение: «Ты не забыл спросить, возможно ли получить обратно половину расходов на футбольные тренировки Майкен?» На это он ответил: «Я не хочу, чтобы она бросала футбол». Я написала: «Это она сама должна решить». Сообщение от Гейра: «Согласен, но сначала я хочу с ней поговорить» – и фотография Майкен с мороженым. Вернувшись домой с последней тренировки по футболу, она рвала и метала, стукнула кулаком по дверному косяку и закричала, голос срывался на фальцет: «Как же давно я мечтаю все это бросить!»

Я выхожу на балкон и прикуриваю, по телу разливается приятная истома, я пытаюсь противостоять ей, убеждаю себя, что все это с Терье ненадолго. Я говорю себе: мне пятьдесят два, я не должна придавать нашим отношениям большое значение. Дождь закончился, сквозь облака пробивается солнце, блестит мокрый асфальт, уже июнь. Может быть, нам сесть за столиком на улице и мне надеть сандалии на босу ногу, а какое же платье? Надо дать Майкен денег на хот-дог и колу, тако приготовим завтра; и на душе теплеет от этой мысли, что только усиливает мое внутреннее ощущение счастья.

Маму с воспалением легких положили в больницу, и мы с Элизой отправились навестить ее. Оставшись с сестрой наедине, я, конечно, не удержалась и рассказала ей о Терье. В сложившихся обстоятельствах мне показалось противоестественным скрывать от нее то, что вопреки всему занимало мои мысли. Это было еще до развода Терье с женой.

– Господи, Моника, неужели жизнь ничему тебя не учит? – воскликнула Элиза. – Мужчины, изменяющие женам, никогда от них не уходят.

– Один пример статистики не делает, – парировала я, но моя улыбка и жесты свидетельствовали о моей безнадежности. Потом мне пришло в голову, что Ян Улав тоже служил подтверждением этой статистики.

Элиза смазала маме губы увлажняющим кремом. Я боялась, что мама больше никогда не проснется, но Элиза меня успокоила:

– Мама сейчас не умрет. Ей не так долго осталось, но сейчас она не умрет.

Мама слабо застонала. В своих воспоминаниях я видела, как она стоит перед зеркалом с феном в руках и круглой щеткой и делает укладку или растягивает губы в улыбке, чтобы нанести помаду. Казалось, с каждым годом губы ее становились все тоньше, и чтобы накрасить их, прежнего количества помады оказывалось слишком много.

– Ты что, опять хочешь во все это ввязаться? – спросила Элиза.

Я не знала, что ответить. Как объяснить, что моя жизнь отличалась от того, как привыкла жить она? Что на самом деле у меня была возможность подождать и понаблюдать, на кону стояло не так уж много. А если он не уйдет от нее, что тогда? Что останется мне? Не намного меньше, чем есть у меня теперь. Чуть больше опыта. Короткий период уныния и отчаяния. Больше времени для жизни, которая проходит мимо. А если он все же разведется с ней? Тогда у меня будет все для того, чтобы выиграть, – так я на это смотрела. Но Элиза не ждала от меня ответа и больше ничего не спросила.

Самое смешное, что Терье все же развелся с Сандрой, без всякого драматизма. Он рассказал мне об этом после того, как мы выпили вина, и, по-моему, его совершенно не заботило, как я это восприму. Он подал это так, будто его расставание с Сандрой и наши с ним отношения совершенно не связаны и мне не следует придавать своей роли такое большое значение. Пока он говорил, он вертел в руках стакан, будто речь шла о чем-то обыденном – о смене работы, переходе в другую компанию на ту же должность. А я-то теряю голову от его поцелуев настолько, что уже не уверена, способна ли я заботиться о себе и своей дочери, принимать ответственные решения. Мне не нравится его вкус в выборе обстановки для квартиры, напомнила я себе. У нас нет общих интересов.

– Почему ты хочешь меня? – прошептала я позже Терье тем же вечером.

– Потому что у тебя изумительное тело, – ответил он.

И снова фонтан двойственных чувств – отвращения и вожделения, которые я должна контролировать.

А потом словно ведро холодной воды на голову:

– Давай жить сегодняшним днем.

Я стояла голая перед зеркалом и изучала свое тело, пыталась разглядывать его глазами Терье. На следующий день я позвонила Элизе. Я придумала другую причину для звонка и набрала номер. Не собраться ли нам втроем – с Кристин и с ней – как-нибудь в выходные и наконец навести порядок в мамином доме. Элиза уже заговаривала об этом.

Она так обрадовалась, что я взяла инициативу на себя.

– Послушай, – выдавила я из себя.

Голос меня не слушался, горло перехватило, я сглотнула. Голос Элизы звучал радостно. Горло сжало еще сильнее.

– А он от своей жены ушел, чтобы быть с тобой? – спросила она.

А спустя неделю прямо посреди ночи Терье позвонила Сандра, она вскоре собиралась съехать из дома, который принадлежал Терье. Его телефон лежал на моей тумбочке у кровати и вибрировал, холодный ветер дул в окно, но под одеялом было тепло. Теперь, когда Майкен была у Гейра, Терье оставался у меня почти каждую ночь.

– Сандра, пойди приляг, – сказал Терье в трубку. Некоторое время он молча слушал. В его взгляде читалась безысходность, словно он с трудом сдерживал себя, поскольку был уверен, что правда на его стороне.

– Не то чтобы я не мог сказать тебе, где нахожусь, но не думаю, что тебе станет от этого легче, – проговорил он. Из трубки, прижатой к уху Терье, до меня донесся тоненький звук, это был визг или всхлип Сандры.

– Разговор окончен, – отрезал он. – Да, да. Ладно. В районе Бислетт. Нет, об этом и речи быть не может, прекрати. Да, я помогу тебе с переездом. Да. Да. Нет, я не скажу тебе, как ее зовут, зачем? Приятных снов, дорогая!

По тону последняя фраза резко отличалась от всего остального разговора. Я была потрясена тем, с какой нежностью Терье ее произнес, и меня пронзило острое желание, почти физическая потребность, чтобы он когда-нибудь сказал эти слова мне. Терье завершил разговор и положил телефон на тумбочку. Теперь он был в полном моем распоряжении, любящий и страстный, разговор привел его в странное возбуждение.

У меня не получается наладить контакт с Майкен. Она улеглась на диван и смотрит какой-то сериал по телевизору. Мобильный телефон лежит у нее на животе. Время от времени с экрана раздаются раскаты закадрового смеха.

– Майкен! – окликаю я.

Она бросает на меня взгляд, но тут же переводит глаза на экран, всецело поглощенная тем, что там происходит – бесхитростные интриги, незатейливые комичные ситуации, рот Майкен расползается в улыбке. Беспомощный, бездушный студийный смех делает меня особенно восприимчивой, внутри меня нарастает хаос чувств, мне хочется примирения, прощения, хочется защитить дочь. Как будто в этом механическом неживом смехе кроется что-то очень человеческое. Я испытываю душевную щедрость. Мысленно я перебираю слова одобрения, дипломатические выражения: поддержка, согласие, терпимость. Получается, я благословляю Майкен на абсолютно никчемное занятие и она может сидеть так часами. Пустое времяпрепровождение.

Майкен говорит, что она не хочет, чтобы я уходила.

– Я думала, мы проведем вечер дома вместе, посмотрим тот фильм, – говорит она, поднимается с дивана и направляется в кухню.

– Какой фильм? – спрашиваю я.

Она стоит перед ящиком в кухне, открывает упаковку чипсов и пересыпает их в миску – золотой поток издает мягкий шелест.

– Какой фильм? – пытаюсь достучаться я.

– Это ты сказала, что мы будем смотреть фильм, – говорит она.

Майкен возвращается на диван. Она начала брить ноги. Золотистого пушка на них больше нет. Она не отрываясь смотрит на экран, рука тянется к миске с чипсами и отправляет их в рот.

Я снова обращаюсь к ней, тон почти умоляющий, назойливый. Спрашиваю, не могли бы мы побыть дома вместе завтра. Приготовить тако, поесть мороженого с «M&Ms» и арахисом.

– Я не могу сделать выбор за тебя, мама, – отвечает она. – Я уже сказала – я не хочу, чтобы ты уходила, и больше не собираюсь это повторять.

Но ведь именно это ты сейчас и делаешь, хочется возразить мне, но я удерживаюсь от ехидного замечания.

– А почему ты не хочешь? – спрашиваю я. – Я дам тебе денег на пиццу и сладости. Можешь пригласить подругу.

Она мотает головой.

– Ты не понимаешь, – произносит она.

Ну ладно, пусть. Пусть я что-то не понимаю. Но каким образом я могу это понять, если она даже не пытается поговорить со мной об этом?

– Может, тебе взять и поехать к Изабель с Лоне? – спрашиваю я. – Не будь такой гордячкой!

– Но я не могу! – с непонятной горячностью вдруг взрывается она. – Она снова передумала!

– Лоне?

– Да!

– И она не пойдет к Изабель?

– Нет! Ты что, вообще не понимаешь, что тебе говорят? – орет Майкен.

Потом она успокаивается и произносит с напускным спокойствием:

– Изабель гуляла с ее бывшим, вот почему.

За Майкен невозможно поспеть; дети так быстро взрослеют, невозможно понять, что их гложет, что кажется смешным. Однажды, лет в двенадцать, она промахнулась, когда била штрафной во время футбольного матча. Шел дождь. Я замерзла и устала, и была рада, что игра закончилась. Майкен вела себя так, словно случилась катастрофа. Она не попала по мячу! Ну и что? По наивности я думала, ситуацию может спасти какао. Я чувствовала себя пришельцем с другой планеты, пробираясь между родителями, одетыми в цвета футбольной команды, я не могла заговорить с ними, хотя там, на огромном футбольном поле, мы были с ними в равном положении, но эта ситуация была единственным, что нас связывало.

Мы зашли в «Брассери Франс». Я надеялась, что мы посидим на свежем воздухе. Терье вонзает вилку в утиную грудку. Он, как всегда, безупречен: гладко выбритые щеки, сверкающие белизной зубы. Мы встретились у входа, он ждал меня снаружи и придержал дверь, когда я входила, – мне никогда прежде не приходилось встречаться с мужчинами, которые бы делали такие вещи. Он поднимает бокал с красным вином и делает глоток. Я смотрю на него одновременно с ненавистью и любовью, во мне смешались сострадание, страх, неприязнь и обожание. Как бы мне хотелось пойти вместе с ним в гости к Кристин и Ивару, и я понимаю, что мне не терпится произвести на них всех впечатление – Кристин и Ивара поразить его безупречной внешностью, а Терье – их профессией.

Терье говорит, что утиное мясо приготовлено неплохо и что ему нравится моя губная помада. Еще он добавляет, что у меня красивые руки. Его комплименты рождают во мне двойственные чувства, по телу пробегают волны удовольствия и унижения одновременно, мозг закипает, реакции безнадежно опаздывают, созданный образ рассыпается в пыль. Я всегда хочу быть и могу быть чем-то большим, чем видится ему, и еще мне хочется стать кем-то другим, лучше бы полной противоположностью самой себе. Я должна исправить, дополнить и расширить его представление обо мне. Ничуть не меньше мне хочется делиться с ним этими мыслями. Но с Терье я могу просто забыть об этом, он все равно не понимает, что я имею в виду, или ему это совершенно безразлично, наше с ним общение течет только в одном русле. Мне кажется, он даже не может представить себе, что мне не доставляют удовольствие его комплименты.

Тем более что удовольствие мне они все же доставляют.

Я спрашиваю себя, удалось бы ему рассмешить Ивара или нет. Мне кажется, нет.

Терье оглядывается в поисках официанта и поднимает руку в классическом и надменном жесте, которым обычно подзывают персонал ресторанов. Он смотрит на меня. Я не могу угадать, что он чувствует, для него же нет секрета в том, что чувствую я. И насколько мне интересны его скрытые чувства, настолько ему неинтересны мои!

Я отправляю сообщение Майкен, спрашиваю, ничего, если я переночую у Терье.

Майкен отвечает: «Я бы хотела, чтобы ты пришла домой».

Но неужели же она не может признаться в том, что она поругалась с Лоне, почему иначе Лоне не может прийти домой к ней, если никто из них не собирается к Изабель? Все это кажется мне бессмысленным.

Я набираю текст: «Может быть, все же я лучше приду завтра утром?»

Приходит ответ: «Не понимаю, зачем ты тогда меня спрашиваешь!»

Я с мольбой смотрю на Терье. Прояви благосклонность. Он поднимает брови, и я начинаю объяснять ситуацию, говорю про «трудный возраст» и «ссору с подружкой».

Я вижу себя со стороны, сидящую за столиком в ресторане. Терье уже достал мобильный телефон, чтобы заказать такси. Решение ведь такое простое. Нет, решение совершенно невозможное. Я надела короткую юбку, долго раздумывала, не слишком ли я стара для нее. Терье окидывает меня типичным для него взглядом, в котором за напускным неодобрением скрывается неуклюжее восхищение. Кругом расставлены ловушки. Я хочу, чтобы он страстно желал и в то же время уважал меня. Может быть, он может поехать со мной и переночевать у меня?

Я спрашиваю его об этом.

Он качает головой – нет, завтра ему нужно навестить мать в больнице, так что не получится. Но что будет, если я сейчас сделаю все как надо – закончу это свидание и поеду домой одна. Будет больно.

– Пятнадцатилетняя девушка не может остаться одна на ночь? – спрашивает Терье. – Что это за пятнадцатилетний подросток, которому так сильно нужна мамочка?

Он берет мою руку, оглядывается по сторонам.

– Какая же ты прекрасная, – говорит он. – Я хочу тебя.

Дома у Терье духота, но особого – стерильного свойства. На обувной полке ровными рядами выстроились начищенные до блеска пары мужских ботинок, на шкафу лежат два чемодана разного размера. Чтобы повесить верхнюю одежду, нужно открыть шкаф.

Я опускаюсь на диван, обтянутый необычайно нежной велюровой тканью, ее оттенок меняется в зависимости от того, в какую сторону проводишь рукой по ворсу. Полосатые занавески и персидские ковры. Я часто вспоминаю голос Терье, когда он произнес: «Должен сказать, ты в прекрасной форме, у тебя тело тридцатипятилетней женщины». Ему так трудно понять и принять очевидное и само собой разумеющееся: да, Терье, пятнадцатилетней девочке тоже нужна мама. И почему я не смогла сказать ему об этом?

Я отправляю Майкен сообщение, пишу, что я в десяти минутах езды от дома, могу взять такси – это почти правда, я рассчитываю, что ехать минут пятнадцать, – если будет нужно, ей стоит только позвонить, и я сразу приеду. Терье с раздражением смотрит на мой мобильный и спрашивает, какой на мне бюстгальтер. Я приспускаю лямку платья и показываю.

– Да, этот мне нравится, – кивает он. В подтверждение своих слов он протягивает руку и дотрагивается до моей груди, и это прикосновение стирает все сомнения: я должна быть именно здесь, иного не дано.

За окном светлая летняя ночь. Терье выходит на кухню.

Вспоминается намек Элизы на мое неприятие традиционного содержания половых ролей, у нас с Гейром как раз только родилась Майкен.

– Мужчина и женщина никогда не будут в равном положении, – сказала она. – Думаю, мужчине надо позволить быть немного мужчиной.

Терье в рубашке с застегнутыми манжетами стоит в кухне, обставленной дорогой дубовой мебелью, и наполняет стакан водой, пьет, потом ставит его в раковину и оглядывается на дверь.

– Ну что, пойдем в постель. – И у меня внутри разжимается пружина, меня охватывает вожделение, от которого темнеет в глазах, и я понимаю, с каким испугом я всегда жду его реакций и что я не могу жить с этим страхом. На его ночном столике лежат две книги – детектив Герта Нюгорсхауга и книга о Йенсе Столтенберге; они лежат там с тех пор, как я впервые оказалась в его спальне.

Терье целует меня, потом отстраняется, чтобы расстегнуть мой бюстгальтер.

– У меня такая эрекция на тебя, – шепчет он и смотрит на меня, я ощущаю, как нарастает его возбуждение. – Я постоянно хочу секса, после нашей последней встречи я каждый вечер мастурбирую.

Он произносит это так, словно моя роль во всем этом не слишком велика, словно возбуждение приходит само по себе и со мной не связано. Он пробегает взглядом по моему телу с головы до пяток и тянется за презервативом.

– Полагаю, ты еще можешь забеременеть, – говорит он, – месячные-то у тебя все еще идут.

Терье разрывает обертку, отворачивается и натягивает презерватив.

Если бы только он сказал это как-то иначе. Он мог бы подобрать немного другие слова, в них можно было вложить флирт, комплимент, любовь, в конце концов.

– У тебя такое крепкое и гладкое тело, – сказал он как-то, и я была так благодарна, словно он сделал мне подарок.

Теперь же беспокойство и возбуждение сливаются воедино в искусственной, словно химической, версии самого смысла жизни. Я испытываю оргазм, сильнее и лучше у меня еще не было. У меня появляется ощущение, что именно так все на самом деле и должно быть, такими и должны быть связи в этом мире, чтобы у всех была возможность для счастья, гармонии и сексуального удовлетворения. Как я раньше этого не понимала. И вместе с тем мне кажется, что все происходящее – ошибка, но это не имеет никакого значения, ведь сама жизнь всегда знает лучше.

Терье лежит на мне, дыхание тяжелое, потом он скатывается с меня, я беру его руку и пытаюсь прижать к себе, но объятия не получается. И тогда я уже не знаю, кто я на самом деле и что он делает со мной. Я испытываю отчаяние – я в отчаянии почти каждый день, постоянно.

Учитель Майкен на родительском собрании в самом начале последнего года в средней школе сказал: «Разговаривайте со своими детьми – они все еще дети. Говорите с ними, даже если они не расположены к общению. Выбирайте подходящие ситуации, спрашивайте их о том, что им интересно».

Однажды Тронд Хенрик признался, что ему страшно.

– Поговори со мной, просто поговори, – попросил он. – Расскажи о чем-нибудь, мне надо переключиться.

– Но что мне говорить? – спросила я. И это было, пожалуй, единственное, что я произнесла.

Он не сдавался:

– Говори что угодно, просто говори.

Но я не находила слов. Мне ничего не приходило в голову. Я могла бы рассказывать ему о воробьях или рождественских украшениях, или о том, что надо разобрать сарай, да можно было просто рассказать, что Фрёйя ела на завтрак в этот день, или перечислить цвета вещей, которые нас окружали. Но я так ничего и не сказала, вдохнула поглубже, и помню только тихий звук, с которым я выдохнула воздух из легких, – вот и все, что мне удалось из себя выдавить.

Прежде чем уснуть, я думаю о Сандре, о женщине, которой уже почти шестьдесят; я представляю ее в ночной рубашке, с мокрым от слез лицом, у нее нет детей. Его слова. «Дорогая». «Приятных снов, дорогая».

Я просыпаюсь ни свет ни заря оттого, что пересохло во рту, встаю и пью большими глотками из стаканчика для зубных щеток, что стоит в ванной, у воды металлический привкус. Я снова ложусь, но уже не могу уснуть, подушка слишком мягкая. Я лежу и испытываю угрызения совести, которые отзываются явной и долгой болью – в голове, в груди, в животе; и хуже всего то, что приходит такое ощущение, словно у меня не было выбора. Что я должна была так поступить, чтобы избежать чего-то худшего, свернуть с дороги, ведущей к пропасти, уберечься от чего-то, с чем не смогу жить дальше: быть отвергнутой, покинутой, нелюбимой. Я ворочаюсь, придвигаюсь к Терье, который едва слышно храпит, в уголке глаза у него белый налет, потом поворачиваюсь к окну, снова ложусь на другой бок, лицом к Терье. В его гортани что-то тихо шуршит, звук – как если провести палочкой от мороженого по гофрированному картону.

Я кручусь в кровати, и мои беспокойные движения заставляют Терье повернуться ко мне. Он обнимает меня во сне, дышит в затылок, и тут же приходит покой и умиротворение. Я знаю – это страшная ошибка, но сейчас его спокойное дыхание смешивается с моим и изгоняет все плохие мысли, всю боль.

Я просыпаюсь от звука сообщения в телефоне. Это СМС от Гейра: «Майкен у меня, она взяла такси ночью, ей было страшно и одиноко». Я смотрю на часы – 8.32.

Я поднимаюсь с постели и стою совершенно голая посреди спальни Терье. Одежда моя лежит на стуле – короткая, слишком короткая юбка и почти прозрачная блузка, трусики, которые едва ли подходят для женщины за пятьдесят. Я беру свои вещи и прокрадываюсь в ванную. Там стоит крем для бритья Терье, лежит его бритва, аккуратная стопка бежевых и белых полотенец. Я вспоминаю, как однажды позволила Майкен набрать сотню пакетиков со сладостями в кондитерской в Швеции. После восьмидесятого она взглянула на меня, все еще сомневаясь в том, что я это всерьез.

Майкен получила мобильный телефон в подарок от Гейра, когда ей было одиннадцать. Тогда дела в его ресторане пошли в гору, и я восприняла этот подарок как демонстрацию успеха, потому что иначе зачем одиннадцатилетней девочке мобильный. Майкен быстро оценила власть, которую дает мобильный телефон, и набирала номер Гейра, когда мы ссорились, и он успокаивал ее. Я обсуждала это с ним. «Большинство детей живут с обоими родителями, так что, если телефон дает Майкен те же права, что и у других детей, которые могут общаться с обоими родителями без ограничений, разве это плохо?»

Как обычно, он выдвигал аргументы, которые невозможно было опровергнуть. И внезапно речь зашла о наших с Майкен отношениях.

– Я ведь не то чтобы потакаю во всем Майкен, – сказал он. – Я знаю, что она может быть несносной. Но мне кажется, вы обе загнали себя в угол.

А потом Майкен заболела – обычная сезонная простуда, температура тридцать девять, глаза блестят. Она плакала и приговаривала, что ей надо либо к врачу, либо к папе. Но почему, почему именно к папе?

Тронд Хенрик тогда вернулся со встречи с редактором в подавленном настроении. Редактор выразила сомнение, что призвание Тронда Хенрика писать романы, – может, ему стоит продолжить писать стихи. И тут позвонил Гейр, сказал, что разговаривал с Майкен и она в отчаянии.

– Майкен словно в бреду. Утверждает, что у нее неизлечимая болезнь, а тебе совершенно на нее наплевать.

Было очевидно, что он не воспринял ее жалобы всерьез, но все же в его словах слышался упрек. У меня не было сил защищаться.

– Все в порядке, Гейр, – проговорила я. – Она не настолько больна.

Тронд Хенрик все подливал вина в бокал, он рассказывал о своей матери, а я слышала, как Майкен рыдает наверху все громче. Когда я поднялась, она спрятала мобильный под одеяло. Я стянула с нее одеяло и вырвала из рук телефон, по которому она говорила с Гейром. Через сорок минут «опель» Гейра уже въезжал на площадку перед нашим домом, на моем мобильном было семь пропущенных вызовов, такая истерика, я и представить себе не могла, что он приедет.

Я стояла в оцепенении, когда Майкен, икая и всхлипывая, прошествовала мимо меня по коридору. Не прекращая рыданий, скрючившись, она направилась к Гейру, а он ждал у машины, широко распахнув объятия, словно в какой-то мелодраме. И хотя она явно переигрывала, жар был вполне настоящим, и градусник показал тридцать девять и две – об этом Гейр рассказал мне час спустя. Меня трясло от ярости и страха. Мне хотелось схватить Майкен и удержать ее силой. Я опасалась, что Тронд Хенрик выйдет к машине и станет понятно, что он пьян. Гейр направился ко мне, чтобы поговорить, но я только махнула рукой и ушла в дом. Я позволила им уехать. Это было начало черной полосы в наших с Гейром отношениях. Я пошла к Тронду Хенрику, и именно в тот вечер я начала прозревать, до меня дошло, насколько я переоценила его. Его эмоциональный интеллект, способность понимать, утешать и заботиться. Он поддерживал меня невзирая ни на что, критиковал все, что говорил и делал Гейр, неважно что, – просто автоматически осуждал. Тронд Хенрик годился разве что на душевные разговоры за бутылкой вина, и это было лучше, чем остаться одной, мне это стало очевидно. Одиночества я не вынесу. Болезнь Майкен оказалась несерьезной, все прошло за пару дней, я правильно рассудила – но что с того? Это уже не играло никакой роли.