Текст книги "Главный подонок Академии (СИ)"

Автор книги: Тори Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

13. Манеры

Илай Белорецкий

– Рана рваная, – говорит врач после осмотра Ренаты. – Удар пришелся на место пирсинга – придется наложить швы на бровь. У пациентки есть страховка?

– Накладывайте. Я оплачу.

Когда Филипп нашел Сафину на заднем дворе – половина ее лица была залита кровью.

– Бля, Кощей, че ты ей устроил? – позвонил мне Абрамов.

– Выражайся яснее.

– Сафину избили, она без сознания.

Меня холодным лезвием по хребту полоснуло.

– Где она?

А дальше: по машинам и в ближайшую частную клинику.

– А кем вы приходитесь пострадавшей? – записывает врач.

– Лучшие друзья, – недружелюбно толкает Фил, опершись о стену.

– Не досмотрели, лучшие друзья, – качает головой врач. – Помимо ранения у пациентки наблюдаются явные следы истощения: недостаток питания, обезвоживание и критическая нехватка сна. Она в последнее время много нервничала?

– Учеба, наверное, сложная, – многозначительно выдает Фил.

– Ей бы пару хороших систем поставить… – предлагает доктор.

– Ставьте все, что нужно, – дергаю скулой и кидаю взгляд через стеклянную стену на лежащую под системой Сафину.

Тощая, бледная и жалкая.

Убираю руки в карманы брюк и прохожусь по коридору.

– Ты видел, кто это? – обращаюсь к Филу, когда мы остаемся одни.

– Я в это время срался с новоиспеченной «матерью», – выплевывает он и сползает на стулья. – А еще у меня теперь есть сводная сестра, – хмыкает.

– Филипп, – подхожу ближе и смотрю сверху вниз. – Давай договоримся на берегу: весь срач с Ясногорскими ты оставляешь за пределами Альдемара.

– Мне хочется расплющить деканше череп. И отцу тоже, – добавляет мрачно.

– Так действуют варвары, но я дам тебе шанс выпустить пар в другом месте, – снова смотрю на Сафину.

– Мне будет сложно сдерживаться, – он недовольно ведет челюстью.

– Не сложнее, чем мне принять, что родители делают вид, что моего брата не существовало. Собери сопли!

Он давит меня взглядом, а затем примирительно кивает.

– Кстати. Я искал Майю сегодня, но выяснилось, что Рената напоила ее водой из толчка, и та полдня блевала, – добавляет не без улыбки. – За первую неделю отброске удалось нажить больше врагов, чем нашей четверке вместе взятой.

Еще бы. Она отбитая.

– Я пойду покурю, да ехать надо, – Фил поднимается. – Или ждать будем?

– Езжай. Я буду позже.

Какого-то хрена вхожу в палату.

Тусклый свет и мерный шум больничных приборов делают это место максимально некомфортным.

Подкатываю стул и сажусь рядом с кушеткой.

Ведьма в медикаментозной отключке – ей влили какого-то успокоительного. Даже ресницы не дрожат. Щеки в кровоподтеках, губы слегка распахнуты.

Убеждаюсь, что за стеной никого нет, и касаюсь ее запястья. Просто хочу удостовериться, что там бьется пульс.

Я линчую этих уродов.

В Альдемаре ничего не происходит без моего ведома. Это мой дом, и только я решаю, кого ломать. Морально.

Рукоприкладство – не в наших правилах. Неизящно, вульгарно, по-плебейски. Прерогатива отбросов.

Подсознание мгновенно выплевывает ненавистные воспоминания, но их перекрывает тихий стон Сафиной.

Убираю руку.

– Илай… – распахивает большие глаза.

– Кто. Это. Сделал?

Рената тяжело моргает и тянется ко лбу.

– У тебя игла, – останавливаю ее руку. – Я спрашиваю еще раз: кто сделал это с тобой?

– Шульц… – произносит одними губами.

Не знаю такого, но ему не жить.

– Очнулась, голубушка, – в помещение входит врач.

Уступаю ему место.

– Подлатать тебя надо. Сейчас обезболим и на процедуру, будешь, как новенькая. Хочешь позвонить родителям, чтобы тебя забрали после?

– Ни в коем случае, – сжимается она. – Маме своих проблем хватает.

– Ну, значит, ваш друг позаботится о вас? – обращается ко мне.

– Всенепременно.

С трудом, но Рената все же переводит на меня взгляд.

– Друг, значит? – шипит.

– Повезло, не так ли? – приподнимаю бровь.

Она силится что-то съязвить, но вместо этого болезненно корчится.

– Не напрягайся, милая, – мужчина отключает от нее трубки, снимает кушетку с тормоза и увозит Сафину с собой.

Остаюсь ждать, и только спустя почти час Рената появляется в сопровождении медсестры. Шагает сама.

– Голова может кружиться, поэтому придерживайте ее, – медсестра передает ее мне. – Швы рассосутся сами, но в субботу до обеда нужно приехать на повторный осмотр и на систему.

Сафина вяло кивает.

– Я выписала тебе освобождение от занятий. Постельный режим и хорошее питание, поняла меня? – она заглядывает Ренате в лицо.

– Поняла.

Подставляю ей локоть, но она фыркает и ковыляет мимо.

– Выход в другую сторону, – разворачиваю ее за плечи и иду рядом.

– Не нужно меня сопровождать, – бурчит. – Я доберусь на такси.

– Нет, блядь. Хватит приключений на сегодня.

– Я справлюсь, дружище, – выдает издевательски.

– Не беси меня, Ре-на-та.

– Так свали! Оставь меня в покое! От тебя одни проблемы!

– От меня? – охреневаю.

– А почему, ты думаешь, другим позволено руки распускать? «Раз Белорецкий тебя невзлюбил, то ты – никто!»– цитирует ублюдков. – Это ты начал, Илай! – тычет меня пальцем в грудь. – Травля студентов происходит с твоего немого позволения.

– Не спорю. Однако, дело в том, что у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения и малейшее понимание ролей в этом мире.

– И какова моя роль? – вспыхивает она.

– Ты – отброс, – пожимаю плечами. – И в твоих же интересах не лезть на рожон.

– Терпеть издевательства и избиения? – вспыхивает она.

– Не провоцировать врагов, которые сильнее тебя!

– Белорецкий, ты себя вообще слышишь?

– Не трать мое время, – разговор начинает меня утомлять. – Живо в машину.

– О, убереги меня от своей «помощи», – изображает кавычки.

– Я делаю это не для тебя, ведьма, – фиксирую ее за талию и тащу к выходу, прямо как наших упрямых хаски, когда они не хотят гулять. – Не хватало Академии сводок в СМИ, что студентку Альдемара сняли на трассе или расчленили на органы.

– Отпусти меня!

– Рената! – рычу и прижимаю крепче. – Не. Беси. Меня! Мы на окраине соседнего города, время – два ночи. Ты заткнешься и сядешь в машину!

Ответа не дожидаюсь.

Выталкиваю ее тело из клиники и веду на парковку. На улице накрапывает противный дождь, и ведьма обнимает себя за плечи.

– Я сяду назад!

– У меня всего два места, – закатываю глаза.

Оказываемся у машины.

Сильная и независимая Рената сама дёргает ручку. Очевидно, ее не обучали манерам, Например, что двери открывает мужчина. Даже для дешевки.

Забавляюсь несколько секунд, а потом оттеснюю ее в сторону и поднимаю дверь вверх. Это "ламба", мать его.

– Голову не ударь, и так больная, – кладу ладонь на ее бедовую макушку, помогая сесть в низкий салон.

Надо завязывать с прикосновениями.

Обхожу авто и сажусь за руль. Машина реагирует на зажигание подсветкой приборной панели и утробным рычанием мотора.

Подогрев для тщедушной тоже запускаю.

Включаю скорость, выруливаю с парковки и пускаюсь в сторону основной трассы.

Сафина до сих пор возится с ремнем.

– Дай сюда! – раздражаюсь и на ходу пристегиваю ее сам.

Но больше всего меня бесит, что воздушная система подхватывает ее запах и разносит его по всему салону. По моей, сука, машине!

14. Паскудство

Рената Сафина

Сидеть неудобно – я практически лежу в спортивном кресле. Ерзаю и упираюсь ногами в пол, чтобы позорно не скатиться на следующем повороте.

Белорецкий замечает это, открывает на панели регулировку сидений и переводит мою спинку в сидячее положение.

Естественно, все это с выражением великого одолжения на лице. Илай явно раздражен моим присутствием: шумно втягивает носом воздух и сжимает руль до побеления костяшек.

Про царящую в замкнутом пространстве энергию и говорить нечего: мне хочется спрятаться и заскулить.

Или дело в ударе головой о стену…

Благо меня накачали обезболивающими, и уровень моих телесных ощущений примерно как у пластиковой ложки.

А вот душа отчаянно болит.

Я всю жизнь прожила в не самом благополучном районе, взрослела во дворах и тусовалась за гаражами, но настоящий животный страх за свою безопасность я ощутила сегодня, в лучшем учебном заведении страны.

Только сейчас под умиротворяющее шуршание шин на меня накатывает осознание, что могло произойти ужасное – у Эрика было нечеловеческое лицо. Мне страшно возвращаться.

Я хочу домой к маме… Хочу пожаловаться Бесу… Хочу, чтобы меня защитили… Хоть кто-нибудь… Хотя бы раз в жизни...

Сглатываю и отворачиваюсь к окну.

За окном темень, поэтому я вижу лишь свое растянутое отражение с переклеенной бровью. Должно быть, шрам останется…

Касаюсь пластыря, и изнутри поднимаются тупые слёзы. Закусываю губу и усилием воли трамбую их назад. Теперь еще и нос закладывает.

Паскудство! Реву еще и при Белорецком – ниже я не опускалась.

– Возьми, – Илай протягивает зажатый между пальцев шелковый носовой платок с именной вышивкой. – Салон мне не залей.

Жесть. Один его аксессуар выглядит лучше, чем весь мой гардероб вместе взятый. Сил спорить у меня нет и, хоть я ненавижу его всей душой, платок все же забираю.

Промакиваю следы своей слабости и ощущаю исходящий от ткани запах. Его парфюм: сладковатый, но едва уловимый, будто янтарь с ладаном поцеловались.

Прячу ткань в кулак убираю прочь от лица.

– Часто плачешь? – проговариваю быстрее, чем обдумываю.

Белорецкий отрывается от дороги и одаривает меня взглядом с мрачной поволокой. Качает головой и отворачивается к дороге.

Свет приборной панели мягко ложится на его лицо, подчеркивает скулы, строгий изгиб подбородка и эти неприлично яркие глаза.

Волосы, уложенные назад, за день немного растрепались, и впервые он кажется живым человеком, а не холодным монументом.

Красивый…

Резко дергаюсь в кресле.

Мысль бодрит сильнее, чем разряд дефибриллятора.

– Что тебе опять привиделось? – цокает Илай.

– Ничего… – отворачиваюсь.

Лучше буду гипнотизировать дорогу.

Похоже обезболивающее было на основе морфина, иначе как объяснить галлюцинацию? Белорецкий НЕ красивый и точка.

Он отвратительный!

Озлобленный, надменный, холодный. В этом нет никакой красоты.

Один плюс – плакать резко перехотелось.

Мы прибываем в Альдемар довольно быстро, и долбанный джентльмен обходит машину, чтобы подать мне руку. Из его низкого космического корабля так просто не выбраться – приходится принять и эту помощь.

Вкладываю руку в его раскрытую ладонь, и как только наши пальцы соприкасаются, кожу пронзает знакомая искра – такая же разбудила меня в клинике.

Стоит мне обрести опору под ногами – я тут же разрываю касание и неловко отвожу взгляд.

Альдемар спит, а по территории гуляет настоящий осенний ветер и швыряет в лицо редкие холодные капли.

До женского корпуса идти прилично. Обнимаю себя и шагаю вперед.

Надо бы поблагодарить Илая, но человек, одобряющий травлю, благодарности не заслуживает. И потом, он не скрывает, что делает это не для меня, а для репутации вуза. Перебьется без моего «спасибо».

Так и идем молча: я впереди, он на пару шагов сзади.

Достигаем колоннады, и вопреки моим ожиданиям, Илай не остается у мужского корпуса, а следует за мной.

– Не нужно меня провожать, – кидаю через плечо.

– Тебя забыл спросить.

– Ах да, охраняешь честь Альдемара…

– Мое снисхождение не бесконечно, ведьма, – звучит предупреждающе.

– Ты же не планируешь входить? – спрашиваю у входа.

– Уже вошел, – оттесняет меня и проходит вперед.

Илай ведет меня коридорами, и вскоре мы оказываемся в женской гостиной. Сейчас здесь царит полная тишина, и только тот же ветер беснуется в дымоходе камина.

Белорецкий идет прицельно к моей двери.

– Открывай.

– Я тебя не приглашала!

– Это мой дом, и приглашения здесь раздаю я.

Рычу в потолок… Проворачиваю ключ, отворяю дверь и включаю свет.

– Здесь никого нет! Доволен?

– Нет. Где твоя соседка?

– Я не слежу за ней, – отвечаю неопределенно. Лина просила никому не рассказывать. – Спроси у Абрамова, его же подружка.

Осматривается и кивает на кровать:

– Присядь.

– Я не…

– Сядь, Сафина!

Вздрагиваю и медленно опускаюсь на край кровати:

– Только потому что я не в себе! – поднимаю палец вверх.

Не будь я квашней – я бы ему как прикрикнула.

Илай вытягивает стул из-под стола и опускается напротив, широко раскинув ноги и опершись на них локтями. Занимает всё пространство вокруг и смотрит хуже, чем на допросе.

– Слушай меня внимательно, Рената. То, что произошло сегодня, должно остаться без огласки. Чтобы носа из комнаты в ближайшие дни не высовывала!

– А Эрик будет расхаживать по коридорам? – всплескиваю руками.

– Не будет.

– Ясно, – горько ухмыляюсь.

Из нас двоих Академии более выгоден мажор Шульц.

– А теперь спи. В субботу тебя отвезут в клинику. До этого момента сделай так, чтобы я не слышал о твоем существовании, – он поднимается с места.

Смотрю перед собой отсутствующим взглядом и не могу выдавить и слова – несправедливость душит.

Илай наблюдает за мной еще пару секунд и наконец-то уходит, оставляя одну. Хочется разреветься.

Картинка расплывается, но даже сквозь нее я замечаю на столе черный конверт и золотистой гравировкой.

Ренате Сафиной.

Что это?

Беру шершавый конверт, приподнимаю уголок и сердце само ускоряется:

Прослушивание в ораторский клуб.

Понедельник, 15:00, лекционная по философии.

Тема: Есть ли счастье в неведении?

Вы отстаиваете сторону согласных. Оппонент – несогласных.

Формат: пятиминутное выступление.

Ого! Меня что, берут на прослушивание?

А кто? Неужели Мучительница Соломоновна? С чего вдруг?

Вынимаю вкладыш и убеждаюсь в своей правоте:

Подпись: Э.С. Белорецкая

Стоп. Что?

Эстер Соломоновна БЕЛОРЕЦКАЯ?

Вот же паскудство!

15. Интерпретации

Рената Сафина

– Рената, просыпайся… Рената!

С усилием разлепляю веки, но они снова опускаются вниз тяжеленной ширмой.

– Ты меня пугаешь, – доносится сквозь вату в ушах.

Не могу проснуться. Шея затекла в одном положении, а горло превратилось в пустыню. Сколько я проспала?

Со стоном переворачиваюсь с живота на спину и фокусируюсь на темном силуэте.

– Маш, это ты? – выдавливаю из себя и закашливаюсь.

– Нет, Папа Римский! – она всплескивает руками. – Ты жива вообще?

– Вроде того… – мне удается приподняться в сидячее положение.

Маша заботливо протягивает бутылку воды и садится на край кровати:

– Не бойся, вода свежая, – улыбается мягко. – Тебя потеряли на занятиях.

– Ночь же, на каких еще занятиях?

– На сегодняшних. Похоже, ты проспала больше суток.

– В смысле? Какой сегодня день? – растерянно хлопаю по поверхности в поисках телефона.

Засыпать в переписке с Бесом – обычное дело. Смартфон всегда валяется где-то неподалеку, но сейчас я нахожу лишь платок Илая и смятое приглашение на дебаты…

– Где мой телефон? Нет-нет-нет!

Боже, сколько дней я не выходила на связь? Вскакиваю с кровати и тщетно трясу одеяло с подушкой.

– Эй-эй, спокойно! – Маша кладет руки мне на плечи и всматривается в бровь. – Расскажешь, что произошло?

– Все в порядке, неудачно пирсинг вытащила, – натянуто улыбаюсь, стараясь не смотреть Логиновой в глаза.

Мне очень хочется излить ей душу, но даже после стольких часов сна я все еще помню безапелляционный тон Илая, что запретил мне распространяться о случившимся.

Я слишком долго ходила по лезвию бритвы, мое пребывание в Академии и так находится на волоске. На одном белобрысом волоске!

Уж не знаю, чем я заслужила милость Илая, но теперь, когда у меня появился шанс попасть в ораторский клуб, мне лучше вспомнить о своей главной цели и поджать неугомонный хвост.

Хотя бы на некоторое время.

– Тебя кто-то обидел? – со свойственной ей серьезностью давит Маша. – Это Майя?

– Нет-нет! Все хорошо, правда… Поможешь мне найти телефон?

– Конечно. Твоя мама, наверное, обзвонилась.

– Угу…

Мне стыдно, но в первую очередь я вспомнила не о маме. Она в курсе, что я могу быть занята.

Меня потерял Бессмертный.

Думаю о нем и внутренности узлом скручивает – я чувствую, как ему плохо. Мне тоже плохо, очень…

– Одевайся, на улице похолодало. Кстати, я тут кое-что занесла, – спохватывается Маша и идет к двери, где я только сейчас замечаю бумажные пакеты. – Похоже, тебе доставили еду.

– Ого! Наверное, это Тео с Темой… – заключаю.

– Теодор спрашивал о тебе, – Маша подтверждает мою догадку.

Раздвигаю края пакета и обнаруживаю там несколько термо-контейнеров. Пахнет сногсшибательно. Мое тело вспоминает, что умеет чувствовать, и рот моментально наполняется слюной.

– Возьми что-нибудь с собой и пойдем скорее.

Хватаю сендвич, заботливо завернутый в пергаментную бумагу, прыгаю в кроссовки и наша полуночная делегация выдвигается на поиски.

– Боже, как вкусно! Тут лосось! – проглатываю бутерброд раньше, чем мы оказываемся у корпуса администрации.

Надо будет поблагодарить парней за заботу.

– Где искать? – Маша включает фонарик на своем смартфоне.

– Вот тут, у стены.

Снова накатывает страх. Кажется, что сейчас из-за гаргульи снова выпрыгнет Шульц и начнет хватать меня. Бр-р-р! Обдает холодом.

Мы прочесываем сырую траву и осматриваем каждую выбоину – естественно, ничего не находим.

– Пусто…

– Он мог выпасть по пути на парковку. Идем!

Предполагаю, что телефон мог выпасть, когда Фил с Илаем несли меня к машине.

– Я даже спрашивать не буду, что ты там делала, – цокает Логинова.

Мы утыкаем носы в землю и идём вслед за Машиным лучом.

– Никогда прежде я не рассматривала брусчатку Альдемара с таким усердием…

– Думаешь, у меня есть исследовательский энтузиазм? – шиплю, вглядываясь под ноги.

– И далеко собралась? – вдруг звучит позади.

Не сговариваясь, мы с Машей разворачиваемся на пятках.

Пятно света скользит вперед по земле, пока не упирается в пару кожаных ботинок.

С тихим «Ой!» Логинова дергает телефоном и светит прямо в лицо их обладателю, а с громким «Ой!» моментально одергивает фонарик в сторону.

Мелькнувший свет выхватывает из темноты стройный силуэт Илая. Руки – в карманах брюк, взгляд – исподлобья.

На фоне фиолетового неба и готических башен Академии Белорецкий смотрится, как современный Дракула. Только сосет он не кровь, а мои нервы.

Хотя разве можно сосать нервы?

Нервно хихикаю от неожиданности.

– Я не давал позволения выходить, Сафина.

– Случился форс-мажор, ясно? – защищаюсь.

– Да? И какой же?

– Никакой! Мы уже уходим, – дергаю Машу за руку.

– Рената вчера потеряла где-то тут телефон, – сдает меня она.

Хоть Илай и игнорирует существование Логиновой, но уши-то у него есть. Он недовольно прищуривается и фокусируется на мне.

Верчу колечки на пальцах и стараюсь уверенно смотреть в ответ.

– Мы пойдем, ладно?

– Нет. Ты идешь со мной, – вдруг заявляет Илай.

– Никуда я не пойду.

– Разве это было похоже на вопрос? Вперед.

Переглядываемся с Машей, пока мое запястье не обжигает сомкнувшаяся на нем ладонь.

– Для кандидата в дебатеры соображаешь ты туго, – с выдохом произносит он и увлекает меня за собой.

Одними губами проговариваю Маше «Прости», и семеню за Белорецким.

Пререкаться бессмысленно: я и без того чувствую, что сегодня он в особенно паршивом расположении духа.

Несмотря на то, что мы поравнялись, Илай все еще держит мою руку. Чувствую тепло его ладони даже через свитер.

От прикосновения в животе закручивается вихрь. Это мало похоже на пресловутых бабочек, скорее, на взбеленившихся летучих мышей.

– Куда мы? И зачем? – спрашиваю.

Молчит.

Пыхчу и сверлю его взглядом, будто в непроницаемом лице спрятаны ответы.

Глаза уже привыкли к темноте, и с неожиданным интересом я замечаю в его безупречном, самодовольном профиле что-то новое.

Он по-прежнему собран, холоден, словно мраморное изваяние, но между бровей залегла напряженная морщина сомнений. Я бы назвала это замаскированной… надломленностью. Трещиной, проступающей на стене даже сквозь идеально нанесенную штукатурку.

Что может грызть золотого мальчика кроме собственной спеси? Нахмуриваюсь и продолжаю изучать гада.

Всю ведьмовскую интуицию подключаю, но он наглухо закрыт, а так хотелось бы выцепить из него хоть малейшую эмоцию.

Как сказал Ницше: нет фактов – лишь интерпретации. Точнее и не сформулируешь: о Белорецком невозможно утверждать ничего определенного.

– Ау! Ты разучился разговаривать?

– Помолчи.

– Ответь, куда мы, тогда я замолчу.

– Идем поднимать мне настроение.

Большего не вытянуть, но теперь и я сама узнаю дорогу в актовый зал.

– Зачем мы здесь? – спрашиваю, когда мы оказываемся у входа. – Снова закроешь меня?

– Я не повторяюсь, – Илай приподнимает уголок губы. – Боишься крови, ведьма?

– А что, у тебя критические дни начались?

– Прибереги шутки, – он толкает двери, впуская нас в темно-красное пространство зала. – Прошу…

И то, что я вижу, мне не нравится. Совсем не нравится.

16. Настроение

Рената Сафина

У сцены стоит стандартный набор подонков: Дамиан, Ян и Филипп непринужденно болтают и даже смеются. Меня бросает в жар от другого: в первом я замечаю еще троих.

– О, Белый, – Фил поднимает руку. – Ну че, ублюдки, пора отвечать за действия.

Замираю между рядами, осознавая, что он обращается в Шульцу и его дружкам… Те поворачиваются почти синхронно, и я вздрагиваю: на меня смотрят опухшие и разбитые лица, словно после жесткой расправы.

– Драматично, не правда ли? – звучит над моим ухом почти шепотом.

– Так ты поднимаешь себе настроение? – сглатываю.

– Твои методы тоже гуманностью не отличаются, – он намекает на инцидент с Майей.

– Эй, уроды, места освободили! – командует Фил.

Парни виновато подскакивают с кресел и, скрепив ладони за собой, выстраиваются у сцены. В голове возникает неуместная ассоциация с расстрелом.

– Я не пойду туда…

– Не будь слабачкой, ведьма.

Большая ладонь ложится мне на спину – Белорецкий мягко подталкивает меня вперед.

Рвано дышу и шагаю на деревянных ногах. Илай отпускает меня лишь внизу и нажимает на плечи, заставляя сесть в еще теплое кресло.

По левую сторону от меня плюхается Дамиан:

– Не ссы сильно, жить будут, – подмигивает мне. – Абрамов им такой же макияж, как у тебя, нарисовал, – обводит мое лицо жестом.

От его слов легче не становится – я не переношу жестокость в любом проявлении. Вжимаюсь в сиденье и рассматриваю подонка, что привел меня сюда.

Илай не садится рядом – они с Яном становятся прямо напротив, опираясь поясницей о сцену.

Я не слышу, что говорит ему Захаров, но и без того дурное настроение Илая становится еще хуже. Воздух густеет, завихряясь от напряжения.

Атмосфера повисает гнетущая.

– Все в сборе, можете начинать, придурки, – подает голос Фил. – Кто будет убедительнее – останется в Академии. Остальные – нахрен отсюда.

– Решение будешь принимать ты, ведьма, – подсказывает мне Дамиан.

– Что? Я не соглашалась на это! – протестую.

Не хватало мне быть палачом чужих судеб.

– Поздно. Первый пошел! – Абрамов пихает в спину одного из трех побитых.

Вперед выходит невысокий русый парень. У него разбита губа, а под глазом намечается большой фингал. Он мне не знаком. В момент нападения я в последнюю очередь разглядывала внешность дружков Шульца.

– Рената, прости, был не прав… – толкает он через силу. – Такого больше никогда не повторится.

– Не слышу раскаяния, – цедит Фил, нависая над несчастным.

– Я… я раскаиваюсь. Молю о твоем прощении, – неуверенно продолжает тот, ожидая моей реакции. – Мне такое вообще не в кайф, чтобы ты знала…

Все ждут моей реакции. Белорецкий смотрит особенно внимательно – как зритель в театре, для которого главное представление сейчас играю я.

– Посадим его на кол, ведьма? – подначивает меня Бушар.

– Он не трогал меня, я его даже не помню…

Абрамов кивает и отталкивает бедолагу в сторону.

– Следующий!

Ситуация повторяется. На этот раз вперед выходит веснушчатый парень с распухшим носом и в заляпанном каплями крови свитшоте.

– Рената, мы были неправы, и я сожалею о случившемся. – озирается на Филиппа.

Он дрожит от страха. Его первобытный ужас так силён, что и у меня перехватывает дыхание.

– Готов отработать свое наказание. Только скажи, чего хочешь…

– Ничего не нужно, – произношу, помедлив.

– Какая ты скучная, Сафина, – цокает Дамиан. – Договаривались же без ведьмы, нафига ты ее привел? – переводит взгляд на Илая.

– Я передумал, – отрезает, изучая мою реакцию.

Странно, что друзья Илая до сих пор полагаются на его обещания. Мне с первого дня очевидно: его слово не значит ровным счётом ничего – он легко меняет мнение в угоду своему настроению.

– Шульц, теперь ты!

Эрику досталось больше всего: Дамиан не обманул – его приложили лицом о стену так же, как и он меня. Он сверлит меня ненавидящим взглядом и делает шаг вперед.

– Стой, – спокойно произносит Илай. – Ползи.

– Илай, но я…

– Покажи, на что ты готов, чтобы задержаться здесь. Ползи.

Шульц медлит, затем едва заметно дергает шеей и начинает опускаться.

– Не надо! – выкрикиваю.

Это слишком.

Человеческое достоинство не терпит, когда его топчут так открыто. Белорецкому, конечно, наплевать – чужая гордость для него лишь развлечение.

И ему невдомек, что Эрик жестоко отомстит мне при первой же возможности.

Сегодня Илай защищает меня под эгидой чести Альдемара, а завтра он оставит меня наедине с разъяренным зверем, сказав, что «передумал».

– Не нужно ползти, – добавляю тише.

Мое снисхождение не находит отклика в отекшем лице Эрика, и даже сейчас мне кажется, что он лапает меня своим взглядом. Мерзость!

– Свою вину осознал, прошу прощения, – цедит недружелюбно.

– Извинись за каждое сказанное слово, – слышу свой голос.

– Я не помню, что говорил. Просто прости.

– Мм, я напомню: что я сука? Что я буду прыгать на твоем члене? Что сяду тебе на лицо? – загибаю пальцы. – Еще было что-то про мои сиськи, напомнишь?

С каждой моей фразой Белорецкий мрачнеет. Будто притянутый моим эмоциональным всплеском, он оставляет сцену и садится рядом, справа.

– Повтори мне в глаза, – требует.

– Я... Илай, я не знал, что Сафина с тобой… – суетится Шульц. – Больше я такого не скажу… клянусь.

Илай слушает скучающе, а затем кивает в сторону Шульца, будто боксерская груша:

– Хочешь его ударить?

– Нет… – верчу головой.

– Жаль. Фил?

– А я хочу, – Абрамов заряжает Эрику под дых, и едва успеваю зажмуриться прежде, чем тот скрутится напополам.

Какой кошмар!

– Прости за сказанное, – откашливается Эрик.

– Я прощаю, – заявляю поспешно.

– Не так быстро. Во время нападения Рената потеряла телефон, – вдруг произносит Илай.

– Я куплю ей телефон! Нет проблем! – заявляет Эрик.

– Ты отдашь свой. Сейчас.

– Понял, сейчас…

Трясущимися руками несчастный вынимает из кармана смартфон и пытается разобрать его, чтобы вытащить сим-карту.

– Прекрати! – разворачиваюсь к Белорецкому. – Мне ничего от них не нужно. Я их видеть не желаю!

Илай довольно улыбается:

– Так бы сразу и сказала, ведьма. Все трое – нахрен из моей Академии.

– Я не это имела в виду! – задыхаюсь от неожиданности.

– Отец убьет меня… – блеет Эрик. – Ты же обещал, Илай?!

– Да? Не припомню такого, – усмехается он. – Будете шуметь – ни в одно учебное заведение страны не поступите. Усекли?

Вопросы Илая ответов не предполагают. Он поднимается, снова берет меня за запястье и выводит прочь, оставляя остальных позади.

Выбравшись на пакостный моросящий дождь, он бросает мою руку и устремляется вперед. Еще бы: моя миссия развлечь его – выполнена.

– Зачем ты их отчислил? – нагоняю подонка. – Я не просила!

– Ты хотела вторую травму? – резко разворачивается, глядя сверху вниз. – Для симметрии?

– Они же извинились… А ты подставил меня.

– Ты прощаешь их только потому, что испугалась, Сафина. Делать поблажки – удел слабых, а я вторых шансов не даю.

– А как же приглашение на дебаты? – прищуриваюсь. – Разве это не второй шанс?

– Приглашение на дебаты – это старческая блажь Эстер. И да, чтобы ты знала: я дам тебе первый и единственный шанс убедиться, что в ораторском клубе тебе не место. А потом – ты тоже вылетишь, Сафина.

– Вылечу? За что?

– За что? За то, что ты кость в горле. Бельмо на глазу. Нефтяное пятно на морской глади.

Его безжалостные слова бьют больнее пощёчины.

– Зачем тогда было это представление? – роняю разочарованно.

На секунду мне показалось, что Илай помогает мне… Но это оказалось очередным спектаклем, где мы – глупые марионетки, а он кукловод.

– Я мразь. Забыла? – пожимает плечами.

– Да кто обидел тебя, Белорецкий? – выкрикиваю, непонимающе всплескивая руками. – Дай угадаю, тебя никто не любит?

– Любит, – его кадык дергается. – А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!