Текст книги "Главный подонок Академии (СИ)"

Автор книги: Тори Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

22. Непростительная глупость

Илай Белорецкий

Член оттягивает брюки. В ушах звенит пощёчина. Сквозь пелену доносится визг Ренаты.

– Белорецкий, ты что творишь?

– Хотел убедиться.

– В чем? – она проводит рукой по губам.

– Что мне не понравится. Не понравилось.

– Не понравилось? У тебя раздвоение или биполярка? Ты же только что мне все гланды облизал!

– Запиши это в дневник достижений, – толкаю холодно и убираю руки в карманы, чтобы скрыть эрекцию. Член налился так, что впору здания крушить.

Еще бы: вкус ведьмы просочился вместе со слюной и намертво осел там, где я никому не позволяю хозяйничать.

Тем более лживой дешевке.

– Со мной так нельзя! – взъерошенная Сафина сжимает кулаки.

– Можно. Ты отвечала мне.

– Ты ничем не лучше Эрика!

– Я лучше абсолютно всем.

– Но омерзителен ты мне точно так же! – топает ногой.

Вот какая Лилит в гневе: губы припухшие и неприлично влажные, дыхание сбито, словно на грани оргазма.

Морщусь.

В ней нет и толики интеллектуалки, которую я сочинил.

Эти черные ногти и странные кольца, безвкусные татуировки и проколотые соски вызывают во мне не просто внутренний протест. Целую, сука, внутреннюю революцию.

Глаза еще эти огромные – в ней неправильно абсолютно всё.

Нелепая пластиковая кукла вызывает лишь одно желание…

Присвоить самку!

Да падай ты уже, блядь! Нет!

Желание мести за подлое предательство.

– Выметайся и не смей больше здесь появляться! – она остервенело распахивает дверь.

– Не мечтай, Сафина, такого больше не повторится, – отбиваю безразлично.

– Будь добр, псих!

– Доброта – это не ко мне. А ты не вздумай разболтать кому-то.

– Таким не хвастаются, уж поверь, – снова показательно вытирает рот тыльной стороной ладони.

Дергаю челюстью и выметаюсь прочь из этой клоаки.

Покидаю женский холл и на лестнице сталкиваюсь с соседкой Сафиной. Какого хрена она расхаживает после отбоя? Такое позволено лишь мне.

Встретившись со мной взглядом, отброска каменеет. Игнорирую. Не до нее сейчас, скажу Филу, чтобы присматривал. Прохожу мимо и отправляюсь в мужской корпус.

Ночной воздух обжигает легкие прохладой, выветривая из нутра часть приторно-сладкого аромата Сафиной.

Тело ноет по ней до ломоты в суставах.

– Доволен, блядь? – выругиваюсь вслух на Бессмертного.

Слабое звено, безмозглая субличность, которая полетела к Лилит, едва увидев трогательное девичье сообщение.

– Ее не существует, – повторяю мантру, поднимаясь по лестнице. – Лилит нет.

Есть лишь ложь, которая месяцами наслаивалась в большой ком, чтобы шарахнуть в самый неподходящий момент.

Идиотка Сафина подарила мне надежду на то, что в этом мире существует идеально подходящий мне человек. По уму, интересам, взглядам на жизнь, происхождению…

Она лгала в каждой строчке, выдав себя за другую. На более изощренную подставу даже я не способен.

Утешает одно – дешевка не знает, кто такой Бес.

Ведь получается, что с легкой руки я вывалил самые сокровенные тайны той, кого априори ненавижу.

У отбросов нет принципов. При первой необходимости она использует против меня оружие, которое я лично вручил ей в руки и показал, куда целиться.

Стать уязвимым – непростительная глупость.

Нужно было вышвырнуть ее из Академии в первый день, когда она ворвалась в актовый зал – теперь поздно. Врагов следует держать близко.

Придется, не размыкая пальцев, носить в кармане гранату со сорванной чекой.

И сорвало ее у меня.

Я ведь был совершенно невменяем. Касался, ласкал, хотел. И сейчас хочу. Сука!

Нашу квартиру открываю своим ключом: пацаны празднуют победу Дамиана у него в городе, куда я, как плохой друг, не поехал.

Мечусь из угла в угол по темной гостиной, не находя себе места. Каждый шаг, каждое шевеление оживляют ее запах, прилипший к вещам.

С раздражением расстегиваю рубашку и вместе с остальной одеждой отправляю в корзину для белья.

Включаю душ и встаю под струи, смывая с себя удушающее ведьмовское присутствие.

Соски.

Заткнись, просто, заткнись!

Я зол, расфокусирован, затоплен эмоциями, которые ненавижу как явление, и вдобавок возбужден.

Закрываю глаза, позволяя картинкам вспыхнуть.

– Илай, – мягкий стон Ренаты всплывает так явственно, что мошонка вмиг тяжелеет.

Обхватываю член и, проклиная себя, во всех красках представляю долбанную заведенную Сафину.

Горячий рот, блядский стальной шарик в нем, мягкая грудь и узкая лямка, стащить которую с острого плеча не составило бы труда. Как и стянуть тонкие шорты, задрать одну ногу и войти в неё до упора.

Фантазия рисует продолжение, и я отчаянно трахаю непокорную Ренату, заставляя вымаливать у меня ласку.

Вода единым полотном стекает по голове, ширмой отделяя меня от реальности.

Упираюсь в стену одной рукой и работаю другой, лишь бы снять невыносимое напряжение.

– Я делаю это вместе с тобой, Бес, мне так хорошо, я близко… – старая переписка звучит новым голосом.

Если Лилит утверждала, что у неё не было никого, то отвязная Сафина совсем не похожа на девственницу.

Сколько у неё было? Для кого она проколола грудь? Где еще у нее есть татуировки?

От перебора грязи в голове возбуждение только усиливается. Я ускоряюсь.

Вспоминаю, как упирался эрекцией в ее живот, и это срабатывает, как контрольный.

Нутро взрывается подступающими вспышками, и я перезаряжаю снова и снова, имея Ренату у той самой двери, раз за разом вколачиваясь между разведенных ног.

Дергаюсь и с тяжелым выдохом изливаюсь на вызывающий образ. Меня ведет, перед глазами кружат яркие всполохи, а внутри – полное опустошение.

Фальшивый кайф. Фальшивый человек. Фальшивые чувства.

Врубаю холодную воду.

Достаточно, блядь. Никакого снисхождения не будет.

Рената лишила меня Лилит, значит, я лишу ее Беса. Пусть узнает, каково терять дорогого человека.

23. Триггеры

Илай Белорецкий

– То есть, психопатка Сафина и есть твоя задротка с сайта? Аха-ха! – закатывается Дамиан. – Отвечаю, так вляпаться мог только ты, Кощей.

– Не беси, Бушар.

– Сочувствую, брат, – задумчиво произносит Ян. – Ты поэтому всю неделю здесь гасишься?

– Работы накопилось.

– Нам можешь не наворачивать, – цокает Дамиан. – У тебя всегда все вовремя, перфекционист хренов.

Придурки оккупировали мой офис: Ян расселся на широком подоконнике и наблюдает гонку капель по стеклу. С недавних пор он пребывает в блевотно-романтических настроениях. Бушар развалился на кресле и сложил ноги на шахматный стол.

– Почему ты не признаешься ей? – вдруг спрашивает Ян.

– Лилит… умерла, а до Сафиной мне дела нет, – смотрю на него из-за ноутбука.

– Что не так с Ренатой? Симпатичная девка, не тупая, у тебя же на ее мозги и встал, – не унимается Ян. Думает, раз он потерял голову от отброски Логиновой, то и я позволю себе похожую неосмотрительность. – Херней страдаешь.

– Африканская пословица гласит, что у кота, который хочет стать львом, сначала должен пропасть аппетит к мышам, – толкаю холодно.

– А то ты дохера африканец.

– Тут я на стороне Кощея, – говорит Дамиан. – Союзы с беднотой невыгодны.

– Дебилы вы, – выдает Захаров. – Деньги не главное, особенно в девушке.

– Ты такой приторный, звездец, как сахар, – кривится Дамиан. – О, Захаров-Сахарок – нормальное погоняло!

– Так Яна и назовем, Са-ха-рок, – перевожу тему со своей персоны.

Повышенное внимание мне не требуется. Понадобилось несколько дней, чтобы опомниться и перестать реагировать на сообщения от Ренаты.

Отогревать почившую Лилит оказалось не так просто, но я на верном пути.

По сей день выдрессированно захожу на гребаный форум в девять вечера, чтобы прочесть переживания Лилит по поводу того, что Бессмертный ей не отвечает.

Лилит: «Ты здесь, но до сих пор молчишь. Что-то изменилось? Мне очень тебя не хватает».

Читаю и хладнокровно закрываю. Изменилось всё, но она никогда об этом не узнает.

– За тобой должок, Белый, – Дамиан выдергивает меня из мыслей. – Я выиграл турнир, с тебя – клубешник.

– Через неделю.

– А че не через год? – прыскает он. – Пора тебе потрясти чреслами, Кощей.

– Это ты делами не обременен, Бушар. Мне программу для клуба дописать нужно, а вечером я возвращаюсь в поместье.

– От ведьмы сбегаешь? – ухмыляется Захаров.

– Я сопровождаю мать на дипломатический приём.

– Идеальный сыночка, – издевательски умиляется Бушар.

Он не представляет, насколько прав. Раньше этим занимался Гордей, он метил в политику, и я не имею права оставить его дело.

– Эй, Сахарок, давай лучше нашего страдальца Абрамова, – Дамиан поднимается. – Поедем, девчонок покатаем. Не зачахни тут, Илай, – салютует Бушар.

Отвечаю прожигающим взглядом. Дамиан ехидно лыбится и уходит. Ян спускается с окна, подходит к моему столу и упирается в него руками:

– Ты так сильно ее искал, чтобы так бездарно просрать? – качает он головой.

– Чувства – это потеря контроля. Таким не балуюсь и тебе не советую.

– Кто не рискует, Белый, тот не пьет шампанского.

– Я подозревал, что это и будет единственным аргументом, Ян. Увы, я не пью.

– Ты не переспоришь этого душнилу, – Бушар снова засовывает башку. – Пошли уже, Илона написала, что они с Машей готовы.

Заканчиваю поздно, ноутбук выключаю, когда строчки сливаются в единое месиво.

Перед уходом решаю заглянуть к отцу, мы не виделись с момента его внезапного отъезда по делам. Мы никогда не ездим домой вместе – у него водитель, а я люблю выжимать педаль в пол и всматриваться в черный коридор ночной дороги.

Толкаю дверь без стука и чуть не разбиваю нос Лине, подозрительному приведению, что ночами расхаживает по Альдемару.

– До свидания, Эдуард Натанович, – пищит она, виновато склонив голову и выскальзывает в коридор из-под моей руки.

Отец захлопывает лежащую перед ним папку-скоросшиватель и обращается ко мне:

– Я думал, ты уже дома.

– Скоро выезжаю. Что оно здесь делает? – с омерзением комментирую увиденное. На аудиенцию к ректору не все преподаватели попадают.

– Мы говорили о Филиппе, – отец жестом указывает мне присаживаться.

– О Филиппе можно поговорить с самим Филиппом, – располагаюсь в кресле.

– Илай, даже о тебе нельзя поговорить с тобой, – парирует отец. – А Калинина Лина – его доверенное лицо.

– Сдает Абрамыча? – хмыкаю.

– Скорее заверяет меня в его адекватности. Ты пришел по конкретному вопросу?

– Не особо, – пожимаю плечами. – Я буду дома неделю, как насчет охоты?

В наши владения входят охотничьи угодья, что раскинулись сразу за поместьем: туманные поляны, темные ельники и поросшее камышом озеро. Меня как раз неудержимо тянет стрелять.

– Давай посмотрим на месте, у матери большие планы на твой визит. Она хочет представить тебя семье прокурора.

Киваю.

Я давно усвоил, что как прежде уже не будет, и что я не дотягиваю до стандарта сына, с которым отец хотел бы проводить столько же времени, сколько проводил с Гордеем. Но по крайней мере он мне не отказал.

Коротко обсудив финансирование молодежных проектов, я прощаюсь до утра – мы встретимся уже за завтраком в поместье – и покидаю ректорат.

Помимо сырости на улице пахнет дымом первых осенних костров, а с неба падают редкие капли. Нужно отправляться в дорогу, пока дождь поутих, но, вопреки здравому смыслу, я иду на колоннаду.

Запястье под часами начинает гореть, знаменуя скорое наступление девяти часов, которое я определяю даже не глядя на циферблат.

Поразительная сила привычки.

Осталось от нее избавиться. Разорвать то, что Лилит называла «устойчивой эмоциональной привязанностью на фоне пережитого стресса».

На устранение зависимостей обычно уходит от двух до шести месяцев. Учитывая мой интеллект и самоконтроль – я справляюсь быстрее.

Главное, не срываться на триггеры.

Не срываться на… блядь.

Навстречу, не отрывая двухцветной головы от телефона, идет мой главный триггер – Рената.

Мы не виделись всю неделю. На ней – куцая черная куртка, фиолетовые джинсы и сапоги на каблуках, а волосы уложены в непривычные волны.

Экран мягко подсвечивает ее лицо и, закусив губу, она быстро перебирает пальцами по клавиатуре.

Дописав, она прячет телефон в задний карман джинс, поднимает на меня взгляд и замирает от неожиданности.

Грудину пробивает током, который жидким огнем стекает в солнечное сплетение.

Стоим на расстоянии пары колонн и прожигаем друг друга взглядами.

– Прекрасно выглядишь! – раздается у меня за спиной, и в поле зрения появляется Теодор. – О, привет, Илай, – беззаботно машет мне идиот и переключается на Ренату. – Готова, Ри?

Ри? Какого хрена? Ее имя пишется иначе, его нельзя так сокращать!

– Готова, – улыбается она и берет его за протянутый локоть.

– Мм, вылазка перед отбоем… – бросаю многозначительно.

– Сегодня же вечер зарубежной поэзии, – очкарик указывает в сторону зала торжеств, по направлению к которому тянутся редкие студенты. – Рената любит Эмили Дикинсон.

Знаю, блядь, она часто цитировала мне ее строки, когда мы рассуждали о вере и бессмертии.

К моему величайшему прискорбию я осведомлен обо всем, что любит Рената.

– Мы можем идти, ваше величество? – язвительно спрашивает Рената.

– Вы еще здесь? Не заметил, – бросаю небрежно и срываюсь на парковку.

Вечер, сука, поэзии!

Охрененно она «скучает» по Бессмертному – стоило мне перестать писать, Сафина быстро нашла замену для умных бесед.

Хорошо, что мне совершенно на это плевать.

В руках – руль, на спидометре – две сотни, а в голове на повторе любимые строки Сафиной:

 
«Твердят, что время лечит —
Нет, время – жалкий врач —
С годами скорби крепнут,
Как жилы старых кляч».
(Эмили Дикинсон в переводе Г. Кружкова)
 

24. Вну-чек

Илай Белорецкий

В поместье пребываю заполночь.

Шины тихо шуршат по насыпному гравию, а фары выхватывают из темноты пост охраны и массивные чугунные ворота, которые замыкаются за мной сразу, как я въезжаю на территорию.

Ступаю на землю, и туман под моими ботинками раскатывается в стороны. Молочная дымка висит здесь, сколько я себя помню. Она плотно покрывает клумбы с темными очертаниями роз и садовые деревья, из-за которых вырастает дом.

Его светлый фасад в обрамлении черепичной крыши – единственное, что четко различимо в отсутствии лунного света. Строгими линиями дом тянется вверх, широкие окна плотно затянуты шторами. Свет не горит, только пологие ступени крыльца холодно подсвечиваются настенными ночниками.

Это место пережило не одно поколение Белорецких. Стены с громоздкой лепниной видели многое, и это отражается на энергетике.

Одергиваю себя за словечки Сафиной: энергия, аура, таро… Бред.

Поднимаюсь по широкой лестнице, и дубовые двери отворяются сами – прислуга знала, что я вернусь поздно. Меня тихо приветствуют и так же тихо растворяются, когда я отказываюсь от позднего ужина.

Основная люстра выключена, и на деревянной мебели и полу гуляют блики зажженных свечей в металлических подсвечниках.

Мой взгляд скользит по паркету, поднимается вверх по резным перилам, ведущим на второй этаж, и упирается в тяжелые потолочные балки.

Я жду до боли родных звуков, и они не заставляют себя долго ждать.

С визгом, характерным для перевозбужденных хаски, ко мне несутся восемь лап. Их топот вместе со скрежетом когтей по полированному полу доносится из глубины второго этажа, где находятся наши с Гордеем спальни, и стремительно приближается к лестнице.

Присаживаюсь на корточки и наблюдаю звонко лающий и скулящий вихрь, который неуклюжим кубарем скатывается вниз и несется мне в распахнутые объятия. Только плевать они хотели.

Лохматые твари валят меня на задницу и со всей собачьей радостью лижут мое лицо.

– Псины безмозглые, – хватаю их за загривки и крепко прижимаю к себе. – Соскучились, гады?

Две пасти издают протяжные звуки, в красках сообщая о своих эмоциях.

– Пепел, ты потолстел? – ощупываю бока.

Пепел фыркает, отступает всеми четырьмя лапами и таращится на меня ярко-голубыми глазами. Лёд следует его примеру. Братья-волки всегда держатся вместе.

– Не смотрите на меня так, – говорю строго, отряхивая ноги от плотного слоя шерсти. – Завтра обоих гонять буду!

Собаки переглядываются и снова налетают на меня.

– Я уже весь воняю, – дразню их, отпихивая, чем раззадориваю еще больше.

– Илай? – вдруг раздается с лестницы. – Ты приехал.

Замолкаю и поднимаюсь на ноги.

Жестом показываю волкам успокоиться, и они прижимают неугомонные хвосты, нетерпеливо перебирая лапами.

Мама спускается и спешит оставить на моей щеке поцелуй, но, сообразив, что я весь измазан собачьей слюной, лишь мягко обнимает меня.

Маргарита Дмитриевна даже спросонья выглядит собранно: светло-русые волосы лежат в неизменном удлиненном каре волосок к волоску, серые глаза смотрят цепко. На лице практически нет следов возраста, как нет на нем и эмоций. Она одета в однотонные пижамные брюки и темно-красный кардиган на запах.

– Прости, что разбудил.

– К этому привыкаешь, – замечает она, с беззлобным упреком поглядывая на псов. – В последнее время они ведут себя отвратительно. Высыпаюсь только в командировках.

– Решим.

– Как, скажи-ка мне на милость? Вы с отцом в Альдемаре, я в разъездах, а домашний персонал не может бесконечно заниматься выгулом энергичных собак.

– Персонал для этого и существует.

– Твоим псам нужна круглосуточная сиделка.

– Нашим, – поправляю ее, глядя исподлобья. – Нашим псам.

– Вашим, – соглашается она.

Это наши с Гордеем собаки: Пепел – его, Лёд – мой. Точнее, теперь оба пса мои. Понадобилось время, чтобы Пепел признал меня хозяином, но нам удалось найти общий язык.

– Разберемся с этим…

– Ты, наверное, устал с дороги, я распоряжусь сделать тебе ванную, – мама касается моего плеча. – Завтра важный день.

– Обойдусь. Пойду спать. Эй, волки, наверх! – киваю головой, и два урагана стремглав взлетают по ступеням.

Поднимаюсь за ними и, не дойдя несколько ступеней, оборачиваюсь на стоящую посреди полутемного холла маму.

– Ты скучаешь по нему?

Ее профессиональное выражение лица еле заметно дергается:

– Каждую секунду, Илай, – говорит она тихо. – Я похоронила сына – не существует наказания страшнее. К счастью, у нас есть ты. Нам нужно быть сильными и двигаться дальше. Мы уже говорили об этом.

Не отвечаю. Ни словом, ни жестом. Не моргая, отвожу взгляд и вместе с псами скрываюсь в своей комнате.

Когда утром я спускаюсь к завтраку, отец с матерью уже ждут меня в малой трапезной за накрытым столом.

– Сегодня у нас важные гости, – по-деловому сообщает мама. – К вечеру прибудет семья Орловских, прокурор с женой и дочерью. Я попросила персонал подготовить спальни.

Киваю и принимаюсь за завтрак.

– Мой ассистент составил расписание твоего визита, – она протягивает мне узкую бумажку со списком задач.

Пробегаю глазами: Орловские, дипломатический прием с фуршетом, благотворительный аукцион, пресс-конференция.

– Здесь нет свободного времени. Мы с отцом собирались поохотиться. Зимой это будет невозможно.

– Не всегда получается, как задумано. Думаю, впечатлений и так будет достаточно, – она переглядывается с отцом, и я понимаю, что есть планы, в которые я не посвящен.

– О чем речь, мама? – спрашиваю, подавляя яд в голосе.

– Прошу прощения! – нас перебивает горничная. – К вам пожаловали.

– Мы никого не ждем… – начинает было отец, но его перебивает отбивка метронома.

Цак-цак-цак. Эстер здесь.

Ухмыляюсь.

– Эстер Соломоновна, – поднимается отец. Нашу мегеру запрещено называть мамой и прочими «непотребствами», только по имени отчеству. – Не ожидал увидеть тебя…

– В моей усадьбе? – изумляется она, изящно заплывая в комнату, несмотря на хромоту. – Удивительно, не так ли?

Отец лишь напрягает подбородок и подходит, чтобы поцеловать матери руку.

– Эстер Соломоновна, – встает мама, отвешивая ей короткий поклон головой. – Присаживайтесь. Чем обязаны?

– Решила присутствовать при историческом моменте, – многозначительно произносит она.

– Может, ты расскажешь мне, о чем речь? – поднимаюсь, чтобы отодвинуть ей стул.

– А! А! А! – с протестом произносит она и выставляет трость вперед, преграждая мне путь. – С вами, молодой человек, я бесед не веду. Вы хотели плюнуть в лицо своему оппоненту, а плюнули мне.

Веду челюстью и опускаюсь на место. Слуги помогают Эстер расположиться за завтраком.

– Твой гневный взгляд на меня не действует, волчонок, даже не старайся, – добавляет Эстер, садясь ко мне полубоком.

Старая карга желает, чтобы я извинился. Возможно, я перегнул во время дебатов с Сафиной. Соломоновна чтит традиции, а еще больше – собственное время. Я прошелся по тому и другому.

Однако, бросаться в ноги я не спешу.

Демонстративно доедаю завтрак, краем уха улавливая натянутую беседу родителей с той, кому фактически принадлежит все состояние. Однажды, оно перейдет отцу, затем – мне. А пока балом правит Эстер.

– Увидимся вечером, – кидаю коротко и покидаю трапезную, на ходу подзывая собак.

Надеваю пальто, высокие сапоги и провожу единственный свободный день с Пеплом и Льдом, гоняя бешеных тварей по территории. Мы огибаем озеро, где они устраивают свинарник, валясь в холодной грязи, добредаем до леса, и я нахожу им палки, которые кидаю им всю обратную дорогу.

Успел забыть, как тягостно находиться здесь осенью. И единственная светлая отдушина в виде переписки с Ли… с Ренатой больше не спасет от одиночества в окружении собственной семьи.

– Илай, я уже собираясь послать за тобой! – вспыхивает мама, когда грязный и замерзший я появляюсь на пороге. – Приведи себя в порядок и закрой собак. Орловские уже подъезжают.

Построение связей – одна из основных задач, если ты претендуешь на место в высшем обществе. Мы с детства встречали дома послов, дипломатов, генералов, профессоров и бизнес-элиту.

Этот вечер мало отличается от всех предыдущих, разве что Маргарита Дмитриевна настаивает встретить семью прокурора прямо во дворе и лично проводить до дома.

Застегиваю пуговицы рубашки и спускаюсь в холл, где черной статуей застыла Эстер. Она остается в доме, а мы отправляемся приветствовать въехавший на территорию кортеж.

Личная охрана прокурора открывает им двери авто, и во дворе показывается высокий мужчина лет пятидесяти пяти в строгом костюме и со стальным взглядом. Он подает руку жене – элегантной женщине мягкими чертами лица в короткой шубе.

Мы приветствуем чету, обмениваясь рукопожатиями и отрепетированными представлениями.

– Илай, знакомься, моя дочь, Ангелина, – прокурор отступает в сторону и делает жест рукой.

Я поднимаю взгляд и встречаю миловидную шатенку своего возраста.

На ней светло-бежевое пальто до колен, застёгнутое на все пуговицы, из-под воротника выглядывает тонкий кашемировый шарф. На ногах – лаконичные кожаные сапоги. Волосы убраны в гладкий низкий хвост, лицо почти без макияжа, только прозрачный блеск для губ.

– Добрый вечер, Илай. Наслышана о тебе! – Ангелина сдержанно улыбается.

С первых секунд считывается, что девушка ровная, дисциплинированная, привыкшая жить по правилам. Держится с врожденным достоинством. Без суеты.

Кольца на пальцах не крутит, не блестит дешевым пирсингом, проклятья не изрыгает…

– Добро пожаловать, – отвечаю на приветствие. – Прошу в дом.

Мама смотрит на меня с многозначительный улыбкой и переключает внимание на гостей, провожая их внутрь.

Держусь поодаль, решая быстро заглянуть на форум, раз уж подумал о пирсинге. Хочу убедиться, что… хрен знает… Просто хочу.

По лестнице поднимаюсь последним.

– Я всё-таки сделаю тебе одолжение, молодой человек, – окликает меня Эстер, когда остальные проходят в гостиную.

– Слушаю внимательно, ба-буш-ка, – произношу язвительно.

– Уверена, ты будешь приятно удивлен узнать, что Ангелина – твоя будущая невеста. Родители намерены обручить вас, как только вы получите образование, – припечатывает она и шагает в сторону торжества.

– Они… что?

– Я думала, тебе хватило сообразительности, – хмыкает Эстер. – Приятного вечера, вну-чек.