Текст книги "Всё, что у меня есть"

Автор книги: Труде Марстейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

В морозилке так много всего, я даже не могу разглядеть, что там – упакованное в заиндевевшую пленку и фольгу. Что мы будем делать со всем этим? Со всем, что хранится в кладовке внизу, в ванной? Со всем, что меня окружает со всех сторон? Я думаю о том, что будет через полгода, где мы все будем? Когда я устроюсь на Хельгесенс гате окончательно, Майкен перейдет в четвертый класс, и я должна буду помогать ей с уроками. Предстоящие заботы и огорчения кажутся пустяками. Родительские собрания в школе одновременно с какими-то вечеринками на работе. Дырка на коленке новых джинсов Майкен.

Я достаю замороженный сверток со свиными отбивными, соскребаю лед, пока не добираюсь до замороженного мяса, снаружи какая-то белесая бахрома; сколько времени эти отбивные тут пролежали, покрытые льдом и изморозью?

Я прячу пасхальное яйцо для Майкен под диван, за корзинку со старым вязаньем – ее мне тоже нужно не забыть, когда буду собирать вещи. Отбивные с шипением оттаивают на горячей сковороде, и в запахе жареной свинины чувствуется безграничная грусть – в нем сразу и лето, и Рождество, и все годы, что я провела с Гейром. Мы собирались пойти в горы, поехать на Сицилию или Сардинию. Когда я встретила Гейра, он был загорелый и бородатый, только что вернувшийся с Сардинии с невероятной жаждой жизни и радости от всего вокруг – меня, свежих продуктов, хорошего вина, качественных соусов и интересных путешествий. Он рассказывал полные драматизма истории о том, как потерял часть пальца: он ходил в учениках на Королевском судне и упал, когда спускался по трапу с блюдом в руках. Палец оказался зажатым между острым краем блюда и стальной стеной. Абсолютно все казалось невероятно привлекательным.

Майкен отыскивает яйцо в течение каких-то двух минут.

– Это было не трудно, совсем легко, я его сразу увидела! – кричит она.

Разочарованная из-за того, что поиски так быстро закончились, что мне не нужно больше напрягаться, что я недооценила ее и что Гейр развалился, полулежа, на диване, со своими длинными праздными руками и с ничего не выражающим лицом. Никакой инициативы, воли или радости, печали или отчаяния.

– Кто-нибудь хочет попробовать? – спрашивает Майкен, крепко прижимая яйцо к животу, и Гейр протягивает к ней бесконечно длинную руку и берет одну или несколько конфеток и кладет себе в рот.

Я открываю бутылку красного вина, Майкен ест конфеты, картошка варится. Гейр смотрит старую видеозапись, на которой Майкен учится кататься на велосипеде. Он сидит с камерой, зажав ее между ладоней, и вглядывается в крошечный экран. Майкен едет, виляя, по грунтовой дорожке, а я бегу сзади, согнувшись в три погибели. За кадром голос Гейра: «Еще раз! Еще раз!» Он снова и снова запускает запись, и каждый раз раздается его голос: «Еще раз! Еще раз!» В какой-то момент слышен мой смех и визг Майкен. В кадре мелькает часть моей груди, подчеркнутой тканью свитера, широкая улыбка – тогда я была счастлива. Кроны деревьев попадают в кадр, солнце вспыхивает, и все становится белым. Тогда Гейр был счастлив. И Майкен. Она-то всегда счастлива.

Отпустить его прочь в другую жизнь со всем, что он знает обо мне.

Майкен склоняется над Гейром и заглядывает в объектив камеры.

– Я помню, что я упала, – говорит она.

Да, падение за падением, ссадина и опухшая губа, пластырь на пластыре, а сверху еще пластырь.

Я подливаю себе вина.

Картошка сильно кипит, я уменьшаю температуру на плите, и вода в кастрюле постепенно перестает пузыриться. Я накрываю на стол, мы купили желтые салфетки, я кладу и их.

Гейр задремал на диване, держа камеру на коленях, я прошу Майкен разбудить его.

– Мне так весело каждый раз, когда я смотрю эту запись, где Майкен учится кататься, – сказал он как-то года три назад, и я развеселилась оттого, что он сказал это: в его веселости была уверенность в будущем и в отношениях, и, главное, – в себе самом.

Гейр продолжает пить пиво вместо красного вина, которое я открыла специально к отбивным, и даже этот факт заставляет меня думать, что между нами уже ничего не может быть. И у меня это не вызывает ничего, кроме раздражения и грусти. Словно порвалась между нами нить: мы больше не хотим одного и того же и не можем говорить об этом. И тогда в памяти всплывает многое другое. Как я просила Гейра прибить к стене полку, а он категорически возражал против полок в принципе и картин тоже, он хотел, чтобы стены оставались голыми. Или когда я поцарапала паркет, из-за чего он страшно рассердился и потом долго ругался. Разногласия прошлым летом по поводу того, куда нам ехать отдыхать – в Грецию или Италию. То, каким тоном он произнес: «Я не выношу греческую кухню», как будто этот аргумент был решающим.

Каждая мысль о нас, которая приходит мне в голову, словно подтверждает правильность принятого решения о расставании.

Несколько дней назад я пробовала объяснить Гейру, что Майкен не хочет, чтобы ей в ланч-бокс много дней подряд укладывали бутерброды с колбасным сыром, что они ей надоели и есть много другого, с чем сделать бутерброд: козий сыр, вареная ветчина, арахисовая паста. Я стояла перед кухонным столом, передо мной лежали ломти хлеба, кругом крошки. Как будто я веду внутренний диалог сама с собой и мы друг друга не понимаем. И речь могла идти об очень простых вещах – о постельном белье, которое нужно поменять, об открытой пачке печенья; я говорила не задумываясь, интуитивно подбирала слова. В какой-то момент я осознала, что мои слова не имеют смысла ни для кого, кроме меня, и в душе зашевелился холодный ужас, и тогда у меня больше не осталось сомнений: все правильно и неизбежно, мне нечего терять, и ничего уже не стоит на кону.

Отбивные получились жесткие, бледные, больше вареные, чем жареные. Но Гейр ест без возражений и с аппетитом. И Майкен поглощает отбивные, даже несмотря на количество съеденных сладостей, это нас удивляет, Гейр не раз вслух обращает на это внимание.

– Взгляни-ка, как она ест. У нее проснулся аппетит к мясу.

Он сидит с таким гордым видом. Еще бы – Майкен ест свинину, а ведь до сих пор она признавала только сосиски, хлебцы и бананы и не желала есть ничего другого.

Я снова подливаю себе вино, я выпила уже больше половины бутылки. Гейр наклоняется вперед каждый раз, когда накалывает кусок мяса, открывает рот, поднося вилку с отбивной или картофелем в мясном соусе. Про овощи я и не вспомнила – их нет на столе. Почти всегда в моменты интимной близости я испытываю оргазм. Несколько раз я почти не замечала его – волны словно прокатывались внутри моего живота, и все – не больше.

Я помню квартиру на Марквейен, где мы жили с маленькой Майкен, до мелочей – словно я до сих пор там живу. Открытые вешалки для одежды в спальне, горшочки с выращенными травами на подоконнике в кухне, узкая панель стальной раковины, прикрученной к стене. Небольшой коврик на посудомоечной машине и баночка с цинковой мазью, которая постоянно падала за нее. Гейр резко отставляет в сторону стакан с пивом.

– Хватит, – произносит он, словно после ужина его ждет тяжелая работа в поле. Он медленно поднимается, пробегает взглядом по нашим вещам, оглядывает собранные коробки. Я тоже встаю, в голове проносится – мне потребуется железная выдержка и здравый смысл. Иногда мы не можем вспомнить, кому принадлежит та или иная вещь – книги, музыкальные диски.

Гейр проводит рукой вдоль рамы картины, которая точно принадлежит мне, она ему никогда не нравилась, и он собирается снять ее со стены. Теперь он наконец-то от нее избавится, и его стена снова станет голой, но он поворачивается, смотрит на меня в некотором замешательстве и снова возвращается взглядом к картине. Неужели ему нужна моя помощь или он хочет, чтобы мы снова что-то делали вместе, приподняли эту картину в четыре руки и аккуратно сняли со стены? Веранда погружается в сумерки. Я представляю себе, как произношу: «Гейр, мы не должны». И он остановится, обернется ко мне. Взглянет на меня вопросительно, и глаза мои забегают, нахлынут сомнения и сожаления. Передумать, вернуть все обратно? Или задать себе вопрос: «Чем это мы занимаемся? Зачем мы все это делаем? Неужели это необходимо?» Я не помню, когда и как мы приняли окончательное решение. Он снимает картину, в коленях у него что-то хрустит, потом он приседает и ставит ее на пол, прислоняет к стене. След от картины на стене едва заметен. Все мои коробки помечены маркером – «книги», «книги», «кухня». А Майкен стоит посреди кухни со штопором в руках и произносит срывающимся голосом: «Это чье? Это в мамину коробку положить?»

Все счастливые детства похожи друг на друга

Декабрь 2006

«Былесос», – говорит Фрёйя вместо «пылесос» и «радраждает» – вместо «раздражает». «Она так радраждает», – говорит она про Майкен, когда та дразнится. Она еще произносит «ошка» и «рук» вместо «ложка» и «друг». На часах четверть седьмого, и если я встану прямо сейчас, у меня еще останется время покурить в сарае после того, как покормлю кур. Вылезать из теплой постели и оставлять там Тронда Хенрика одного каждое утро – невыносимо, словно отдираешь пластырь от раны, но эта мука сладостная, я ведь знаю, что все идет по кругу – привычные дела, вся моя теперешняя жизнь. Тронд Хенрик еще не открыл глаза, но уже обнимает меня, и на какое-то мгновение я сдаюсь со страдальческим вздохом удовольствия. Когда я проснулась, первое, о чем подумала, были куры. Беленькую совсем затравили. Каждое утро, когда я вхожу в курятник, она встречает меня, взъерошенная и потрепанная, перья у нее на спинке часто измазаны кровью. Белый цвет как снег, красный – как кровь, Фрёйя назвала ее Белоснежкой. Сигри, курочка особой норвежской породы, в последние два дня уселась высиживать яйца, хотя они не были даже оплодотворены. Когда я пытаюсь забрать яйца, она яростно клюется, приходится даже надевать перчатки, чтобы их вынуть.

В оконном проеме переливается рождественская звезда. Я намазала и завернула бутерброды, сварила кофе, заливаю простоквашей мюсли в старых разномастных мисках. Фрёйя пришлепала босиком по голому полу, я беру в ладони ее ступню, она холодная. Майкен медленно спускается по лестнице. Фрёйя рассказывает, что сегодня они будут мастерить рождественские подарки в детском саду и что Симон испортил тот, что она сделала вчера. Это был домик с ниссе, стоящим в дверях.

– Ниссе говорил «Счастливого Рождества!», – произносит Фрёйя тонким голоском.

Она стоит на стуле на коленках в красных шерстяных рейтузах и с босыми ногами, на Майкен спортивные штаны с дыркой на коленке, через дыру видно, что она не надела колготки. Нам нужно выехать из дома не позже четверти восьмого, чтобы девочкам успеть в школу и детский сад, а мне – на работу. Майкен на шесть лет старше Фрёйи. Когда мы познакомились, Фрёйя еще спала ночью в подгузниках. Мужчина и девочка жили одни в квартире, где днем с огнем не найти сырного ножа или чистых полотенец, стол в кухне заляпан жиром, а туалет – жутко грязный. И у меня появилось огромное желание позаботиться о них, окружить их домашним теплом. И еще мне хотелось, чтобы у Майкен тоже была семья. Играть в «ходилки», смотреть кино, обед вчетвером, вместе ездить в отпуск.

На улице минус семь. Я сажусь на корточки и натягиваю на ноги Фрёйе носки.

– Надень колготки, – бросаю я Майкен. – На улице очень холодно.

У нее в волосах украшение из бусинок, подружка сделала его дома у Гейра вчера – две полоски по бокам головы.

– Это было испытание терпением, – радостно сказала Майкен. Каждый день после школы она отправляется домой к Гейру и ждет там, пока я освобожусь после работы.

Тускло светя фарами, по автомагистрали проезжает машина, утренние сумерки еще до конца не рассеялись. Всю осень держались заморозки, каждый раз, когда шел дождь, он приносил с собой мягкую погоду. Вдоль стены в гостиной все еще стоят коробки. Кажется, что мы никогда не закончим их разбирать. Там еще есть коробки, с которыми Тронд Хенрик переехал сюда от матери Фрёйи три года назад. Теперь придется разобрать все. Шапочка с выпускного, кожаная куртка отца, книги еще со студенческих времен. Военное снаряжение, пластмассовые фигурки жениха и невесты с его свадьбы с матерью Фрёйи, первые написанные им книги, черновики с карандашными записями, на обложке стоит: «Писатель: Тронд Хенрик Гульбрандсен». Он утверждает, что научился читать в четыре года. Он поговаривает о том, чтобы купить веревочные качели и гамак для гостиной на втором этаже.

Я слышу, как Тронд Хенрик спускает воду в туалете на втором этаже, бачок протекает, и каждый раз, когда кто-нибудь спускает воду, на полу скапливается маленькая лужица. Потом он снова ложится в постель.

«Счастливого Рождества, счастливого Рождества, счастливого Рождества!» – тоненько звенит голос Фрёйи, а Майкен сердито шикает на нее. Я прошу их доесть завтрак, почистить зубы и собираться, еще раз напоминаю Майкен, чтобы она не забыла надеть колготки.

– Можно поиграть в приставку? – спрашивает Фрёйя и улыбается, склонив голову набок.

– Десять минут, – сдаюсь я.

Я беру чашку с кофе, надеваю зимнюю куртку Тронда Хенрика и выхожу проверить кур и выкурить сигарету.

Едва-едва светает, проступают очертания домов и линия горизонта. Вокруг поля с торчащими из земли по краям пучками соломы, один участок вспахан, черные борозды покрыты налетом белой изморози.

Две курочки выходят из сарая, что-то клюют и топчутся по мерзлой земле. Я захожу в сарай и открываю дверь, ведущую в запертую часть курятника. В нос бьет резкий запах, он резче, чем обычно, у меня предчувствие чего-то неприятного и враждебного. Белоснежка нахохлилась на нижнем насесте, перья на спине снова запачканы кровью, под хвостом грязь. Возможно, ей пришлось защищаться.

Сигри сидит в гнезде, высиживает новое яйцо, и когда я пытаюсь его забрать, недовольно квохчет и пытается клюнуть меня, так что мне приходится оставить яйцо на прежнем месте. Куры выглядят такими обиженными, даже те, с кем все в порядке, и все толпятся вокруг с недовольным видом, словно хотят рассказать мне, что сами они не могут создать условия для благополучной жизни и что это – моя ответственность. Я отыскиваю в гнездах еще три яйца, осторожно опускаю их в карманы куртки.

Я сажусь у открытой двери в сарай и прикуриваю, с первой затяжкой чувствую приятное тепло в легких. Тронд Хенрик вырос здесь, но дом пустовал десять лет, с тех пор, как его брат переехал в Швецию. Мы получили и дом, и весь домашний скарб. Большая часть вещей здесь – семидесятых-восьмидесятых годов, но в сарае стояло огромное количество и старинной мебели. Я нахожу все новые и новые вещи, которыми мне хочется обставить дом. Я отскребла и покрасила откидную скамью на кухне и две разрозненные тумбочки. Ни с чем не сравнимое чувство, когда ты своими руками создаешь собственное жилище, мысленно отправляешься обратно в детство и вспоминаешь, как обставляла кукольный домик, это напоминает мне о моем пристанище на свалке во Фредрикстаде. Меня никто не мог обнаружить, там были горы вещей, некоторые еще вполне пригодные, некоторые – нет, фантастическое богатство, и всегда можно было выискать новые сокровища: кухонный стол с наполовину оторванным жаропрочным покрытием, диванные подушки с торчащим из прорех пухом и ватой, садовые кувшины, промокшие книги, старые матрасы и остовы кроватей, да еще заржавленная газонокосилка. Я прихватывала с собой из дома что-нибудь перекусить. Печенье «Мария», сморщенные зимние яблоки, шоколад, полбутылки выдохшейся газировки, пирожок с яблоками и красной смородиной «на черный день». Я звала с собой Анну Луизу, Халвора, а потом и Гуннара.

На горизонте, где поля сливаются с небом, светлеет нежная оранжевая полоска. Сегодня за обедом мы встречаемся с Гейром, наше общение стало проще, он перестал сопротивляться тому, что у меня происходит, – появлению в моей жизни Тронда Хенрика и переезду на маленькую ферму, ведь он хотел, чтобы мы с Майкен оставались в той самой двухкомнатной квартире, в которую я перебралась от него.

В последние годы, почти с тех самых пор, как я встретила Гейра, Элиза и Ян Улав отмечали Рождество у себя дома, чему мама радовалась, а мы с Гейром бывали там раз в два года, чередуя визиты к Элизе с посещением мамы Гейра. В своем рождественском письме Элиза поздравляла с праздником и с уверенностью добавляла: «Мы будем рады видеть вас у нас в гостях на праздновании Рождества», несмотря на то что я заранее предупредила ее о том, что мы подумываем пригласить всех к нам.

У меня остается еще полсигареты, когда приходит Майкен в резиновых сапогах Тронда Хенрика, без куртки, изо рта пар. Не говоря ни слова, она садится рядом со мной. Огонек сигареты становится ярче, когда я делаю затяжку.

– Здесь очень холодно, зачем ты вышла без куртки? – поворачиваюсь я к ней.

Она смотрит на меня с выражением отчаяния или злости, словно я пытаюсь отвлечь ее внимание на какие-то ничего не значащие пустяки, в то время как голова ее полна серьезными заботами. В волосах поблескивают бусинки.

– С Белоснежкой что-то не то, – начинаю я. – Что-то невзлюбили ее соседки.

– А нельзя ее поселить отдельно? – спрашивает Майкен.

– Ну, не знаю, – я делаю паузу. – Тогда ей будет очень одиноко. Кроме того, у нас всего одна тепловая лампа.

Майкен заходит в приоткрытую дверь и исчезает в курятнике.

– Бедняжка, – слышу я ее голос.

– Я после обеда съезжу к Анетте и спрошу, что делать; может, она что-то посоветует, – говорю я. – Поедем вместе, если хочешь.

Она стоит в узком дверном проеме между сараем и курятником, зацепившись пальцем за дверной крючок.

– Я подумала и решила, что хочу остаться на рождественские каникулы у папы, – наконец произносит она. – Я хочу съездить к бабушке с дедушкой. Я же почти всегда отмечаю Рождество у них, это уже традиция.

Майкен оглядывается по сторонам, словно она здесь впервые.

– Я всегда отмечаю Рождество с бабушкой и дедушкой, – повторяет она.

Но это неправда.

– Папа сказал, что я, наверное, могла бы, – продолжает Майкен.

Я выдыхаю остатки дыма и тушу сигарету. В этом году моя очередь, хочу сказать я. Так у нас заведено, мы должны соблюдать правила.

– Но мы же будем отмечать Рождество здесь, – возражаю я. – Наверное, все приедут сюда! У нас будет замечательное Рождество. Мы оставим кашу для ниссе в сарае!

Майкен смотрит на меня с изумлением. Каша для ниссе? Я что, забыла, сколько ей лет?

Мне, как обычно, приходится проявить настойчивость, чтобы заставить Фрёйю прекратить игру на приставке, она обижается и протестует, а мне нужно ее одеть, завязать шапку и замотать шарф, натянуть на ноги зимние сапожки, чтобы ноге было удобно.

Я выпроваживаю Фрёйю на улицу и прошу Майкен надеть шапку и варежки и не забыть ланч-бокс. Потом взбегаю по лестнице уже в одежде и гоню от себя прочь несвоевременное и такое соблазнительное желание – хоть на десять секунд почувствовать тепло тела Тронда Хенрика в нагретой постели, прежде чем мчаться обратно вниз по лестнице.

– Сегодня у меня обед с Гейром, – говорю я. – И Майкен теперь утверждает, будто они договорились, что и это Рождество она проведет у него.

Тронд Хенрик качает головой.

– Нет, Майкен останется с нами, – говорит он. Я чувствую знакомый утренний запах его тела, кожа на груди и шее влажная, он глубоко вздыхает и произносит: – Останься здесь. Просто останься.

Все это маленькие наивные свидетельства нашей любви – я взбегаю по лестнице, хотя у меня совсем нет времени, он удерживает меня, хотя знает, что остаться я не могу, – мы все никак не можем насытиться друг другом и стараемся втиснуть в короткие сутки столько ласк, сколько вообще возможно. Боль от невозможности целиком и полностью отдаться страсти, от необходимости ограничивать себя, прежде всего из-за детей. Когда я спускаюсь вниз, Фрёйя стоит в коридоре и говорит, что на улице идет снег. «Нег!» – восклицает она.

И она права: в морозном воздухе в плотном рисунке танца кружатся снежинки, и это так неожиданно. Майкен выходит без шапки и забирается на переднее сиденье. На ней все те же дырявые спортивные штаны, но я замечаю, что колготки под них она все же надела. Снежинки тонким слоем укрывают двор и деревья, припудривают ветровое стекло, пока мы едем. Снег все падает и падает, и во мне зарождается слабая радость, предвкушение Рождества, словно эта радость запрограммирована во мне, и я всегда испытываю это чувство, когда так совпадает: снег и Рождество. Словно наступает облегчение, спокойствие в душе.

Не знаю, как все будет, каким будет это Рождество.

Когда я рассказала Элизе про Тронда Хенрика, она немедленно высказала два своих собственных соображения в качестве заключения, хотя я не просила ее делиться мнением или делать заключения.

– Слишком рано, – сказала она. – Вам пока не надо впутывать во все это Майкен.

– Это все потому, – возразила я, – что вы считаете естественным, будто после того, как происходит разрыв, нужно погрузиться в депрессию.

Она посмотрела на меня взглядом, полным заботы, снисходительности, едва заметно покачала головой и не произнесла ни слова.

Я попыталась объяснить Элизе, что, хотя прошло всего восемь месяцев с тех пор, как мы с Гейром официально расстались, и всего лишь пять с того момента, как разъехались, в душе мы уже давно перестали быть близкими людьми. Это стало понятно в Рождество, сказала я, или даже уже прошлой осенью. Элиза снова покачала головой, уже более энергично.

– Я просто хотела сказать, – ответила она, – что будет разумно не торопиться.

Она бросила взгляд на стенные часы в кухне и сказала, что у нее еще ужасно много дел после обеда: ей нужно отвести Сондре на тренировку по футболу и испечь пирог для лотереи.

– Разве тебе не кажется ужасным провести целую неделю без Майкен, ты не скучаешь без нее? – спросила она.

Однажды на осенние каникулы Ян Улав взял отпуск и отправился на дачу с Сондре и Стианом. Юнас был в Швеции с приятелем. «Я осталась одна на четыре дня, – вспоминала Элиза, – я чуть на стену не лезла, так скучала».

Я повезла Тронда Хенрика к родителям и рассказала им о старом доме, в котором он вырос, и о маленьком хозяйстве, но они были настроены скептически. Как нам удастся со всем этим справиться? Как это все совместить с моей работой в Осло и школой Майкен? Разве такие расстояния – это не слишком долго и дорого? Дети. Когда мы сидели в доме родителей, Тронд Хенрик держал меня за руку, папа исподлобья смотрел на наши руки. Тронд Хенрик нервно улыбался.

– Это даже ближе к вам. Всего сорок – пятьдесят минут на машине. Это ведь здорово, вы сможете чаще видеться с Майкен. И с Фрёйей, – добавила я.

– А ты что же, будешь мотаться туда-сюда? – спросил папа.

Я кивнула.

– До Осло чуть больше получаса. Майкен и Фрёйя продолжат ходить в школу и детский сад в Осло, мы не собираемся ничего кардинально менять.

Папа издал едва слышный смешок. Он поднялся, однако, прежде чем отправиться на кухню, на несколько секунд задержался у стула, на котором сидел, словно о чем-то сожалея. Несколько месяцев назад у него обнаружили рак толстого кишечника с метастазами, и я подумала, что будет правильно, если я смогу больше быть рядом с ним в ближайшее время. Но я не осмеливалась говорить об этом, мне кажется, он боялся, что я произнесу это вслух, и тогда он бы фыркнул или вовсе замолчал.

– Вот интересно, твои родители представляют, сколько тебе на самом деле лет? По-моему, они считают, что ты сама не в состоянии решать за себя, – сказал Тронд Хенрик, когда мы возвращались в Осло на машине.

– Да, – согласилась я. – Так всегда было.

Кристин и Ивар приехали в гости буквально через пару недель после нашего переезда, и это было так удивительно. Казалось, они переключились на позитивную волну, и мне пришло в голову, что для них это было совершенно естественно – как будто принять решение и щелкнуть переключателем. Все прошло как нельзя лучше: «Боже мой! У вас даже сарай есть! И что, вы заведете кур? Как здесь все чудесно покрашено! Как бы я тоже хотела жить в старом доме!»

На въезде в Осло, как обычно, пробка, но я еще не привыкла учитывать это, вычисляя время на дорогу. Когда я останавливаюсь перед зданием школы, Майкен отстегивает ремень и тяжело вздыхает, уже прозвенел звонок. Фрёйя пинает сиденье.

– Майкен, давай поскорее, – умоляю я.

Я вижу, как она трусит через пустой школьный двор, ранец на спине подпрыгивает. Когда мне было столько же, сколько ей сейчас, я терпеть не могла опаздывать, но тогда я сама была виновата в своих опозданиях. Однажды я случайно услышала, как Майкен жаловалась Кристин.

– Я почти всегда опаздываю в школу, когда остаюсь у мамы, – сказала она, и это было серьезное преувеличение.

– И что говорит учитель, когда ты опаздываешь? – спросила Кристин.

– Доброе утро, Майкен, – ответила Майкен и добавила: – Я ненавижу вставать в школу по утрам.

– А когда ты ложишься спать? – спросила Кристин.

Я еду дальше в детский сад, останавливаю машину, открываю дверцу и беру Фрёйю за руку. В раздевалке никого нет, я сажаю ее на колени и раздеваю, потому что так получается быстрее, ведь мы опоздали. Я снимаю лиловую шапочку, рукавички, расстегиваю молнию на куртке. Маленькая пятилетняя девочка с тонкими бледными руками. Но щечки у нее пухленькие и округлые, уши кажутся слишком большими на фоне светлых пушистых волос. Она привередливая, ей почти ничего не нравится. Когда я познакомилась с ее отцом, она была готова есть кукурузные хлопья с медом на завтрак, обед и ужин, но тут уж я решительно воспротивилась и заявила о том, что у нас должны быть общие правила. Тронд Хенрик испытал облегчение оттого, что я взяла все в свои руки, он сказал, что регулировать такие вещи было выше его сил.

– Я люблю папу так же сильно, как маму, – говорит Фрёйя.

– Конечно, – отзываюсь я, стягивая с нее зимние сапожки, и надеваю туфли. – А что, кто-то говорит, что это неправильно?

Она качает головой, теребит защелку ланч-бокса. Во рту мелкие молочные зубки, белые до прозрачности.

– Это мама твоя сказала? – допытываюсь я, и она снова качает головой. – Ну а меня ты хоть немножко любишь? – спрашиваю я.

Она молчит какое-то время.

– Ты не моя мама, – наконец произносит она.

– Нет, – соглашаюсь я. – Нет, но ты могла бы все равно немножко любить меня. Если хочешь, конечно.

Я накрываю ее руку своей ладонью, чтобы она прекратила открывать и закрывать замочек коробки с едой, просто останавливаю движение маленьких пальчиков.

С Трондом Хенриком я познакомилась на вечере поэзии, он выступал третьим – Тронд Хенрик Гульбрандсен. Он читал стихотворения из своего последнего сборника – стихи про дороги, море, расставание, еще о трещине на кофейной чашке и смятой после сна подушке. У него были длинные волосы, забранные в хвост. С каждым новым стихотворением он производил на меня все большее впечатление, открывался с новой стороны – и по телу словно пробегали волны страха или счастья, едва ощутимые, так что я сидела и тревожно прислушивалась к себе, пытаясь понять, что происходит, что его стихи делают со мной, и мне хотелось следовать за ним бесконечно или найти обратный путь. В его стихах соединялось абстрактное и конкретное – прощание и кофейная чашка, надежда и влажные салфетки; в них сочеталось что-то совершенно новое и хорошо знакомое, до боли знакомое. Спускаясь со сцены в зал, Тронд Хенрик пристально посмотрел на меня. Книгу стихов он прижимал к боку, словно собирался продолжать декламировать. В тот вечер на мне были высокие черные сапоги и короткая юбка. Он сел за стол прямо у сцены вместе с двумя другими мужчинами и двумя женщинами, у одной из них были длинные темные вьющиеся волосы. Как я узнала позже, это была его редактор. Мы с Ниной сели за столик прямо за ними. В программке я нашла год его рождения – 1964-й, на четыре года моложе меня, худощавый, у него уже вышли два сборника стихов. Сейчас он пишет роман.

Я чувствовала, как во мне дает ростки новое чувство, когда следующий выступающий поднялся на сцену – это была девушка с косичками. Я с трудом понимала, о чем она читает, она декламировала эмоционально и даже экспрессивно. Взгляд Тронда Хенрика был направлен на нее, иногда он отхлебывал пиво из стакана. Я сидела в оцепенении и смотрела на Нину, я вдруг поняла, что мы, в сущности, по-разному смотрим на мир и на самом деле мало что знаем друг о друге. Я злилась на саму себя из-за того, что до сих пор довольствовалась малым, что моя жизнь много лет была такой пустой.

Тронд Хенрик еще раз обратил на меня внимание, когда мы столкнулись с ним по пути в туалет – он шел обратно в зал, остановился и посмотрел на меня. Я взглянула на него и улыбнулась. Народ уже расходился, и он произнес: «Вы должны сесть с нами». И больше ничего, только это. Я обернулась к Нине, она покачала головой.

– Мне пора домой, – сказала она.

Думаю, в душе она сопротивлялась, она умела смотреть на меня так, словно что-то важное стояло на кону. Нина собралась, оделась и, уходя, успела шепнуть мне на ухо:

– Удачи с поэтом!

– Нет, останься, – прошептала я умоляюще, но ей нужно было убегать: у Айрин на следующий день была четвертная контрольная по математике. Нина знала, что я недавно снова встречалась с Руаром, и мне было просто жизненно необходимо переключиться на кого-то другого.

Я осталась из чистого упрямства, сделала, как сказал Тронд Хенрик, пересела к ним. Он познакомил меня со всеми сидящими за столиком. Его редактора звали Карен, она много смеялась. Несколько недель назад они с Трондом Хенриком ездили на литературный фестиваль в Ставангер, и Карен была готова бесконечно говорить о празднике, спонтанном продолжении вечеринки, о шведской романистке, которая напилась до чертиков.

Было что-то особенное в том, как Тронд Хенрик держался с людьми, окружавшими его, возвышался над ними, не сознательно, вовсе нет, – невольно, неосознанно. Но его щедрость и дружелюбие в некотором роде компенсировали его высокомерие, или как там это называется; кроме того, неприступность только добавляла ему привлекательности. Я испытала полузабытое ощущение радости оттого, что могу поддаться его очарованию.

Мы отправились домой к Тронду Хенрику, он жил в квартире в старой части города. В кухне на полу темнело пятно пролитого кофе, он не успел вытереть лужицу утром, и к нашему приходу кофе засох, так что, когда мы пришли, Тронд Хенрик первым делом принялся оттирать пятно. Квартира была забита книгами, полки прогибались под тяжестью томов, сложенных один на другой. Они заняли и подоконники, были сложены стопками прямо на полу и стульях, даже один шкаф на кухне – и тот был начинен книгами, дверцу пришлось закрыть на крючок. Он спросил, хочу ли я вина, и наполнил два бокала из картонной коробки, стоявшей на скамье в кухне. Я выглянула в окно – квартира на третьем этаже, окна выходили на задний двор, заваленный старыми листьями; там стояли мусорные баки, к одной из деревянных стен прислонили лопату для уборки снега. Я размышляла о том, каково это – жить здесь и постоянно видеть из окна задний двор, перебирала в памяти все возможности, все квартиры, гостиные, виды из окна, вспомнила про ежика, который жил в саду во Фредрикстаде, – я хотела дать ему молока, но мама не разрешила, она сказала, что у него от этого может заболеть живот. Я пыталась угадать, приводит ли обычно Тронд Хенрик женщин к себе домой, какое он придает этому значение.