Текст книги "Главный подонок Академии (СИ)"
Автор книги: Тори Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
40. Всегда рядом
Рената Сафина
Жизнь интересная штука: вероятность, что за моим гадальным столиком будет сидеть Фил Абрамов, которого я укусила за задницу, крайне мала, но никогда не равно нулю.
Он устраивается на кровати напротив и молча наблюдает, как я тасую колоду с едва слышным шелестом.
Абрамов непривычно тихий – и мне даже не нужно заглядывать в карты, чтобы считать поглотившую его печаль.
– Ты фонишь низкими вибрациями, – морщусь.
– Звучит оскорбительно, – хмыкает он и откидывается назад, упираясь в стену.
– И ты тоже, – бросаю хмыкнувшему Илаю, и тот закатывает глаза.
Он развернул стул спинкой, сложил на нее руки и голову, и с ленцой наблюдает за процессом.
– Я забыла свечку зажечь, – обращаюсь к Белорецкому. – Подай, они в стакане на полке.
– Еще чего.
– Еще зажигалку, она торчит там же, – машу рукой. – Давайте, Ваше Величество, Вы же так хотели остаться.
– У тебя богатая фантазия, – отбивается и встает, дотягиваясь своими длинными руками прямо с места.
– Хоть что-то у меня богатое, да, Илай? – язвлю.
– Бери молча, – протягивает мне белую свечу.
– Нужна голубая, – возвращаю.
– Какая разница? – цокает.
– Я же не спрашиваю у тебя, зачем мне папки по алфавиту сортировать? Ищи давай.
– Наглеешь, ведьма.
– Тебе же нравится!
Абрамов явно забавляется, наблюдая нашу перепалку:
– Снимите уже отель и выпустите пар, – скалится он.
– Обойдусь, спасибо, – забираю у Илая огрызок голубой свечи и чиркаю зажигалкой.
По комнате расползается запах воска с привкусом эвкалипта – мой любимый. Капаю пару горячих бусинок на блюдце, бугристое от разноцветного воска, и устанавливаю на него свечку.
– Поставь на тумбу, – сую Илаю.
Закусываю улыбку – мне кажется, что он вот-вот лопнет от раздражения. А чего ты хотел в логове ведьмы, дорогой?
– Итак, – прикрываю веки. – Готов задать вопрос?
– Типа того, – говорит он, хотя по глазам видно, что нет. – Как мне помочь ей?
Киваю, настраиваясь. Перемешиваю колоду и знакомая энергия мягко откликается в пальцах.
Медленно вытягиваю первую карту и кладу в центр, вторую – справа, третью – слева. Расклад расползается по столику, расправляя крылья.
– Начнем с сигнификатора, а дальше посмотрим, что происходит на самом деле, – переворачиваю первую карту.
Замираю, всматриваясь в картинки, Филипп и Илай в это время всматриваются в мое лицо. На чердаке слышно только дождь, стучащий по черепице.
– Луна, – произношу задумчиво, – Лина сама не может разобраться в том, что чувствует. Она сейчас в тумане.
– Что это значит?
– Вряд ли она намеренно скрывает от тебя что-то, она сама до конца не понимает, что происходит…
– Что происходит? – торопит он меня.
– А происходят проблемы в семье, – переворачиваю следующий ряд. – Вот тут Десятка Пентаклей, а рядом с ней полный фарш, – постукиваю пальцами по старшим арканам. – Тут и манипуляции и давление, несоответствие ожиданиям… Ты знаешь ее отца?
– Знаю, он нормальный мужик, – кивает. – Говоришь, дело в родителях?
– Карты говорят. Ищи ответы в семье, Фил, пока не стало слишком поздно, – переворачиваю Башню.
– В каком смысле? – садится ближе.
– У Лины сейчас перекос между тем, что она хочет, и тем, что ей навязывают. Она не отдаляется от тебя, она чего-то боится.
– Бля, – по его лицу пробегает нервное напряжение, и я решаю вытащить еще одну карту лично для него.
– А это ты, Фил, – на стол ложится Пятерка Кубков. – Много боли и разочарования. Эта карта никогда не появляется, если человек в порядке. Что ты потерял?
На этих словах поток ветра врезается в стекло, рама жалобно трещит под его натиском, и от невидимого сквозняка пламя свечи ложится в горизонталь.
Вздрагиваем все втроем.
– Ветер, – произношу зачем-то.
– Я задвинул щеколду, – говорит Илай.
Фил нервно трет колени, пытаясь унять тревогу.
– А посмотри-ка родителей…
– Что именно ты хочешь увидеть? – сгребаю колоду.
– Счастливый конец, – горько усмехается он. – Отец должен понимать, что Ясногорская и мизинца маминого не стоит!
Коротко переглядываемся с Илаем, без слов обсудив, что Фил слишком драматизирует расход родителей. Так случается, когда семья действительно была счастливой и любящей, и теперь он потерял всякую опору.
– Прости, – вынимаю сплошные мечи. – Мне нечем тебя порадовать… Но ты должен понять, – тянусь через столик и кладу руку ему на плечо. – Это было им по судьбе, карты говорят, что каждого из них ждет счастье, но теперь своей дорогой.
Упрямый ветер снова лупит в окно, и магическим образом оно не выдерживает, створки распахиваются настежь и со стеклянным звоном ударяются об откосы. Илай только успевает отскочить в сторону.
– Да твою мать! – подскакивает Фил.
Свеча валится на пол, заливая воском брюки Илая, а ворвавшийся поток подхватывает мои карты и, покружив их в воздухе, швыряет на пол.
– Боже, – обнимаю себя за плечи, полностью покрытые гусиной кожей – каждый волосок встал дыбом.
Нас стало больше.
– Я же закрыл, – хмурится Илай и снова запирает раму.
Пялюсь на свои босые стопы, окруженные золотистыми рубашками карт, не решаясь их поднять.
Тело цепенеет до покалывания вдоль позвоночника, и, несмотря на свежий воздух, становится тяжело дышать.
Я знаю, что это. Такое ощущение приходило ко мне лишь единожды, но я ни с чем его не перепутаю.
Медленно поднимаю глаза на Илая и сглатываю – за его спиной что-то шевелится. Этого не увидеть глазами, но пространство будто сгущается и меняет плотность, как бывает перед грозой, когда воздух становится тяжелым вязким.
– Ведьма, ты чего? – Фил щелкает пальцами перед моим лицом.
– Тихо! – шикаю на него.
На секунду кажется, что тень позади Белорецкого дрогнула, хотя в комнате ничего не движется. Илай тоже меняется в лице, словно краем сознания уловил знакомое присутствие.
– К тебе пришли, – произношу одними глазами, не прекращая смотреть за его плечо. – Абрамов, фиолетовую, быстро!
Фил послушно бросается к полке, по пути оглядываясь на друга. Он подает мне свечу и принимается собирать карты.
– Ведьма, я не просил, – кривит губы Илай, однако, большего сопротивления я не встречаю.
– Сядь спокойно, – указываю на стул. – За тебя попросили. Ты знаешь, кто это, верно?
Он не отвечает, но его взгляд становится стеклянным.
– Можно мне карты? Я не понимаю без них, – шепчу едва слышно. – Можно. Спасибо.
Унимая внутреннюю тряску, забираю у Фила колоду.
– Это мужчина, – вытягиваю Рыцаря. – Молодой.
– Бля-я-я, Белый! Это же…
– Заткнись, – обрывает его Илай. – А ты продолжай, ведьма. Мне даже любопытно, кто же к тебе постоянно приходит.
Не ко мне, а к тебе, – непослушными пальцами вылавливаю картинки. – Он приходит, потому что…
К горлу подступает ком:
– Потому что ты держишь, Илай, – переворачиваю одну за одной. – Ты не отпускаешь его, и он мучается. Сильно.
Белорецкий бледнеет больше обычного и дергает челюстью.
– Перевернутая Смерть – нет трансформации, не может совершить переход. – слова даются мучительно, будто я говорю не своим голосом. – Он всегда рядом, а ему… нужно идти дальше.
– Просто ебануться! – Абрамов запускает пальцы в волосы. Знает, о ком речь.
Тасую и кладу поверх еще несколько карт, а потом поднимаю на Илая взгляд.
– И? – только и может выдавить он.
– Мне тяжело это говорить, но… – шепчу, глотая подступающие слезы. – Тебя просят отпустить, Илай.
– Нет, – давит он холодно. – Так и передай.
И в этот момент комната снова пустеет. Как будто тот, кто стоял за его плечом, растворился, оставив за собой лишь колебания пламени свечи.
– Ну вас нахер! – Фил первым выходит из оторопи. – Пошел я отсюда.
Он достает из кармана портмоне, кладет несколько купюр поверх карт и уходит – на этот раз через дверь, оставляя нас в тяжелом молчании.
– Илай, – перебираю в руках остаток колоды. – А кто такой Гордей Белорецкий?
41. Неважно
Илай Белорецкий
Сердце лупит на уровне глотки.
– Илай, а кто такой Гордей Белорецкий? – вдруг спрашивает ведьма, а внутри меня настоящий вулкан извергается.
– Родственник, коих полный Альдемар.
Ответ выдаю самым безразличным тоном, но раскаленная лава уже несется по венам. Она прокатывается по организму и с силой ударяет в голову, вспыхивая тугой пульсацией в висках.
– Боже, у тебя кровь! – рывком поднимается Рената.
Машинально задираю голову и провожу пальцами по губам, стирая кровавые разводы из носа.
– Возьми, – ведьма сует мне мой же платок, который вынула из-под подушки.
– Ты что, спишь с ним? – ухмыляюсь, стараясь игнорировать металлический привкус во рту.
– Не твое дело, – бурчит. – Ложись скорее.
– Не нуждаюсь.
– Тебя забыла спросить, – повышает голос и тянет меня за руку. – Быстро на кровать!
Пересаживаюсь на край постели, но ложиться отказываюсь.
– Просто давление. Уже прошло.
– Это не просто давление! Твое упрямство тебя погубит, Илай, – Сафина заводится не на шутку. – Ты думаешь, это игра – держать тех, кому положено уйти?
– Не будем об этом.
– Еще как будем! Ты не понимаешь, да? – кричит на меня Рената. – Ты держишь за руку того, кого уже нет. И если не разожмешь кулак… он утянет тебя туда же.
Дыхание вышибает.
Слова Ренаты бьют туда, куда входить было позволено только Лилит.
Я хочу ответить, огрызнуться, закрыться, но язык не поворачивается: мне до сих слишком больно признавать, что Гордея больше нет.
Больно, что он ушел.
Что выбрал не меня.
Пошел с проблемами к каким-то отбросам, а не ко мне.
Они предали его, а я… я должен отпустить?
Нет, блядь, нет.
Ненавистные эмоции вкручиваются безжалостным штопором, а под ребрами разливается черная субстанция.
Сжимаю веки.
– Ох, Илай… – Рената безошибочно улавливает перемену моего состояния.
– Ерунда, – выдавливаю дрогнувшим голосом.
– Ерунда так не болит.
Она подходит и делает, то, о чем я мечтал всякий раз, когда писал сообщения Лилит – обнимает.
Мягко обнимает мои плечи и притягивает к себе.
– Так нельзя, слышишь? – шепчет, поглаживая по голове. – Когда любят – отпускают. Всех.
Сглатываю.
Скопившаяся слюна вперемешку с кровью превращается в плотный ком эмоций и глухо проваливается внутрь, где давно царит пустота.
– Тебе можно чувствовать, – произносит, как мантру, перебирая мои пряди. – Проживая, мы учимся отпускать.
– Мне не нужна жалость, – выдыхаю ей в живот.
Лгу.
Нужна.
Больше всего на свете нужна. Только ей единственной всегда удавалось унять мою скорбь.
– Это не жалость, умник.
– А что?
– Слово есть такое – поддержка.
– Пойдет, – отбиваю и крепко сжимаю ведьму в ответ, а затем и вовсе утягиваю к себе на колени.
Подобно кошкам, что ластятся к больным местам, Рената вжимается в меня, даже не осознавая, как сильно тем самым облегчает мои терзания.
Принимаю ее ласку и чувствую, что больше так не могу.
Не могу делать вид, что у нас нет общего прошлого.
Не могу. Не хочу. И не смею.
Нет больше сил обманывать ее.
Она не заслуживает этого.
Ни как Лилит, ни как Рената.
Еще пара таких раскладов, и она сама обо всем догадается.
Только будет слишком поздно – моя ранимая ведьма не простит такого предательства.
Я бы не простил. Никогда. Как бы отчаянно ни пытался, как бы сильно ни любил.
И это осознание мучительно.
Я должен рассказать ей всю правду о наших переписках. Прямо сейчас.
– Рената, – поднимаю голову и нахожу ее взгляд, такой родной и сопереживающий.
– Да?
– Нам нужно поговорить…
– О чем? – она обеспокоенно смотрит большими глазами.
Легкие работают рывками, лишая тело кислорода. Слова «Бессмертный – это я» колючей проволокой рвут горло.
Холодеющими пальцами сжимаю мягкую ткань ее пижамы, понимая, что если я сейчас признаюсь – пути назад не будет. И, вполне вероятно, что нашим реальным отношениям придет конец. Грудная клетка сжимается, а тупой орган все яростнее рвется наружу.
– Илай?
– Помнишь наши первые дебаты? – слова даются тяжело.
– Да, конечно.
– Тогда ты сказала, что…
Меня прерывает стук в дверь. Нервный и крайне настойчивый.
– Плевать. Продолжай, – просит ведьма.
– Рената, открой, – за стеной звучит сбивчивый женский голос. – Это срочно.
– Это что, Маша? Прости, я быстро… – Рената отрывается от меня, забрав с собой всё тепло.
Сижу и обтекаю, пытаясь унять внутреннюю тряску.
– Открыто, – говорит Сафина, распахивая двери. – Господи, Маш, что случилось? – ее голос падает на несколько тонов.
Лицо появившееся в проходе я узнаю с трудом – заплаканные глаза и распухшие губы. Логинова рыдает и будто с трудом держится на ногах.
– Иди ко мне, – Рената подхватывает ее. – Маш, ты цела? Говори!
Вместо ответа она трясущейся рукой протягивает Ренате телефон. Не вижу, что происходит на экране, но Сафина бледнеет.
– Кто это сделал? – взрывается Рената.
– Илона…
– Малиновская? Вот же паскуда! – кипит Рената. – Я лично подвешу ее в центральном фойе!
Срываюсь с кровати, выдавая себя, но Логинова, кажется, ничего не замечает, пребывая в состоянии аффекта.
– Покажи, – требую.
– Нет! – протестует Рената. – Тебе нельзя…
– Я должен знать, что происходит в Альдемаре.
– Рената, не надо, пожалуйста, – слезно просит Маша.
– Это женское дело.
– Дай сюда телефон, Ре-на-та!
Сафина зажмуривается, принимая решение, а затем сует его Маше, вталкивает ее в комнату и закрывает дверь.
– Прости, пожалуйста, – она берет меня за руку. – Нам с Машей нужно поговорить наедине, ей очень плохо. Я провожу тебя, ладно?
Веду челюстью.
– Не трать время.
– Так, что ты хотел сказать?
– Неважно.
Лестница под моими ногами издает металлический скрежет, и, перекинувшись с охранником лишь взглядами, я покидаю женский корпус.
Темный коридор ведет меня к арке выхода, и я замираю, наткнувшись здесь Лину.
Снова.
То же место, та же ситуация, тот же человек.
– Почему не в комнате?
Блондинка столбенеет, осматривая меня с ног до головы, а затем шмыгает за одну из колонн, исчезая из виду.
Достала.
Пора воспользоваться своими привилегиями и лично вышвырнуть эту полоумную из Альдемара. От нее одни проблемы.
42. Заткнись
Рената Сафина
Если дружба – это добровольная близость душ, то предательство – это когда доверие превращается в инструмент причинения боли.
Официально заявляю, что я не знаю более мерзкого и беспринципного человека, чем Илона Малиновская.
– Оставайся у меня, Маш, – протягиваю ей стакан воды. – Как ты будешь жить с этой стервой?
– Не придется, – всхлипывает. – Илона добилась своей цели – теперь она обосновалась в комнате Майи.
– Ну, конечно! Она распространила твои интимные фото, чтобы выслужиться перед Ясногорской, да? – прихожу к логичному заключению.
Логинова кивает и зажмуривается, сдерживая слезы.
– Не стоит так убиваться, Маш! – кладу руку ей на плечо. – Ты очень красивая на этих фотографиях, тем более – не такая уж ты и голая. Поговорят пару дней и забудут.
– Ты не знаешь мою семью, они не переживут такого позора! – Логинова нервно перекатывает стакан в ладонях. – А Альдемар?! Представляешь, что будет завтра?
– Настоящий праздник у парней – вот, что будет, – пытаюсь ее подбодрить.
– Кошмар… Как Илона могла так поступить со мной, Ри? Мы ведь друзья.
– Дрянная натура, – пожимаю плечами. – Тут водой из унитаза не отделаешься… Хотя знаешь, что?
– Что?
– Расскажи всё ее отцу! – подскакиваю.
– Роману Александровичу? – густо краснеет она. – Ты с ума сошла!
– Да, Маша, да! – киваю.
– Тогда придется рассказать ему про фото, а как ты себе это представляешь? – протестует она.
– Он и так их увидит, будь уверена! Если кто-то и может вправить Илоне мозги, так это ее отец. В конце концов, ее воспитание – его рук дело.
– Не совсем, – поджимает губы. – При разводе Илона выбрала сторону матери, пока не пришло время поступать в Альдемар.
– Плевать! Роман Александрович – тот, кто должен успокоить твою семью, если придется. Если боишься, давай я с ним поговорю?
– Ты моя боевая ведьма, спасибо, – с благодарностью произносит она. – Но я не хочу впутывать тебя в свои проблемы, тем более, накануне дебатов.
– Тогда пообещай, что ты сама ему все расскажешь?
– Я… Я не знаю…
– Маша! Иначе я буду вынуждена пойти к Эстер!
– Только не Гильотина! – трясет головой Логинова. – Твоя покровительница мне первой голову с плеч снимет. Я же не объясню ей, что мне нужны были деньги и пришлось сниматься для страниц того самого белья…
– Знаешь, я не удивлюсь, если Соломоновна по молодости сама чем-то подобным занималась, – хихикаю. – И потом, ни в одном каталоге не было твоего лица, пока Малиновская не слила исходники.
– Надеюсь, она счастлива с новой богатой подругой.
– Их дружба продлится ровно до первых проблем Ясногорской, – утешаю ее. – А проблемы я ей устрою – Майя мой следующий оппонент на дебатах.
– Будь осторожна, хорошо? – Маша поднимается и приобнимает меня на прощание. – Спасибо, что выслушала. И прости, что помешала вам с Илаем, наш король выглядел очень подавленным.
– Ничего, переживет.
Провожаю ее из комнаты с мыслью, что Маша тут ни при чём – между нами и без нее слишком много преград.
Порой мне кажется, что я понимаю Илая, как никто другой, словно наши души были знакомы задолго до того, как мы встретились. А иногда сомневаюсь, не путаю ли я его редкие вспышки тепла с чем-то большим…
Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.
Упираюсь взглядом в окно и ахаю.
Снег.
Там идет снег.
Первый в этом году.
Невероятно!
Недолго думая, натягиваю теплый костюм прямо поверх пижамы и выбираюсь на террасу.
Настоящая сказка!
После шквального ветра наступил абсолютный штиль.
Пушистые белые клочки лениво кружатся в воздухе, словно и не падают вовсе, а волшебным образом парят в желтоватом свете альдемаровских фонарей.
Шагаю прямо к выступу и изумляюсь красоте. Укрытый мягкой вуалью, студенческий городок погрузился в тишину. И кажется, мир наконец выдохнул. Заодно и я вместе с ним.
Натягиваю рукава, обнимаю себя за плечи и, устроившись рядом с горгульей, наслаждаюсь видом, отгоняя от себя желание написать Белорецкому какую-нибудь милую ерунду вроде «С первым снегом!».
Сомневаюсь, что Илай высоко оценит мой порыв. После сегодняшнего сеанса я скорее вызываю у него болезненные, чем романтические ассоциации.
Форум исчез из моей жизни вместе с Бессмертным, но потребность помогать осталась. А поддержка, как назло, всегда шагает рядом с болью.
Филипп, Илай, Маша – хочется верить, мне удалось помочь хоть одному из них, ведь счастливые люди к ведьме на чердак за советом не ходят.
– Рената, – голос Илая возвращает к реальности.
– Илай… – оборачиваюсь, не веря своим глазам.
Белорецкий смотрит на меня из-за приподнятой створки окна библиотеки и спрашивает:
– Ты одна?
– Уже нет.
Он ухмыляется и выбирается ко мне.
Не сговариваясь, бросаемся навстречу друг к другу, и я прячусь в распахнутые полы его пальто, обвивая Илая руками. Он делает то же самое, укутывая меня краями ткани.
– Ты вернулся.
– Просто решил, что тебе страшно.
– Мне? – усмехаюсь.
– Тебе, – цокает. – Хотя бы сделай вид для приличия!
– О да, – выдаю театрально. – Мне о-о-очень страшно, хорошо, что ты пришел.
– Зараза ехидная, – проводит носом по моим волосам.
– Если честно, я думала, что ты, как хаски, сидишь в углу своего собственного вольера и фырчишь от негодования.
– Так и было.
– Перебесился?
– Почти. Чтобы поднять настроение я пошел в офис: решил найти личное дело Калининой и вышвырнуть ее отсюда…
– Илай! – вспыхиваю, отстраняясь.
– Вернись на место, – притягивает меня к себе. – Но я этого не сделал – не смог.
С облегчением выдохнув в воздух клубы пара, зарываюсь прохладным носом в его грудь.
– Почему?
– Я открыл ее папку и испытал премерзкое чувство, – делает паузу. – Сострадание.
– Так вот, почему снег пошел! – поднимаю на него ошарашенный взгляд. – У Илая Белорецкого обнаружилось сердце!
– Не беси, иначе передумаю, – он закатывает глаза и отводит взгляд в сторону.
– И что же заставило вас проявить такую человечность к представителю класса отбросов, Илай Эдуардович? – не могу удержаться от сарказма.
– Ей просто повезло, что… – он взвешивает слова. – Что на школьном фото она мне кое-кого напомнила.
– Кого?
– Меня.
– Тебя? – прыскаю. – То есть, спас свою проекцию? Очень нарциссично, Илай! Хотя белобрысость вас однозначно объединяет.
– Просто заткнись, – беззлобно произносит он и сгребает мое лицо в ладони. – Заткнись и дай сюда свой гребаный пирсинг.
И прежде чем я успеваю ответить, он наклоняется и без спроса накрывает мои губы поцелуем.
43. Выбор
Илай Белорецкий
Выстрел.
Резкий толчок металла приятно отдается в ладони. Мишень дергается, принимая пулю точно в центр.
Выстрел. Затем третий. Четвертый.
Все – в красную точку.
Опускаю руку и выдыхаю.
Пальцы чуть звенят от отдачи, запах пороха расползается в холодном воздухе, и я удовлетворенно улыбаюсь.
Никакая словесная дуэль на сцене не заменит этого – ощущения абсолютного контроля при каждом спуске курка.
Уличный тир на территории нашего поместья – это, конечно, не охота, но неплохой вариант, чтобы держать руку в тонусе.
Снимаю защитные очки, спускаю наушники на шею и наблюдаю, как стреляет отец.
Он стоит чуть поодаль и щурится через прицел в самый дальний щиток, прикидывая траекторию. На фоне припорошенной снегом территории нашего поместья, его загорелое лицо смотрится чужеродно.
Вернувшись из отпуска, Эдуард Натанович соблаговолил провести со мной время и обсудить ближайшие события Альдемара, среди которых день открытых дверей.
Затея пригласить родителей студентов незаметно разрослась до полноформатного мероприятия для сотен гостей, завершающегося пышным балом в духе Альдемара.
Раздается звонкий хлопок.
Выстрел отца ложится почти в самое яблочко, проделав дырку в белой кромке десятки.
Вижу, как он выругивается одними губами.
Можно сказать, что залп удался, но не для него.
Для отца это недостаточно идеально.
Подхожу ближе хрустя снегом и гильзами, которые золотистой россыпью стелятся под моими сапогами.
– Ты уже виделся с Эстер? – спрашиваю.
– Ее светлость пока не назначала мне аудиенцию, – выдыхает клубы пара, перезаряжая оружие. – К счастью. Хотя Рита привезла ей магнитик.
– Уверен, бабушка будет польщена, – произношу с издевкой.
Отец не в ладах собственной матерью, но характер особо не демонстрирует – все наше наследство находится в руках, а в такой ситуации даже ректору Альдемара приходится вести себя покладисто.
Телефон радостно пиликает, и я сразу тянусь в карман:
Сообщение от Ренаты. Фото с бесстыжей улыбкой на губах и приписка: Наслаждаюсь приятным рабочим днем в тишине.
Илай: Ты заняла мое кресло без спроса? Придется объясниться, Сафина.
Рената: Я еще и стол заняла.
И хитрый эмодзи. Потому что на этом столе у нас был секс. Дважды.
Илай: Все, что вы скажете, будет использовано против вас.
Рената: А еще я трогала стеллаж с книгами.
Илай: Ты доиграешься, ведьма, и я сорвусь, чтобы распять тебя прямо там.
Рената: Отлично, заодно полюбуетесь на Ваш подарок, Илай Эдуардович, его прислали сегодня.
Давлю коварную улыбку фетишиста, которая рвется наружу.
Мне надоело гадать, из каких сплавов сделаны ее украшения, поэтому я заказал Ренате комплект сережек из белого золота под каждый её прокол. Если и лизать металл, то только драгоценный.
И да, крепость Ренаты пала. Сколько бы она ни выступала против тайных отношений, я оказался убедительнее, поскольку…
– Илай! – недовольно произносит отец, вырывая меня из переписки. – Ты слушаешь меня?
– Да. Точнее, нет. Прости, – прячу телефон.
– Кто пишет? – он следит за движением моей руки.
– Бушар, – пожимаю плечами. – Так, что ты говорил?
Он хмурится и цедит:
– Не смей держать меня за идиота, Илай. Ты помнишь, что было в прошлый раз, когда мой сын начал мне лгать...
– Это Дамиан, – настаиваю. – Сказал, что приедет на день открытых дверей с младшей сестрой Софи.
Отец сверлит меня еще несколько секунд, пытаясь расколоть взглядом, но подробности убеждают его. Ораторский трюк. Хочешь, чтобы ложь выглядела правдоподобно – добавь деталей.
– Ясно. Идем обедать, – он снимает с себя амуницию. – Мать заждалась.
Рассказывать ему о Ренате я не планирую. Не сейчас. Сначала нужно подготовить почву.
Мать, которая печется о репутации настолько, что готова подвергнуть забвению Гордея, и отец, ненавидящий отбросов еще сильнее, чем я, – это комбинация, от которой Ренате стоит держаться подальше.
***
– Мясо сегодня особенно удалось, – мама промакивает губы салфеткой. – Что может быть лучше дичи?
– Дичь, добытая собственноручно, – откладываю приборы.
– И то верно, милый. Может, попросим нашего повара приготовить такое же блюдо в твой день рождения? – начинает она прогрев.
– Напомню, что я не праздную, – откидываюсь на спинку стула. – Но вы можете приготовить, что угодно.
Отец и мать переглядываются, словно репетировали этот разговор ни один десяток раз, а затем мама начинает:
– Нельзя хранить траур вечно, – она отодвигает от себя тарелку. – Твой праздник – это отличный повод…
– Снова пригласить Орловских? – перебиваю и припечатываю взглядом. – Оставьте эту затею.
– Мама права, Илай, – добавляет отец. – Пора задуматься о будущем.
– Если под будущим ты подразумеваешь насильственные отношения с дочерью прокурора, то мой ответ – нет.
Отец отворачивается в сторону, давя вспышку недовольства, а затем спрашивает:
– У тебя на примете кто-то еще?
– Нет.
– Тогда в чем дело?
– В том, что я не породистый пес, как наши хаски, – перевожу взгляд на маму, напоминая о ее выходке, – которого можно сводить по договоренности.
– Никто не заставляет тебя встречаться, Илай, – мягко поясняет мама. – Речь идет о том, чтобы вращаться в правильных кругах. Вы ведь так толком и не познакомились с Ангелиной.
– Значит, не судьба, – снимаю салфетку с колен и кладу ее слева от тарелки, намереваясь покинуть трапезную.
– Сядь! – повышает голос отец. – Мы не закончили.
– Слушаю Вас, Эдуард Натанович, – буравлю его исподлобья.
– Не ёрничай! – он звякает приборами. – В наше отсутствие ты приводил кого-то в дом. Ничего не хочешь нам рассказать?
– Сегодня вместе с постиранными вещами из отпуска персонал вернул мне и гостевой шелковый комплект. Женский.
– И? – вскипаю. – Мне не семь лет, чтобы спрашивать разрешения.
– Мы лишь хотим убедиться, что у тебя достойный круг общения, – мама пытается снизить градус накала.
– Я не собираюсь отчитываться.
– Не забывайся, – отец бьет по столу. – Пока ты находишься в составе семьи, ты будешь делать то, что нужно, в том числе и отчитываться.
– Пока? – переспрашиваю, глядя ему в глаза. – В таком случае можете исключить меня сразу.
Поднимаюсь и, игнорируя гневные выкрики отца, ухожу в библиотеку.
– Я тебе говорил, что он не дотягивает, Рита! – доносится с первого этажа. – Вся надежда была на Гордея, а этот ничего не получит, помяни мое слово!
– Эдик, прекрати давить на него.
Тяжёлая дверь скрывает от меня дальнейший разговор.
Плевать.
Я всегда знал, что не являюсь любимым ребенком отца, как бы не лез вон из кожи.
Моих стараний всегда было недостаточно.
Он никогда не выбирал меня.
Даже попытавшись перекроить себя полностью и заменить все функции Гордея – я не дотягиваю до нужной планки. До идеала.
Сколько бы я ни пытался воспитать в себе покладистость и верность традициям – дух противоборства всегда рвался наружу.
Гордей же служил семье без остатка. Учёба, молодежная политика – всё давалось ему одинаково легко, будто он был создан для того, чтобы соответствовать.
А потом сломался.
По спине прокатывается озноб. А что, если желтые заголовки были правы, и брат попросту не выдержал бремени ответственности?
«Было тяжело нести. Ты не неси.» – в голове всплывают слова Ренаты, произнесенный в тот вечер, когда я жег ее конспекты.
«Я сам выбрал.» – так она пересказала слова брата.
Падаю на кушетку, достаю телефон и пишу Сафиной.
Илай: Ты правда видишь все, о чем говоришь?
Рената: Ты же не веришь в это.
Она отвечает мгновенно – и это доставляет особое удовольствие, когда в реальности не нужно ждать этих гребаных девяти вечера.
Илай: Ответь.
Рената: Я не вижу. Просто чувствую.
Илай: И знаешь, как «отпустить»?
Отправляю сообщение не веря в то, что оно вышло из-под моих пальцев.
Рената: Знаю.
Илай: И как же?
Рената печатает.
Долго.
В ожидании ее сообщения даже дыхание задерживаю.
Рената: Чтобы отпустить кого угодно в этой жизни – живого или мертвого – нужно прежде всего выбрать себя, Илай. Ты требуешь этого от других, но не чувствуешь облегчения. Оно наступит только, когда ты перестанешь предавать себя. Свою жизнь, свои чувства. Просто выбери себя.
Последнюю фразу она выделяет особенно, и это предложение запускает мой внутренний апокалипсис.
Я живу жизнью старшего брата.
Мой мир, последние несколько лет стянутый в одну слепую точку, вдруг взрывается и рвется в стороны, расширяясь до невообразимых размеров.
Как она это делает?
Только ведьма, только Рената, моя многоликая Лилит одним предложением способна перепрошить мою программу. Дефрагментировать мой чертов диск. Снести старые завирусившиеся программы и заставить новые устанавливаться, распаковывая их из давно забытых архивов.
Меня будто держали лицом в замочной скважине, а тут вдруг вся дверь слетает с петель. Пространство распахивается так широко, что перехватывает дыхание, и я впервые вижу картину целиком, а не её убогий фрагмент.
Как будто я впервые точно знаю, что нужно делать.
Блядь, да… – с облегчением выдыхаю осознание в потолок.
Порываюсь напечатать: «Знаешь, за что я люблю тебя, ведьма…», но в стук в дверь останавливает меня, не дав осмыслить всю судьбоносность моего несостоявшегося признания.
– Милый, ты тут? – мама заходит и присаживается на край кушетки. – Не слушай отца, он просто слишком переживает за твое окружение после того, что случилось с Гордеем из-за той девушки.
– Дело не в девушке! – вылетает грубее, чем я планировал. – Не она затащила его пьяным за руль чужой тачки, а стадо отбросов, которые бросили его истекать кровью!
Брат был чересчур добр: взял под опеку целую компанию «ребят попроще», как он их называл, натаскивал по учебе, привёл в дебатный клуб, поддерживал деньгами, не понимая, что только деньги их и интересовали.
Нащупав слабости брата, под видом моральной помощи эти несчастные быстро втерлись к нему в доверие.
Только теперь я понимаю, как тяжело Гордею было вписываться в родительские стандарты, и что он с легкостью заглотил наживку в виде «поддерживающей» компании, которая открыла ему другую жизнь, которую не показывали на курсах этикета.
Журналисты уже тогда трубили о «скатившемся наследнике образовательной империи», а он просто не выдержал….
Ломаясь под давлением идеальности, брат не пришел за поддержкой ко мне, он выбрал их – кучку отбросов.
И, когда в один из вечеров мы с отцом не сумели отыскать его ни в одном из бесконечных клубов, Гордея не стало.
Эти твари уговорили его угнать чужую тачку. В шутку, в прикол, на слабо. Погонять и вернуть на место. Почувствовать вкус адреналина.
