Текст книги "Главный подонок Академии (СИ)"
Автор книги: Тори Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)
17. Хотя бы ты
Илай Белорецкий
– А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!
– И не выползу – лишь бы твоей морды нарциссической не видеть! – выплевывает Сафина и, сжав кулаки, шагает прочь.
А мне будто булыжник в затылок прилетает.
Лилит. Она всегда называет меня нарциссом.
Судорожно тяну воздух ноздрями – я сыт по горло проекциями и странными пересечениями двух параллельных вселенных.
Я еще не отошел от вчерашней дрочки на явственный образ проколотых сосков Сафиной, которая мерещится мне, стоит только закрыть глаза и воззвать к образу Ли.
Даже ее запах не выветривается из машины: утром я нюхал подголовник пассажирского сиденья, как псина, сорвавшаяся на помойку. Пришлось внепланово гнать в химчистку.
Жаль, Захарова туда не сдашь – я чувствую запах Сафиной даже от его свитшота, который надевала ведьма.
Злит ли это? Да я в лютом бешенстве!
Водиться с отбросами – последнее, что я готов себе простить. А прощаю я себе многое.
Тем не менее, ни один имбецил вроде Шульца не смеет своим грязным ртом комментировать ту, что принадлежит мне хотя бы в мыслях.
К счастью, это ненадолго. Я не наивный идиот, чтобы оставлять рядом криптонит, способный вывести из себя, а с появлением Ренаты я покинул зону адекватности.
Нужно выбросить ее отсюда как можно скорее.
Даже моя естественная потребность защищать перепала Сафиной по чистой случайности, подсознательно я желаю отыскать и выручить Лилит.
Задача оказывается сложнее, чем я подозревал.
– Чувак, мне нечем тебя порадовать, – сообщил мне Ян, когда мы стояли у сцены. – Безопаска передала, что слишком мало данных для поиска твоей Лилит.
– Ясно, – выдал сухо, а у самого кипяток по венам забурлил.
– Официальный ответ от форума тоже пришел: они по закону не имеют права раскрывать личности зарегистрированных пользователей, – пожал плечами Захаров.
Знаю. Поэтому я там и зарегистрировался, когда негласно стерли брата из памяти, будто смерть Гордея – позорное пятно в истории семьи.
Никаких разговоров, никаких эмоций, никакой вины. Была лишь гнетущая тишина, чужие соболезнования и повышенное внимание от прессы.
Родителям не угоден был «еще один сын, который не справляется». А я не мог так, я умирал вслед за ним. Я рыдал на похоронах, а потом каждый день у могилы, собирая вокруг стервятников-журналистов.
Конечно: Гордей Белорецкий, старший сын и главный наследник идеальной семьи, пошел по наклонной.
«Не выдержал тяжести привилегий» писали газетенки.
Только они не знали ни-ху-я!
Гордей любил жизнь. В его глазах никогда не было сомнения: он верил в себя и, что хуже всего, верил в людей, которые в итоге утянули его на дно.
Он был недостижимым идеалом.
В мире не существовало того, что не поддавалось ему: он всё схватывал на лету и вещал так, словно рождён для сцена, а люди тянулись к нему, как к свету.
Он умел шутить так, что мы всегда смеялись, и умел слушать так, что мне казалось – что мои слова действительно важны.
Дебатный клуб – его детище, и я костьми лягу, но в нем никогда не будет ни одного из тех, кто причастен к его смерти. Отбросов.
Гордей верил в меня. Заботился, поддерживал и наставлял.
А потом… оставил меня одного.
Тогда вместо того, чтобы услышать, родители отправили меня к психологам, посадили на антидепрессанты и вывезли за океан, будто учеба в чужой стране – то, что мне нужно, чтобы пережить потерю главного человека в жизни.
Только эмиграция не лечит пустоту, таблетки не стирают боль от потери, а так называемые специалисты не способны разделить невыносимую скорбь.
Ее делила со мной лишь Эстер, которая сильно сдала после смерти одного из ее «волчат».
Я сходил с ума среди чужих, гнил внутри… И ясно понимал: если не появится тот, кто услышит меня – мне конец.
В одной из статей о том, как пережить смерть близкого, я наткнулся на ссылку форума, где встречаются те, кто ищет поддержки, те, чьи родные умирают, и те, кто уже научился жить с потерей.
Там я встретил Лилит. И теперь не могу потерять еще и ее.
Пробудившийся в кармане телефон возвращает меня в реальность.
Мама.
Она до сих пор не знает, как ко мне подступиться, поэтому общается в основном через отца или сообщениями:
«Илай, напоминаю, званый ужин и опера с семьей прокурора завтра к 17:00, не опаздывай».
Сука-а-а!
С этой Сафиной я напрочь забыл, что я обещал приехать в выходные. Однако, я не жалею об этом. На фоне нахлынувших воспоминаний думать о торжественных посиделках крайне тошно.
Пишу: «Извини. Много работы, не могу вырваться».
Подумав, добавляю: «Собак не трогай, буду через неделю».
Мама: «Хорошо, береги себя».
Дергаю челюстью, стираю с лица мерзкий дождь и шагаю к общежитию.
В последний момент решаю, что сейчас я не готов общаться с полными адреналина парнями, что вот-вот вернуться из актового.
Осмотревшись по сторонам, коридорами и лестницами двигаю к библиотеке. Она уже закрыта, но быть Белорецким означает иметь свою связку ключей, которая открывает любую дверь Альдемара.
Меня интересует окно, что находится в самом конце огромного помещения. Оно прячется за плотными рядами книжных полок, не примечательно ничем, кроме одного – ведет на секретную террасу.
Небольшой перешеек, который образовался между библиотекой и заброшенным чердаком, что когда-то был складом при женском общежитии, но уже давно не использовался.
Мы с Гордеем нашли это место еще будучи детьми, когда приезжали на работу вместе с Эстер и целыми днями носились по Альдемару, приводя ее в бешенство.
Старая рама открывается с тихим скрипом, впуская в застоявшееся пространство библиотеки живительное дыхание улицы. Забираюсь на подоконник и оказываюсь снаружи.
Спускаюсь на плитку, швы которой давно поросли мхом и, придерживаясь за шершавую стену, закрываю окно, чтобы не выдать себя.
Здесь тихо, но самое главное – отсюда открывается вид на весь академический город.
По краям парапета сидят изъеденные временем гаргульи, что, разинув пасти, смотрят на заснувший Альдемар.
Правую мы определили Гордею, а та, что слева, ближе к чердаку – была моей. Мы придумывали им дурацкие прозвища и «насылали» на врагов выдуманного королевства...
Только, блядь, когда они действительно понадобилось, магия не сработала… И теперь я сижу на мокром каменном парапете в полном одиночестве.
Достаю телефон и захожу на форум, где последним сообщением высвечивается «Улыбнись, иначе проиграешь».
Мотор радостно ускоряется, не желая осознавать, что это старый текст, постепенно растворяющийся во времени.
Прижимаю телефон к корпусу, чтобы скрыть его от назойливых капель, и печатаю:
«Вернись ко мне, Ли. Прости, что был груб с тобой. Я готов ждать, сколько придется. Не бросай меня. Хотя бы ты».
18. Покончим с этим
Илай Белорецкий
– Сегодня первая игра сезона, жду вас, придурков, – Дамиан деликатно приглашает нас поболеть за него на теннисном корте.
– На, зарядись, – Ян ставит на стол поднос с кофе. – Ваш Гарик зверь, кто ставит соревнования на понедельник?
Мы заправляемся в обеденный перерыв в кофейне, что с отцовского позволения открылась на территории Академии.
Абрамов к нам не присоединился – плачется своей отброске Лине по поводу разрушенного брака родителей, будто это самое страшное в жизни.
– Тренеру похер, что Малиновская мне все выходные спать не давала, – усмехается Бушар. – Ты Машке уже вдул? – обращается он к Яну.
– Нет. Я предложил ей встречаться, – неожиданно выдает Захаров.
– У-у-у! Типа реально понравилась? – Дамиан склоняет голову набок.
Ян не отвечает, но по-идиотски счастливому лицу видно, что его намерения в сторону отброски не шуточные.
Приподнимаю обе брови и с немым «пиздец» брезгливо отпиваю кофе.
– Что с лицом, Кощей? – Дамиан пинает меня под столом. – Тебе бы тоже в клубец выйти скелетом потрясти. Твой целибат отрицательно сказывается на подданных.
– Выиграешь сегодня – так уж и быть, – отвечаю снисходительно. – А учитывая, сколько ты бухаешь – веселье в клубе мне не грозит.
– Я называю это балансом, – скалится он. – Чтобы сидел в первом ряду и хлопал каждому взятому мячу.
– Как только уничтожу Сафину, – приподнимаю рукав пиджака и смотрю на время. – Это будет быстро.
– В глаза ей долго не смотри – загипнотизирует, – заговорщицки шепчет Бушар.
Мне бы ниже не смотреть, а с глазами я справлюсь.
По пути в аудиторию решаю все же соблаговолить и посмотреть на заявленную Эстер тему дебатов.
Я и без подготовки размажу любой ее аргумент, а Сафина, наверняка, провела выходные в поисках мало-мальски убедительных доводов.
Разворачиваю черный вкладыш: «Есть ли счастье в неведении?». Охуенно, блядь. Как раз под мое настроение с исчезнувшей Лилит.
Ренату замечаю еще издалека, она мнется на пороге аудитории и предсказуемо зубрит что-то с исписанного листа.
Жалкая попытка, но допустим.
Завидев мое приближение, она хмурится и шмыгает в аудиторию.
– Можем начинать, – вхожу без приветствия и широким шагом направляюсь к двум установленным кафедрам, где восковой фигурой застыла Эстер.
Сидящую за первой партой Ренату показательно игнорирую, боковым зрением отмечая, что пластырь на ее лице сменился.
В субботу я отправил водителя, который возил ее в клинику. Такие обещания я держу. Должна же она вернуться к себе домой в подобающем виде. А осталось ей недолго.
– Терпение, Илай. Дебаты без зрителя – пустой звук. Только публика решает, чья истина.
На этой фразе двери распахиваются, и в лекционную втекает несколько десятков студентов. Они распределяются по рядам, быстро заполняя пространство.
Мне плевать, я выступал на многотысячную аудиторию, а вот дешевка в немом оцепенении распахивает губы.
Соломоновна решила отправить неопытную девчонку на растерзание толпе. Восхищен.
Неведомая тяга ведет меня к Сафиной, и я не удерживаюсь от колкости:
– Грандиозные масштабы провала, не находишь?
Она вздрагивает, отрывает взгляд от гудящей толпы учащихся и поднимает на меня большие глаза непонятного цвета.
Они казались мне почти бирюзовыми, а сейчас отливают изумрудом в цвет свитшота Академии.
Ведьма.
– Твоя забота трогает, но я справлюсь, – отвечает сухо.
– Мне всегда нравились публичные казни…
– Бла-бла-бла! – перебивает меня с ядовитой улыбкой. – Ты не мог бы отойти подальше?
Мой лоб собирается гармошкой.
– Еще подумают, что ты общаешься с нефтяным пятном, – шипит обиженно и, взяв конспект, уходит к установленной слева кафедре.
Она в край обнаглела? Здесь я решаю, кто и куда отходит.
– Удачи, Илай, – внезапно меня касается Майя, появившаяся в первом ряду.
– Она мне не нужна, – отдергиваю руку и спешу занять место справа.
Покончим с этим.
Эстер стучит тростью и делает шаг в центр:
– Как известно, истина рождается в споре. Пусть ваши слова станут вашим главным оружием. Хотите сказать что-то друг другу перед началом боя?
Смотрю на Сафину: она ухватилась за края стойки и пытается скрыть, как сильно ее трясет.
Выбираю из арсенала самый убийственный взгляд и сканирую ее вызывающую внешность, напоследок запоминая каждый миллиметр лица пластиковой куклы.
– Увы, мне нечего ей сказать, – выдаю холодно, наблюдая, как в глазах ведьмы вспыхивает упрямый огонь. – Давайте начинать.
– А Вам, Рената?
Сафина медлит лишь секунду, а затем вскидывает подбородок:
– Эй, Белорецкий! Чего такой кислый? Улыбнись, иначе проиграешь.
19. Ожог
Илай Белорецкий
– Эй, Белорецкий! Чего такой кислый? Улыбнись, иначе проиграешь.
– Что ты сказала? – выдыхаю глухо.
Сначала мне кажется, что я ослышался, что мозг играет со мной злую шутку, но она повторяет:
– Улыбнись, говорю, – бросает Рената, закатывая глаза. – Проиграешь иначе.
Вдох застревает в легких и моя гребаная Вселенная разлетается вдребезги.
Лилит?
Не-е-ет, блядь. Этого быть не может.
Все звуки сливаются в тонкий писк, а пространство искажается, теряя правильные пропорции.
Пол уходит из-под ног, стены съезжаются, и аудитория уходит в вязкий блюр, оставляя в фокусе лишь её.
Когда Ли писала мне в последний раз?
Воспаленный мозг выдает мне вечер первокурсников, когда… когда мы закрыли Сафину в актовом зале.
Удар под дых.
Впрыск адреналина. Пролёт по венам.
Расширяющиеся зрачки.
Ли…
Сквозь гул я едва различаю голос Эстер.
Кажется, она объявила начало, потому что накрашенный рот Ренаты с поблескивающим внутри пирсингом двигается, а я нихрена не слышу.
Бессмертный: Почему ты назвалась Лилит? Нравится образ соблазнительницы?
Лилит: не совсем, для меня это про сочетание несочетаемого. В астрологии так называют Черную Луну. Луна вроде как светлая… Это про то, что в нас намешано черное и белое, Бес.
Черное и белое… как двойной цвет волос, например.
Лилит: а самое интересное Лилит – это не небесное тело, а фиктивная точка орбиты Луны. С одной стороны эллипса ее движения – Земля, а с другой – пусто. Пустая точка, теневая сторона. Красиво, правда?
Фиктивная точка орбиты.
Человек, которого не существует.
Нет никакой Ли высокого происхождения, которая учится за границей и в свободное время занимается конным спортом.
Есть лишь – настраиваю поплывшее зрение – дешевка подделка Сафина.
Два образа наезжают друг на друга, смешиваясь в один, и Лилит завершает трансформацию, окончательно приобретая черты Ренаты.
Теперь мне понятно ее нежелание встречаться – вся она была ложью.
В переписке она изображала другого человека, лезла ко мне в душу, вытягивала информацию, а в жизни делала вид, что мы не знакомы. Она ведь догадывается, кто я?
Чувство предательства жалит, как свежий ожог.
В грудине громыхает так, что должно быть слышно на задних рядах, а по телу расползается ярость.
Пока ведьма полностью утверждается в моем сознании, глаза заливаются чернотой.
– Моя Лилит, – вдруг подает слабый голос Бессмертный, который молил об этом моменте. – Мы нашли мою Ли…
– Нашли, чтобы уничтожить, – затыкаю его я.
20. Решительно
Рената Сафина
– Иногда именно знание становится цепью, что сковывает нас. А неведение, напротив, освобождает от ярлыков, – я продолжаю выступление. – Простой пример: общение по переписке, когда собеседникам ничего не известно друг о друге. Отсутствие рамок в виде возраста, статуса, материального положения делает разговоры честными…
– Честными? – надломлено выдает Белорецкий.
Сбиваюсь и перевожу на него вопросительный взгляд.
Во время академических дебатов не принято вставлять реплики, пока оппонент не закончил свое выступление.
Илай вообще ведет себя очень странно. Он тяжело оперся руками на стойку и не сводит с меня одержимого взгляда. На лице застыло болезненное напряжение.
Теряюсь и возвращаюсь к конспекту:
– Это и есть счастье в неведении, – подытоживаю аргумент. – Когда ты не обязан смотреть в лицо социальному статусу. Когда тебя не судят по родословной… – с каждым словом звучу всё менее уверенно, потому что вижу, как Илай выходит из-за стойки.
Белорецкий… уходит?
– Илай! – строго изумляется Эстер Соломоновна.
Он покидает центр аудитории и делает несколько шагов по ступенькам прежде, чем обернуться.
– Прошу оппонировать, – произносит она с нажимом. – Вы сами вызвались участвовать, молодой человек.
– Я передумал, – его губы дергаются в кривой усмешке.
Возмущенно развожу руками.
– Так нельзя! – Эстер лишь слегка повышает голос, но даже я цепенею. Теперь понятно, от кого Илай унаследовал свою тяжелую энергетику.
– Кому нельзя? – усмехается он.
Вся аудитория смотрит на него в недоумении, а он нечитаемым взглядом смотрит на меня.
– Что ж… Тогда с твоего позволения я засчитаю победу госпоже Сафиной.
– Бесспорно. Фееричная победа, – произносит издевательски.
– Это значит, что Рената будет десятым членом клуба.
– Это не значит ни-че-го. Десятым членом клуба станет Майя Ясногорская, – произносит он, заставляя блондинку вздрогнуть и расплыться в довольной улыбке.
– Не в обиду Вам, Майя, – постукивая тростью, Эстер делает несколько шагов вперед. – Но это большое неуважение к традициям, Илай.
– Отлично. Я так и хотел, – он пару секунд смотрит на меня покрасневшими глазами, а затем резко отворачивается и покидает аудиторию.
За ним тянутся и все остальные, и только я прирастаю ногами к паркету.
Горло жгут подступающие слезы. От бессилия я сминаю исписанный лист и падаю лицом в раскрытые ладони.
Он ненавидит меня. Шанс был лишь издевкой, а я по глупости поверила, что присутствие Эстер что-то изменит. Осознание собственной беспомощности душит.
– Не сметь! – по кафедре ударяет тяжеленный набалдашник Эстер, и я вздрагиваю. – Как бы больно тебе ни было – засунь слезы подальше, юная леди.
– Простите, – сглатываю.
– Если ты собралась биться с сильнейшими из умов, то ты не готова, дитя, – Соломоновна тянется ко мне ручкой трости и приподнимает мой подбородок. – Здесь не место эмоциям, только холодная голова.
– Думаю, эта проблема только что отпала сама собой, – хрипло усмехаюсь и собираю свои бумажки с кафедры. – В любом случае благодарю вас за возможность. Как Вам мое выступление?
– Абсолютно отвратительно.
– Зато честно, – горько улыбаюсь и бреду к выходу.
– Зачем тебе эта слава? – слышу в спину.
– Слава? – поворачиваюсь. – Слава интересует меня в последнюю очередь, Эстер Соломоновна. Увы, мой ответ не порадует вас глубиной философской – меня интересует лишь призовой фонд сезона. Мне нужны деньги.
– Что ж, весьма прозаично, – выдыхает она. – Но не спеши стыдиться, дитя: великие революции в истории начинались не с высоких идеалов, а с пустого кошелька и голодного желудка.
– Спасибо, я запишу это. До свидания.
Старая ведьма права – в сторону сопли!
Мне срочно нужно решить вопрос с телефоном, попросить Малиновского стать моим наставником, а еще достать новую колоду карт!
Пока Белорецкий не вышвырнул меня лично – сидеть сложа руки я не собираюсь. Ильдару нужен дыхательный аппарат и полноценное лечение.
Начнем с мотивационного эссе Малиновскому.
Решительно иду по переполненному студентами коридору прямо в библиотеку, выискиваю там несколько нужных справочников и занимаю самый дальний стол в читальном зале.
Когда я заканчиваю черновик сочинения и отрываю глаза от бумаги, в витражах окон уже играет вечер.
Тру уставшие глаза до ярких вспышек, а когда открываю – замираю, напротив, будто вырос из воздуха, сидит Илай.
Я его не узнаю: безупречные волосы всклокочены, будто он сотни раз запускал в них ладонь. Верхние пуговицы рубашки небрежно расстегнуты, манжеты закатаны.
– И? Как давно ты знала, ведьма?
– Знала – что?
21. Псих
Рената Сафина
– И? Как давно ты знала, ведьма?
– Знала что? Что ты – говнюк?
Он морщится на последнем слове:
– Ни породы, ни воспитания…
– Я тебе не пёс на выставке! За родословной обращайся к Ясногорской, которой ты укомплектовал дебатный клуб.
– Хотя бы сейчас не строй из себя идиотку, – он хлопает ладонью по столу, звук отскакивает от стен и книжных стеллажей.
Шумно выдыхаю, задрав голову к потолку:
– О, Господь Всемогущий, дай мне сил.
– Разве гадалки обращаются к Богу?
– Ты чего пристал, Белорецкий? – интересуюсь устало. – Хочешь вышвырнуть меня из Академии? Так сделай это! У меня своих проблем достаточно, а еще ты привязался, как банный лист к заднице.
Илай странно улыбается и задумчиво потирает подбородок, ну, точно маньяк.
– Ты… ты тоже не в курсе. Не так ли?
– Может, хватит говорить ребусами? – с раздражением закрываю книгу и прячу конспекты от этого поджигателя.
Перекидываю ноги через лавочку и собираюсь уходить, но Белорецкий встает быстрее, оказавшись с моей стороны. Илай нависает надо мной, располагая руки по обе стороны от меня и мне приходится упереться спиной в стол.
– Кто я? Говори!
– Ты – сука, – произношу, как само собой разумеющееся.
– Бесспорно. А еще?
– А еще: кретин заносчивый, самодовольный гад, инквизитор недоделанный! – цежу ему прямо в лицо. – А еще тупица!
– Я тупица?
– Твой кругозор с умом ничего общего не имеет, так что – да. Тупица!
– Она не знает…
Илай наклоняется так близко, что я ощущаю не только парфюм, но и тепло его тела.
Он безмолвно всматривается в мое лицо, а затем издает что-то вроде короткого смешка облегчения, который перерастает в надрывный смех.
– Совсем дурачок, да?
Сочувственно прикладываю руку ему ко лбу, будто проверяю температуру. Илай подается навстречу и прикрывает веки, под которыми беспокойно бегают зрачки.
Веду ладонью ото лба к виску и спускаюсь по щеке, хотя я ненавижу трогать людей. Но Белорецкий ведь и не человек вовсе.
– Что чувствуешь? – спрашивает хрипло. – Ничего, верно? Весьма посредственная из тебя ведьма, Сафина.
– Я твоей оценки не спрашивала! – язвлю, отдергивая руку. – Отвали уже!
Илай отталкивается от стола, ведет челюстью, а потом тянется рукой в карман брюк и пихает мне мой телефон.
– Где ты взял его?! – хватаю разряженный смартфон.
– Химчистка нашла под сиденьем.
Руки подрагивают от предвкушения встречи с Бессмертным. Наверняка, доступы и пароли давно пришли!
– Кому напишешь? – его глаза влажно блестят.
– Не твое дело! И вообще, ты ведешь себя очень странно…
– А ты, как лживая дрянь!
– А вот это очень низко… – навешиваю сумку на плечо, обнимаю тетради и шмыгаю мимо Белорецкого. – Всего плохого, придурок!
Выбегаю во двор и быстрым шагом иду к общежитию.
Как же я его ненавижу! С какой стати вообще меня начали задевать его слова? Это всего лишь недолюбленный ребенок, который возомнил себя властелином мира.
И пусть он ничего не сказал про отчисление или потерю гранта – этот псих может передумать. Поэтому у меня в заднице динамит с горящим фитилем.
– Рената, ну, наконец-то! – навстречу выходит Теодор.
Он лучезарно улыбается и распахивает руки.
Без раздумий ныряю в объятие – Тео умеет согреть одним своим присутствием, а самое главное – он уважителен. Пару секунд мы топчемся на месте, прижимая друг друга.
– Рад тебя видеть!
– И я тебя! Кстати, спасибо за поддержку! Ничего вкуснее вашей доставки не ела.
– Мм, какая помощь? – он хмурится.
– Вы кормили меня, пока я была взаперти.
– Постой, ты была взаперти? – изумляется он. – Если бы я знал, что тебе требуется помощь – я был бы лично приносил тебе обеды. Но, увы, это не я.
Тео бросает взгляд над моим плечом и я инстинктивно оборачиваюсь. Двор уже опустел, и только среди колонн мелькает удаляющаяся фигура Белорецкого.
– Расскажешь, что произошло? – Тео указывает на пластырь.
– Давай завтра после занятий? Я спешу дописать эссе.
Вру. Я спешу на форум.
– Договорились, я встречу тебя в холле, – кивает он. – И накормлю, – добавляет добродушно.
Машу ему кончиками пальцев и исчезаю за дверью женского общежития.
НУЖНО СРОЧНО ЗАРЯДИТЬ ТЕЛЕФОН!
При соприкосновении с кабелем зарядки, экран булькает и показывает один процент.
Что ж, у меня действительно достаточно времени, чтобы переписать мотивационное письмо на чистовик и занести его Логиновой.
Прямо в одежде плюхаюсь на кровать и принимаюсь за повесть о том, почему Малиновский должен тратить свое драгоценное время на меня.
– Маш, можно тебя, – стучу в ее комнату получасом позже.
– Свали, Сафина, – доносится через дверь голос Илоны.
Логичнее было бы передавать письмо через Илону, все-таки это ее отец, но у меня не ладится с фальшивками.
Интересно, как Маше удается выносить подобную подругу. Но еще больше любопытства вызывает тот факт, что у них с Романом Александровичем сложились доверительные отношения.
– Рената, скажи, что ничего не случилось? – обеспокоенно выглядывает Маша. На ней только черная ночнушка, волосы лежат по плечам, а в руках любовный роман. Непривычно видеть ее не с учебником.
– Хотела сказать, что я нашла телефон, – говорю радостно и шепотом добавляю: —а еще я принесла эссе.
– Давай сюда, – она захлопывает листок в книгу. – И поздравляю с телефоном. Где он был?
– В машине у Илая, – пожимаю плечами.
– Рената, тебе не кажется, что Илай тебя преследует? – Маша шагает в холл.
– Кажется? Да я уже видеть его не могу, – ругаюсь шепотом.
– Ты понравилась ему.
– Ха, – давлюсь. – Как непокорная мишень.
– Как девушка, – уверенно добавляет Маша.
Это невозможно.
– Такие, как я, не нравятся таким, как он, – поджимаю губы.
– Спорим на коллекционное издание «Божественной комедии», которое я видела у тебя на полке? – Логинова протягивает мне руку.
– Пф, в таком споре мой Данте в абсолютной безопасности, – усмехаюсь и пожимаю руку. В другом случае я бы ни за что не поставила на кон золоченую книгу, за которую однажды отдала полную копилку.
В странных чувствах возвращаюсь в комнату и включаю заветный экран. Время перевалило за десять, но сегодня это неважно.
Сначала печатаю огромное сообщение маме о том, что я жива-здорова, дико занята и образцово успеваю по всем предметам. Для достоверности записываю короткое видео, прикрыв бровь волосами.
Получив в ответ обещающее люлей «Слава небесам! Позвони мне утром!!!», выдыхаю. На губах проскальзывает улыбка – когда близкие на связи, жизнь кажется не такой уж и паршивой.
Выключаю основной свет, оставляя лишь мягкий прикроватный бра, и с ногами забираюсь на широкий подоконник.
Со спокойной душой вбиваю пришедшие по почте данные входа на форум, и у меня получается!
– Йес! Да! – несдержанно целую экран, видя плюс одно сообщение.
Бессмертный: Вернись ко мне, Ли. Прости, что был груб с тобой. Я готов ждать, сколько придется. Не бросай меня. Хотя бы ты.
На глаза наворачиваются слезы облегчения. Он ждал меня! Ответ печатаю дрожащими пальцами.
Лилит: Я не брошу тебя, Бес. Никогда. Просто всё разом навалилось – так много я еще никогда не плакала… А еще я страшно боялась потерять тебя. Мне столько нужно тебе рассказать! Завтра в 21:00 жду тебя как всегда. Твоя Ли.
Слов не подбираю, слишком взволнована. Отправляю, откладываю телефон и иду в душ, чтобы успокоиться.
Вода хорошо снимает напряжение и негатив, поэтому в комнату я возвращаюсь обновленной, в облегающем темно-синем комплекте топ и шорты.
Проверяю телефон и сердце ускоряется. Он прочел мое сообщение пятнадцать минут назад, но… почему Бессмертный не ответил мне?
Не успеваю расстроиться, поскольку раздается стук в дверь. Надеюсь, это не Ясногорская, иначе придется еще и накормить ее для сообразительности.
Стук повторяется, на этот раз настойчивее.
– Кто там?
– Открой, – звучит глухо.
– Белорецкий? – поворачиваю замок, планируя осыпать его проклятиями.
Илай нагло врывается ко мне в комнату, захлопывает дверь и в ту же секунду прижимает меня к ней, удерживая за шею. Он рвано дышит мне в губы, в зрачках – полная потеря контроля.
– Что ты де…
– Просто заткнись, Рената.
Пытаюсь оттолкнуть чудовище, но руки безвольно повисают, когда он накрывает губы поцелуем и нетерпеливо врывается языком.
Вкус не различаю – меня сносит волной адреналина.
Ледяной Илай Белорецкий горячо целуется? Со мной?
Мы же… мы же ненавидим друг друга.
Хватка на шее ослабевает, его ладонь скользит к ключицам и мягко поглаживает их большим пальцем. Вторая рука ложится на поясницу, прижимая к себе.
Наши тела соприкасаются, и я чувствую его красноречивое вожделение. Нет, я, конечно, догадывалась, что у Белорецкого есть первичные половые признаки, но никак не ожидала ощутить их на себе.
Он что… хочет меня? Именно меня?
Цепенею и срываюсь в пропасть. В животе закручивается вихрь. Грудь предательски вздымается чаще, а губы сами отвечают ему взаимностью.
– Мм! – из него вырывается низкий грудной стон.
Илай находит мой пирсинг и жадно описывает его языком, лаская то сверху, то снизу. Ему определенно нравится играть с металлическим шариком, и я каждой клеткой вспыхиваю в ответ на его голод.
Поцелуй Белорецкого обжигает злостью, как наказание, но вместе с тем в нем прорывается почти болезненный трепет, говорящий о том, что он слишком долго сдерживался и наконец сорвался.
Будто меня целуют двое…
– Прекрати! – бормочу сквозь морок, что странным жаром успел расползтись по телу.
Илай отрывается от губ только затем, чтобы припасть к шее. Он зарывается в волосы возле уха, и как зависимый хватает носом мой запах.
– Илай… – надсадно всхлипываю от прикосновения кожи к коже.
Не снится ли мне, что этот заносчивый сукин сын прямо сейчас скользит губами по моей шее, пробуя ее на вкус, а я запускаю пальцы в его волосы и притягиваю ближе.
В моих фантазиях всегда было что-то подобное.
Но не с ним…
Вот же паскудство! Нет!
Толкаю его в грудную клетку, под которой лупит сердце.
– Ты совсем спятил? – отпихиваю нахала и для надежности отвешиваю звонкую оплеуху. – Приди в себя!
