Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Девушки переглянулись. Звук не повторялся, но и источник его угадать было трудно: в кронах деревьев шумел ветер и пели птицы, где-то неподалеку плескался ручей. Вокруг стояла тишина, но она была живой, осязаемой, наполненной, и тревожному хрусту веток здесь не было места, равно как и тяжелым шагам, явно не принадлежавшим даже самому большому зверю. Айрата выразительно взглянула в сторону оставленных на дороге лошадей, Зурха кивнула, но, как только они, торопясь и поскальзываясь на траве, выбрались из ягодных кустов, как на противоположной стороне ветки вновь затрещали, раздались в стороны, и из-за плотной стены деревьев на дорогу вывалился человек.

Айрата шарахнулась в сторону, Зурха испуганно замерла лицом к лицу с ним, но казалось, что он и сам удивлен такому повороту событий: явно ожидал увидеть кого угодно, только не двух поселянок в платьях и с руками, темными от смородины.

– Девка, – прошептал незнакомец на гийнхане [2], ошалело хлопнув глазами. – Две… – добавил совсем уж растерянно, заметив еще и Айрату. А потом, словно опомнившись, пристально посмотрел на замершую прямо перед ним Зурху и вскинулся:

– Ты!..

И зашатался, повалился плечом на ствол ближайшей березы.

– Мирген! Аюр!

Отбежав от чужака за безопасное расстояние, Айрата заверещала так, будто за ней гналось целое войско горцев.

– Мирген! На помощь!

Тишина, наполненная журчанием ручья, птичьим свистом и шелестом крыльев таежного ветра, мгновенно исчезла в гулком топоте копыт и встревоженных голосах. В пару мгновений Мирген с другом вернулись обратно, услышав крики, на дороге взметнулась облако пыли, и парни спрыгнули прямо на ходу.

– Что случилось? Чего кричишь? – Мирген схватил сестру в охапку, и она прильнула к нему, бледная от испуга.

– Горцы, – прошептала она и указала в сторону, где воин в темной одежде все еще обнимал березу.

Мирген схватился за нож, выдернул его из ножен. Аюр к оружию не притронулся, но на всякий случай встал за спиной у чужака, закрывая ему путь к отступлению. Зурха стояла на дороге, скрестив руки и нахмурившись. А незнакомец тяжело дышал, с трудом держался на ногах и, похоже, не собирался нападать – к тому же, он был один, а их четверо.

Мастер Хагат подоспел на шум, привязав своего драгоценного яка поодаль, и тоже положил руку на торчащую из ножен рукоять изогнутого ножа-кухри. Пхади использовали его как для овощей и мелкой щепы, так и для чего-нибудь посерьезнее.

– Ты кто такой? – спросил Мирген, сурово глядя на воина, который тем временем кое-как отдышался и сел на землю, как будто силы совсем покинули его. Он молчал, глядя на юношу исподлобья. Невысокого роста, загорелый под горным солнцем, с исцарапанными и руками и лицом, о совсем не походил на тех суровых захватчиков, что появлялись ниоткуда и столь же быстро исчезали.

– Он не понимает, – догадался Аюр и спросил что-то на певучем, переливчатом языке. Мирген присвистнул, а девушки переглянулись с уважением.

– Говорит, что его зовут Панг Анчин [3], – перевел Аюр. – И он пришел с миром.

– Так мы и поверили, – хмыкнул Мирген. – Спроси, где остальные.

– Так он нам и сказал, – передразнил Аюр, однако спросил на чужом языке что-то еще, и воин вдруг обрадованно закивал и затараторил неразборчивой скороговоркой в ответ. Из своей седельной сумки лекарь достал флягу с водой, пару кусков вяленого мяса и передал чужаку – с почтительного расстояния. Некоторое время тот торопливо жевал и пил, жадно, давясь и проливая воду на себя. Аюр покачал головой, глядя на него, как на маленького ребенка:

– Бедняга.

– Ты его еще жалеешь? – изумленно воскликнул Мирген.

– С того дня, как гийнханцы сожгли стан в степи и повернули обратно, он скитался по тайге один. Они выгнали его за то, что он упустил ведьму. Вернее, командир жестоко наказал его и велел бросить на съедение снежным птицам. Птицы не тронули его, потому что он выжил – и вот он здесь, уже четвертый день ничего не ел. И он говорит, что один здесь и понятия не имеет, где остальные.

Тем временем чернявый горец доел небольшую порцию, вылакал всю воду из фляги лекаря и, поднявшись не без труда, вдруг сложил ладони у груди по местному обычаю и склонил голову, с жутким южным акцентом выговорив на салхите:

– Амитуо-фо…

– Да не за что, – Аюр дернул уголком губ в усмешке и продолжил его расспрашивать.

* * *

[1] Мала – то же, что и шамбала.

[2] Гийнхан – вымышленный язык одноименного народа. Точно так же «салхит» – язык страны Салхитай-Газар.

[3] Панг – имя одного из мирских последователей Будды Шакьямуни. Панг был зажиточным крестьянином, который узнал учение Будды, несколько лет странствовал вместе с ним, потом вернулся к семье и стал проповедовать. В тексте можно отследить вольную авторскую интерпретацию судьбы героя.

Бусина 3

В детстве она думала, что небо – это голубая ткань, что протянулась высоко-высоко над степью. Став старше, узнала, что неба не существует – есть только небеса, к которым нельзя прикоснуться. А вот теперь сама оказалась так близко к ним – но дорога была совершенно земной, даже хуже, чем на земле. Виски сдавило невидимым, но очень тесным железным обручем, от глубокого дыхания перехватывало горло и перекручивало узлом легкие, в рот набивалась горькая дорожная пыль, и она кашляла, задыхалась, пыталась отдышаться, но не могла остановиться: грубые окрики, а потом пинки, толчки и удары солдат подгоняли всех, кто осмеливался замедлить шаг, пусть даже не по собственной воле.

Солнце пекло так, будто намеревалось выжечь горы до основания. На высоте ощущались одновременно холод и жара; пронизывающий ветер пробирался под тонкую, истрепанную одежду, продирая до костей и заставляя вздрагивать от холода в каждой малейшей тени, а солнце, раскаленное и злое, обжигало лицо и руки так сильно, будто дорога постепенно поднималась к нему.

Но никто не знал, куда поднимается эта дорога. Все просто шли, покорные, измученные тяжелым переходом. К ногам словно привязали тяжелые корзины – так трудно было их передвигать, заползая на очередной перевал. Долины еще можно было терпеть, но как только начинался подъем – все тело напоминало о себе, о собственной слабости, о страшном голоде.

В пронзительно-синем небе парили снежные птицы. Солнце золотило чистую, светлую каемку из оперения, а черные крылья так не вязались с этим ясным и светлым днем. Сколько было таких дней и сколько уже не будет. Заглядевшись на небо, она на мгновение даже улыбнулась, но тут же до усталого слуха донеслись крики: сначала злые и раздраженные, после – испуганные, полные тревоги. А потом один голос вдруг отделился из общего крика, и послышался далекий глухой удар.

Снежная птица камнем спикировала вниз.

Там, на страшной глубине, на острых скалах человек лежал изломанной куклой, с неестественно вывернутыми руками и распахнутым в немом крике ртом. Огромное небесное чудовище с изогнутым клювом спускалось по спирали, примериваясь. Скоро сюда прилетят остальные, и начнется кровавый пир. В Салхитай-Газар это почтительно называли «небесные похороны». А здесь произошло жестокое и жуткое убийство.

Земля пошатнулась у нее под ногами. Что, если она не сделает еще один шаг? И еще один. И еще… К горлу подобрался липкий колючий ком. Казалось, что уже нечем: ни воды, ни крошки, но ее снова вырвало, колени сделались непослушными, потемнело в глазах. Или это огромные крылья снежной птицы заслонили для нее солнце?

Свист хлыста и звонкий, хлесткий удар будто пронзили ее насквозь. Вскрикнув и до крови прикусив губу, она упала ничком в серовато-желтую дорожную пыль. Снова резкий свист взметнулся над головой, но пронизывающей боли за ним не последовало – вместо красных кругов перед глазами, как бывало обыкновенно, она вдруг увидела чьи-то сапоги из простой, но добротной кожи, с загнутыми кверху носами. Такие было принято носить в степи. Подняв взгляд выше, она увидела немолодого, но и не старого еще человека: встав прямо между нею и воином, он вытянул руку, и хлыст намотался на его предплечье, оставив три глубоких кровавых полосы, но он даже не поморщился.

– Не надо, – сказал он негромко, и в его тихом хрипловатом голосе не звучало никакой мольбы – словно пленник приказывал, а не просил. – Она сейчас встанет.

Гийнханец что-то ответил, засмеялся, обнажив белые зубы. Незнакомец обернулся и присел рядом с ней на корточки.

– Вставай, – тихо повторил он и протянул ей руку. – Вставай, если хочешь жить.

Она попыталась и не смогла: ослабевшие руки подкосились, к тому же, от жары ее выворачивало наизнанку и ужасно кружилась голова. Земля казалась мягкой пуховой периной и так качалась, что идти по ней, не рискуя свалиться в пропасть, было решительно невозможно. Она слабо качнула головой.

– Давай, девочка, – повторил незнакомец и сам подхватил ее под локоть. – До перевала осталось немного. А дальше… дальше вниз.

– Не могу, – едва слышно прошептала она. – Я больше не могу…

И закашлялась, задыхаясь от песка, пыли и нестерпимой боли во всем теле. Тогда он поднялся сам и одним движением поставил ее на ноги, легко, как будто она совсем ничего не весила. Шаг. Другой. Третий. Безвольно болтаясь на его сильной и крепкой руке, она шла, шатаясь и спотыкаясь, но все-таки шла. Значит, она проживет еще один день.

У него тоже силы были на исходе, однако он продолжал тащить ее вверх. Медленно, упрямо, шаг за шагом, камень за камнем – они все-таки шли. Когда он останавливался, споткнувшись, то ее подхватывали другие руки, такие же надежные, такие же добрые, и она с благодарностью хваталась за них, даже не видя лица своих спасителей. Она запомнила, что первый был высок, черноволос и худ, с браслетом из аметиста и граната на правом запястье, а второй – ростом пониже, рыжий и с рябоватым, изрытым оспинами лицом.

Когда, наконец, тяжелый подъем был позади, воины позволили им короткую передышку. За миг до того, как ее ноги подкосились, он осторожно и бережно усадил ее на землю, спиной к большому и теплому камню. К губам ткнулось что-то твердое и круглое; оказалось – ягоды.

– Съешь. Полегчает, – сказал он, и она послушно разжевала несколько невзрачных черных ягод. Они оказались безвкусными и совсем не сладкими, но зато во рту, пересохшем до песочного скрипа на зубах, вдруг появилась влага, будто она вдоволь напилась воды.

– Что это? – прошептала, с трудом разлепив спекшиеся от жары и крови губы.

– Это наша с тобой спасительница, – он раскрыл ладонь, где были еще ягоды, чудом сохранившиеся по пути. – Шикша зовут. В ней нет сока, зато вода есть… Еще будешь?

У нее хватило сил кивнуть и улыбнуться с благодарностью. Он молча кормил ее с ладони несладкими черными ягодами, и ничего на свете не было вкуснее и слаще этого глотка воды.

Она плохо помнила дальнейший путь. Мягкие сапоги скользили, она спотыкалась и подворачивала ноги, но все время либо он, либо кто-то из его товарищей подхватывал ее, не позволял упасть. У них на глазах кто-то еще сорвался в пропасть. Снежные птицы сегодня не оставят птенцов голодными…

Когда спустились с каменистого отрога и под ногами потянулись зеленые склоны бесконечной тайги, она смотрела только вниз, выискивая в серебристом ягеле черные глазки невзрачной ягоды по имени шикша. Только подводило ее все, в том числе и зрение, и на редких остановках он показывал ей ягоды сам.

До первой деревни добрались только к темноте. Здесь все было совсем не похоже на родные поселки уютного и гостеприимного Салхитай-Газар: дома были разбросаны по крутым склонам в совершенно неожиданных местах, худые крыши покрывали камыши, бамбук и солома. Повсюду сновали маленькие, до медного цвета смуглые женщины с большими корзинами на головах, кричали, смеялись и плакали дети, щеголяя в одних светлых повязках и – реже – подвязанных бечевками цветастых халатах. Всех, кто пришел с перевала, согнали в три больших дома, на вид совершенно заброшенных.

И лишь когда дверь за последним чернявым воином закрылась и лязгнул с другой стороны железный затвор, она позволила себе отпустить его и бессильно прислониться к стене. Холодный земляной пол ушел из-под ног.

Очнулась она глубокой ночью. Вокруг было тихо, только со всех сторон раздавалось сонное похрапывание, кто-то посвистывал носом, где-то в углу безутешно плакал младенец. По стене плясали дрожащие длинные тени; с трудом приподнявшись на локте, она обнаружила, что он сидит у самодельного очага, сложенного из двух толстых веток и камышового стебля. На слабом огоньке стоит подобие миски, а он дремлет, подперев обеими руками чуть тронутый щетиной подбородок, и такие же длинные тени пляшут по обветренному, тронутому горным загаром лицу.

Почему чужому не все равно? Почему он не дал ей умереть тогда и всю дорогу тащил на себе, хотя и сам едва не шатался от ветра? Она ведь никто ему, ни дочь, ни любимая. От одной только мысли о том, что сердце может оказаться сильнее страха, глазам вдруг сделалось горячо. Можно не верить в то, что есть холодный расчет, а есть душа, но никто еще никогда не отдавал ей последний глоток воды и не закрывал от удара собственной рукой.

Он тут же проснулся, услышав ее возню. Снял с огня подобие плошки с водой, и она увидела, что это была вовсе не посуда, а обожженная половинка кокоса. Смочив в теплой воде длинную и узкую тряпицу, он протер ее лицо, шею и грудь и опустил повязку на лоб, покрытый холодной испариной.

– Как ты? – спросил коротко и хмуро, но эта складка между темных бровей и чуть поджатые уголки тонких обветренных губ были ей дороже любой улыбки. Она смогла лишь кивнуть в ответ и слабо коснуться его пальцев. Он смущенно отвел руку и поворошил в импровизированном очаге догорающие угли.

– Зовут-то тебя хоть как, птичка?

– Зурха…

– Понятно, – он кивнул и поменял остывшую тряпицу на новую, отчего по всему телу от лба до кончиков пальцев, волной прокатилось мягкое и теплое облегчение. – Хорошо, раз помнишь. Я уж думал, не доживешь до утра.

Все остальное осталось в памяти лишь смутными отблесками догорающего огонька. Сильные загорелые руки меняли холодные перевязки на ее измученном, истерзанном теле, заплетали легкую косу, мягко и почти ласково гладили, подносили к губам плошку с нагретой водой, и она пила, обжигаясь, а они придерживали ее тяжелую голову. С последней каплей горячей воды, согревшей изнутри таким же спасительным и успокаивающим теплом, она провалилась в темноту без снов.

Глава 11

Золотые слова

Несмотря на искреннее удивление друга, Аюр настоял на том, чтобы гийнханец пошел с ними. Проверить правдивость его слов было невозможно, но после долгих переговоров они смогли условиться на том, что Панг, обученный сражаться и хорошо знающий о ведении боя, при случае встанет на их сторону. Пока что поверили ему на слово, и вконец изумленный Мирген согласился оставить неожиданного спутника только под ответственность Аюра.

Целый день они шли по тайге, и казалось, что лес, полный птиц, зверей, диких опасных тварей, направляющихся в горы охотников и даже бывших поселян-отшельников, вымер от жары: ни ветерка, ни звука, ни голоса, злые комары спрятались то ли от запаха мяты, который теперь сопровождал всех шестерых, то ли от все выжигающего солнца.

Шли довольно медленно; почти возле каждого ручья приходилось делать остановку, чтобы напиться и умыться, напоить и охладить лошадей, к тому же, даже несмотря на то, что парни по очереди уступали место в седле усталому чужаку, из-за него двигались еще медленнее. Когда лес сгустился до того, что конные ехать вперед смогли только по одному и строго друг за другом, солнце скрылось за горной грядой, и начало темнеть. Темнота опускалась в долину быстро, скатываясь по склонам и выползая из глубоких речных и болотных низин. Вместе с ней тянулась спасительная прохлада, влажная, росистая, свежая, и ночь стирала краски с изумрудных и светло-зеленых деревьев, с мшистых серых камней и розоватых ягод поспевающей брусники. Вскоре горы слились с лесом одной непроглядной стеной, и сделалось совсем холодно: Айрата вся дрожала, пока Мирген не отдал ей свой дэгэл, оставшись в одних шароварах и рубашке; Зурха долго терпела, но потом тоже не выдержала, спустила платок с головы на плечи, принялась растирать коченеющие пальцы. На грани осени и лета жаркие дни разительно отличались от холодных, не успевших еще прогреться ночей.

Однако ночь в тайге обладала особенным очарованием, незнакомым жителю степей. Закат догорал над черными силуэтами засыпающих гор, у облаков золотились пышные бока, и небольшая речушка отражала розовый свет. Идти стало трудно: то и дело под ноги попадались камни, не замеченные вовремя ветки хлестали по лицу тех, кто ехал верхом, и, наконец, приглядев большую поляну чуть поодаль от дороги, Мирген спешился и отпустил поводья:

– Хватит на сегодня. Ночуем здесь.

Мастер Хагат разгрузил яка, предоставив парням ставить шатер, а сам, пообещав скоро вернуться, оделся потеплее, взял два ножа и небольшую кирку размером с собственную руку и скрылся в глубине леса. Мирген даже не успел его остановить и только рукой махнул: охотник, что с него взять. Камни позвали, и он пошел, позабыв обо всем остальном. Пригодятся ли добытые им камни или станут только лишним грузом, Мирген не особенно заботился: мастер никого не обременял, зато хорошо знал дорогу до Небесного престола, и остаться без проводника означало дойти туда только к зиме или не дойти вовсе. Он только надеялся, что Хагат не заблудится, и таежное чутье выведет его обратно к маленькому импровизированному стану из одного шатра.

Пока Мирген ставил шатер и девушки помогали ему растянуть заменявшие стены выделанные шкуры, Аюр собрал немного хвороста и с поваленной сосны ножом срезал ветки потолще, в деревянном ковше принес воды, из мешка с едой собрал ужин: за день подсохшие лепешки из цампы [1], вяленое мясо, немного взятых из деревни овощей, толченого зерна, молока. Первые дни еда обещала быть вкусной, позже, когда закончатся взятые из Аршата запасы – придется довольствоваться хлебом и лепешками. Тащить провизию высоко в горы было неразумно. Аюр чиркнул кремнем о кресало, бросил искру на кучу хвороста, и затрещало пламя. Девушки сразу же подобрались к костру, как прилетевшие на свет мотыльки, а гийнханец Панг, про которого все успели забыть, с чем-то возился на широком пне.

Оставшиеся у костра подошли посмотреть и с удивлением увидели, что Панг взял остатки цампы, молоко и небольшой камень соли, в полом куске дерева короткой и толстой палкой замесил густое тесто и, пропуская через пару своих ножей, нарезал его длинной и тонкой лапшой. И так быстро и ловко у него это получилось, что девушки не без зависти вздохнули.

Аюр говорил с ним на его языке и переводил остальным, но и салхит он учил постепенно, повторяя слова за другими, смешно и неуклюже, со страшным и мало понятным акцентом, но что-то у него получалось, и к концу дня он выучил имена всех своих спутников. Правда, мучился с именем Айраты – и она милостиво разрешила называть себя Айя. Аюр заметил первым, что Панг поглядывал на нее исподлобья, словно пытаясь увидеть что-то, известное одному ему, и смущенно отводил глаза, если девушка оборачивалась в его сторону. Приглядывая за ним весь остаток дня, лекарь вдруг вспомнил, в чем была причина его любопытства к девушке, да и причина совершенно неожиданно прояснилась сама.

Еще в поселке, когда Аюр помог Айрате получше спрятать ожог за платком и волосами, он сделал для нее несколько травяных мешочков, которые следовало подержать в холодной воде, чтобы трава раскрылась, и прикладывать к обожженному месту. Когда Айрата в очередной раз занялась этим на их новом месте ночевки, Панг вдруг подошел к ней, слегка прихрамывая, и долго наблюдал. Аюр в это время складывал в котелок будущий ужин, но, увидев чужака рядом с сестрой своего друга, отвлекся и пригляделся.

Айрата заплела косы, чтобы волосы не мешались, смочила мешочек в ковше с холодной водой, а гийнханец вдруг потянулся к ее руке и хотел остановить, но не посмел прикоснуться. Айрата резко отдернула руку сама и нахмурилась:

– Чего тебе?

– Не надо холод, – сказал Панг со своим неуклюжим акцентом. – Холод телу плохо. Бери это. Это хорошо, – и протянул ей коробок из сосновой коры, плотно перевязанный бечевкой. Айрата поразмыслила, но взяла. В коробке оказалась густая масса зеленовато-белого цвета с терпким запахом лечебных трав.

Аюр тут же оказался рядом, сунул нос в коробок, понюхал, повертел, пристально вглядываясь в подозрительную, но вполне приятно пахнущую смесь, а потом на чужом языке поинтересовался, что это такое.

– Панг горы живет. Горы солнце много. Солнце плохо, ай, горячо, – заговорил чужеземец, стараясь выговаривать незнакомые слова. – Солнце жжет, лицо красный. Чтобы не красный, жена Панг это делать…

С трудом удержавшись от того, чтобы прыснуть со смеху, Аюр перевел с горного языка на человеческий:

– Мазь, говорит, от ожогов. Солнце в горах злое, можно быстро обгореть. А это его жена сделала, – и, изучив содержимое коробка повнимательнее, добавил: – Тут алоэ, тертая редька, листья мать-и-мачехи. Если хочешь, попробуй. Хуже не будет.

– Куда уж хуже, – проворчала Айрата, взглянув в сторону горца с недоверием, однако окунула палец в холодную вязкую смесь и прошлась по обожженной щеке. Кожу приятно холодило и легонько пощипывало, терпкий запах целебных трав распространился по поляне, и совершенно неожиданно хмурый воин из вражеского стана улыбнулся.

– Бери тебе, – кивнул он в сторону коробка с лекарством и ушел к костру.

Аюр, твердо убедившись, что девушке ничего не угрожает, направился за ним.

Ночь опустилась на тайгу, укрыв темным покрывалом лес и горы. Над поляной одна за другой вспыхивали звезды – мелкие, блестящие крошки, как будто кто-то тряхнул над небом кистью с серебряной краской. Из тайги полз сырой и влажный холод, но у костра было тепло, пахло дымом и горящим деревом, потрескивали искры, взметаясь высоко в темноту. Лицу и рукам было жарко, а спине – холодно, и путники набросили на плечи одежду потеплее.

Чужаку надеть было нечего, и Аюр над ним сжалился, принес свой жилет. Тот не защищал от холода, но прикрывал спину от прохладного ветра, и Панг кивнул с благодарностью. Зурха спала, свернувшись клубочком у огня; видно, так устала за день, что до шатра просто не дошла. Отблески пламени золотили ее бледную веснушчатую кожу, ресницы бросали темные тени, отчего лицо казалось еще более худым и осунувшимся. Аюр укрыл ее шкурой, что заменяла сиденье, и девушка вздохнула, ее напряженные от холода плечи расслабились, дыхание стало спокойнее.

– Добрый ты, – задумчиво произнес Панг и подбросил в костер ветку. Ненасытный огонь с аппетитом накинулся на угощение и с треском проглотил. Дрожащий от жара воздух запах смолой и хвоей. – В наше время такие, как ты, долго не живут.

– Я живучий, – Аюр улыбнулся краем губ и тут же повернулся к своему собеседнику, посмотрел ему прямо в глаза. С одной стороны, говорить с врагом у него не было ни малейшего желания, с другой – Панг подсобил ему с ужином, помог Айрате, отдав свое лекарство, да и просто поупражняться в чужом языке было любопытно. – А еще память у меня хорошая. На лица.

Панг вспыхнул не хуже огня, нахмурился и отвел взгляд, не выдержав. Лекарь и сам видел, как он мучается от стыда, поэтому не стал долго испытывать его терпение.

– Это ведь ты ее толкнул в огонь, – тихо сказал он. – Она могла погибнуть.

– Видит Великое небо, я этого не хотел, – Панг покачал головой, сцепил руки замком и положил на них подбородок. – Встала на дороге, девка глупая. Я не видел, куда она упала, не знал, что там уже горело. Командир Мигмар велел мне взять ее, – он кивнул в сторону спящей Зурхи. – А она… просто исчезла у меня из рук.

– Как исчезла? – нахмурился Аюр.

– Да очень просто. Она же того… шаманка. Или как у вас их называют. Взяла и слилась со своей стихией. Я и ахнуть не успел, а ее уже не видно. Совсем рядом была, только коснулась земли ладонями – и все, нет ее.

– Со своей стихией? – переспросил Аюр. – Это как?

– Это ты лучше у нее спроси, я и сам не знаю, как. У каждого из нас своя стихия, свой покровитель. У нее вот – земля. У главного вашего, как его звать-то… Мигр… Мирген, вот… У него – огонь, значит. Сильный, веселый, храбрится много. Гневливый, но отходчивый. Огню хорошо гореть, чтобы согревать других, а в одиночку он погаснет, зачахнет.

– А Айя кто?

– Не знаю, – пожал плечами гийнханец. – Не про всех можно легко сказать. Она темная лошадка. Скрытная.

– Она тебя боится. Хотя, может, не узнала…

– Мне и самому стыдно, – вздохнул Панг. – У меня там, в Тхаде, дочка. Помладше будет, но все же. Смотрю на Айю и думаю – а если с ней кто так? Я бы убил.

– А я бы нет, – тихо, но жестко ответил Аюр. – Я бы заставил искупить вину.

– Кровью? – невесело усмехнулся Панг.

– Зачем? Иногда кровь пролить легче, чем по-настоящему важное дело сделать.

– Что я могу для нее сделать? Моя жена травами лечит, мазь мне хорошую в горы дает от ожогов. Вот я ей отдал.

– Научи ее, как Зурха умеет, – вдруг сказал Аюр, немного поразмыслив. – Путь у нас трудный, и цель не легче. Зурха, может, и постоит за себя, а она – вряд ли. Ей пригодится. Ты ведь знаешь про эти стихии?

– Я-то знаю, но только на словах, – Панг смущенно поскреб в затылке. – Если вы к Небесному престолу идете, то за этим вам бы в Ча Дзаронг. Монастырь такой… слыхал?

– Слышал.

– Там монахи живут сильные очень. Небо им помогает. Воздух им послушен, в воде они не тонут и огонь их не берет. А сражаются, как Генерал и его братья сражались… Они могут научить такому. А я нет.

– Ясно, – вздохнул лекарь и поднялся. – Спать соберешься – костер землей закидай. Спокойной ночи.

Стоило только уйти от лагеря, как ночь сгустилась непроглядной тьмой, окутала все тропинки и залила тайгу черной краской. В очередной раз промахнувшись мимо тропы, Хагат прекратил всякие попытки на нее попасть, да так и пошел по траве, отмахиваясь от особенно низко висящих веток и собирая штанами росу.

Вскоре между деревьями мелькнули рыжие всполохи, вдалеке послышался треск огня и приглушенные голоса: значит, его спутники готовили ужин и собирались ко сну. Хагат не думал об усталости и шел на зов: невидимая, но очень прочная нить тянула его вглубь леса, вела по тайге наугад, умело обходя все камни, завалы и глубокие трещины. Дар берег охотника от беды, дар же и становился причиной его недолгой жизни.

Когда нить ненадолго ослабла, Хагат остановился, закрыл глаза и, успокоив бешено стучащее сердце, принялся дышать спокойно и размеренно, прислушиваясь к себе. Он словно стоял в самом сердце тайги и сам был тайгой, деревом и землей, скалой и ручьем одновременно. Холод вечных ледников и горных рек соединялся с жаром костра пришлых людей, теплом нагретой солнцем древесной коры, живой сосновой смолы, терпкого, густого запаха хвои и влажной от росы земли. Вместо крови тек по венам алый клюквенный сок. Вместо сердца шевелился в груди драгоценный камень.

Вот и нить. Она появилась внезапно, как и исчезла, как будто он нащупал ее в глубине души и мысленно потянул к себе. Нить ожила. Камень, который звал его, судя по крепкой и сильной связи – большой золотой самородок, обретался где-то рядом; изо всех сил сосредоточившись на направлении нити, мастер почти бегом бросился вперед, раздвигая ветки, спотыкаясь и поскальзываясь на крупных камнях.

Наконец деревья расступились, ночная темнота схлынула в долину, открыв взгляду светлую, серебряную от луны поляну. На всех деревьях вокруг трепыхались от ветра красные и желтые ленточки-чалама, а посреди поляны, окруженная башенками из плоских камней, возвышалась небольшая, но очень изящная стройная ступа. Ее навершие блестело золотом, но не эта остроконечная пика была причиной такого сильного зова камня. Немного поразмыслив, мастер опустился на колени перед ступой. Сложил руки лодочкой, прикоснулся сперва ко лбу, затем к животу, и низко поклонился безмолвному белоснежному камню.

Камень не отозвался, и нить оборвалась. Из глубины тайги потянуло ветром, отчего зашуршали, колыхаясь, цветные ленты, и где-то крикнула спросонья ночная птица. Мастер поклонился вновь, коснувшись лбом земли, и замер, вновь прислушиваясь к собственным ощущениям. Нить, что все это время вела его к золотому самородку, натянулась до предела и лопнула. Луна вышла из-за облаков, освещая золотое навершие и ободок вокруг белого камня, и на золотой поверхности Хагат прочитал выгравированные на древнем языке слова.

«Тот, кто грабил, будет ограблен. Тот, кто беспокоил, будет обеспокоен. Тот, кто убивал, будет убит».[2]

Мастер сразу же подумал, что слова неплохо бы показать Миргену. Тайны склонны исчезать, не дождавшись утра.

* * *

[1] Цампа – поджаренная ячменная мука, встречается в непало-тибетской кухне. Из нее делают хлеб, кашу, одноименное горячее блюдо.

[2] Сангама Сутта (буддийская сутра «Битва»). Авторская интерпретация перевода, адаптированная к логике текста.

Глава 12

О силе и слабости

Предусмотрительно оставив девушек в шатре под присмотром Аюра, Мирген взял с собой Панга, чтобы он не натворил чего-нибудь, оставшись в одиночестве. Мастер Хагат был так взволнован и так торопил их, что через тайгу лезли почти напрямик, всеми мыслимыми и немыслимыми частями тела застревая в буреломе и скрытых под мягким мхом ямами. Дело шло уже за полночь, и луна, полноправно вступив в свою пору, светила так ярко, что от холодного серебристого света трава под ногами казалась усыпанной драгоценностями в каплях росы.

Нить зова вела мастера безошибочно; вскоре мужчины вышли на замеченную им поляну и остановились, не без удивления рассматривая молельную ступу: это была не могила, потому как на могиле, скорее всего, оставили бы имя того, чья урна с прахом там покоится, либо не написали бы ничего вовсе; изречение, выбитое на сияющем золотом окаймлении, больше походило на один из цзин [1], чем на памятную табличку.

Мастер почтительно поклонился, сложив руки лодочкой, и все повторили за ним. Мирген благоговейно прикоснулся сложенными руками ко лбу, потом к груди, обошел изящный белый корпус, задумчиво разглядывая древние письмена. Народы, которые жили здесь раньше, пользовались исключительно странными буквами, которые напоминали то ли рисунки, то ли строгую, ровную вязь. Аюр пытался научить своего лучшего друга читать, но Мирген постоянно пропадал то с отцом, то на охоте, а когда они с сестрой остались одни – было уже совсем не до грамоты. Стыд шевельнулся где-то в глубине души.

– Зря мы Аюра в шатре оставили, – пробормотал охотник, задумчиво почесав в затылке. – Что тут написано?