Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Пленники вынуждены были идти пешком, кроме Панга, который потерял сознание – его бросили поперек лошади, очевидно, обыкновенной смерти предателю было бы недостаточно, и его хотели отвести к своим, хотя свои же не так давно бросили его умирать. Мирген, уставший, разбитый досадой и болью, шел, спотыкаясь, чувствуя, как сапоги вязнут в липкой и скользкой грязи. Мастер шагал рядом, угрюмо глядя вниз, и оба думали об одном: дождь прекратился, ветер стих, не летали больше камни и не бесновалась, выплескиваясь из берегов, река – даже земля начала подсыхать под теплым и сухим ветром со стороны пустыни. И тот, кого следовало благодарить за такую удивительную помощь, никогда больше не встанет на равных с дождем и грозой, не кивнет, не улыбнется смущенно. Мирген с трудом заставил себя не оборачиваться больше. Он бы хотел запомнить друга живым.

Глава 14

Рискнуть

Остаток дня прошел неизвестно как. Мирген старался запоминать дорогу, но вскоре бросил это бесполезное занятие: то ли от усталости, что наполнила все тело свинцовой тяжестью, то ли от огорчения, от которого не хотелось больше ни о чем думать, тайга казалась везде одинаковой, и десятки ручьев, спуски, подъемы, буреломы и крутые скальные выносы он перестал замечать, все больше глядя себе под ноги рассеянно и равнодушно. Высокая трава цепляла сапоги. По лицу и плечам неизменно хлестали ветки.

Конные спешились, быстро устали, перелезая через заросли, колючки и завалы; поэтому командир и его первый товарищ, что ехали чуть впереди, стали чаще оглядываться в поисках поляны для ночевки. И, наконец, когда на лес опустилась синяя беззвездная мгла, а пленники окончательно выбились из сил и больше не могли вытаскивать ноги из ям с грязью, проваливаться в норы и продираться через ветки, командир крикнул что-то по-своему, и все свернули с дороги, сбросили с лошадей седельные сумки на траву, принялись расставлять шатер, который доставалось везти каждому по очереди.

Пленников связали и оставили у большого кедра под присмотром двух молодых воинов. Один из них даже казался младше Миргена: у него еще не начали расти усы, однако злости к чужакам в глазах уже плескалось целое море. А ведь они ничего друг другу не сделали. На Айрату он поглядывал с любопытством, чуть ли не облизываясь, и у Миргена очень сильно чесались кулаки, но со связанными руками много не подерешься, и приходилось терпеть.

Зурха сидела с закрытыми глазами, совершенно безразличная к происходящему. Ее платье испачкалось кровью от рукавов до подола, стянутые вожжами хрупкие кисти совсем побелели, она побледнела, под глазами пролегли глубокие темные тени. Мирген не выдержал и закричал:

– Эй, вы!

Они не отвечали, только равнодушно посматривали в их сторону, но парень не унимался:

– Эй! Духи вас задери!

Тогда один из горцев подошел и молча ударил его по лицу. Мирген от неожиданности прикусил губы, но сплюнул кровь и вытянул вперед ногу; бравый воин споткнулся, растянулся на земле и взглянул на пленника не столько с ненавистью, сколько с недоумением.

– Перевяжите ее, раз уж она вам нужна живая, – зло сказал охотник. Сидевший рядом Панг нехотя перевел, и воин, недолго подумав, подхватил Зурху с земли и дернул ее за собой. Она не сопротивлялась.

– Нам не стоит разделяться, – неожиданно прошептал мастер Хагат. – Когда будет возможность сбежать, мы не сможем искать друг друга по всему лагерю.

– Сбежать? – горько усмехнулся Мирген. – Ты шутишь?

Вместо ответа мастер отодвинулся от дерева и незаметно продемонстрировал ему свободные руки.

Дождь незаметно прекратился, и хотя земля остыла от ледяных горных потоков, густой и влажный воздух повеял теплом. Ветер улегся в долине, свернувшись на мягкой перине изумрудного леса, и, еще немного поворочавшись с боку на бок, совсем затих. Только река плескалась в своих каменных берегах, изредка всплескивая волной, словно всхлипывала, как ребенок.

Гроза уползла за горы, туман постепенно рассеивался, серебрился в свете тусклого солнца. Тишина набатом гудела над землей. В этой тишине довольно скоро послышалось характерное легкое дребезжание, как будто стучали друг о дружку сброшенные в кучу ножи и клинки: снежные птицы из своих поднебесных высот устремились вниз, дождавшись, пока люди совсем уйдут из поселка и скроются в непролазной тайге, где им самим не было места. Изящные черные силуэты прошили туман от неба до земли, раздался легкий всплеск, и, продолжая потрескивать, похрюкивать и шелестеть огромными крыльями, они обошли кругом место своей трапезы. Здесь пахло кровью, смертью и бедой, повсюду виднелись кровавые и грязные следы, трава, примятая от шагов и борьбы, обожженные давним пожаром бревна. Одна птица устроилась возле человека в разорванной и окровавленной одежде и злобно зашипела на вторую, устрашающе хлопнув крыльями. Одно место было уже занято, и птица направилась к другому человеку. Он лежал на спине, безвольно разбросав руки, но крови на нем почти не было – совсем немного, на лице и на темных волнистых волосах.

Снежная птица подобралась к нему вплотную. Он был бледен и не дышал. Однако смертью от него не пахло – острое обоняние снежной птицы улавливало тонкий, почти совсем ослабевший запах сладкой и терпкой таежной травы.

Птица подкралась еще ближе, с любопытством заглядывая ему в лицо. Вскочила, уперевшись когтистыми лапами в ребра и разрывая легкую ткань рубашки.

– Кыш, – человек вдруг слабо шевельнул рукой и чуть не заехал птице по лбу. – Мне еще рано.

Снежная птица обиженно зашипела, спрыгнула и попятилась, щелкая загнутым клювом. А человек тем временем провел по лицу холодной и мокрой ладонью, потом, подставив локти, кое-как сел на траву и, не сдержавшись, тихо застонал сквозь зубы: голову пронзило болью насквозь, как раскаленной стрелой, и он согнулся, уткнувшись в колени и сжав виски двумя пальцами.

– Уходи, – наконец повторил он, с трудом выпрямившись и посмотрев на снежную птицу спокойно и ясно. Он совсем ее не боялся, хотя и не был рад встрече. – Пообедаешь кем-нибудь другим.

Птица наклонила лысую голову из стороны в сторону, словно примериваясь: напасть или нет? Впрочем, бросаться на живых было против ее закона. Этот странный человек только притворялся мертвым, да так похоже, что даже она поверила. Фыркнув на него в последний раз, больше для острастки, чем от того, что она осталась голодной, снежная птица заковыляла прочь и, немного разогнавшись, взлетела, не дожидаясь своего спутника. Человек проводил ее взглядом и медленно, осторожно поднялся на ноги. Но птица знала, что сегодня он больше не будет умирать, а ей здесь делать нечего.

С трудом собрав оставшиеся силы, Аюр заставил себя встать. От резкой перемены положения в глаза хлынула темнота, к горлу подкатил тяжелый комок, тогда он уперся руками в колени, и его вырвало. Шатаясь и не чувствуя твердой земли под ногами, он с трудом доковылял до избы. В окружающей темноте плясали разноцветные пятна.

Второй пернатый завершал свой кровавый ритуал. Аюр осенил себя охранным знаком и посмотрел в низкое и густое серое небо, провожая черно-белую птицу вместе с душой человека, который так и остался для него безымянным и неизвестным, и, оставшись в полном, звенящем одиночестве, позволил себе без сил упасть на крыльцо. Птицы уже не вернутся. Чужаки, скорее всего, тоже.

И снова вокруг зазвенела страшная тишина бесконечного одиночества в глухой тайге – а может быть, это так звенело из-за удара. От боли внутри голова раскалывалась на части и даже глубоко вздохнуть было трудно: сразу отдавало в висок и затылок, но сил совсем не осталось, шевелиться было трудно. Аюр подтянул колени к груди и устроил подбородок на сложенных руках, ожидая, пока перестанут плясать перед глазами разноцветные круги. Мокрую спину обдувало ветром, был риск простудиться. А простудиться в тайге, оставшись одному – практически все равно, что не выжить.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы собрать себя по частям и осознать, что он жив. Только однажды его сильно избили так, что он потом лежал три дня, не вставая: это был отец, это было за дело, он был маленьким, но прекрасно понимал, что наказан. Однако обыкновенная человеческая жестокость, удивительная способность некоторых причинять другим боль просто так, без особой на то причины, обескураживала его, и он даже не знал, как на это стоит отвечать: ударом на удар, или же неожиданной мягкостью, чтобы застать злость врасплох? Или принятием и смирением на все вокруг, как на неизбежную часть бытия? Но почему тогда добрых и покорных не любят, вытирая ноги об их мягкосердечность?

Немного отдохнув и придя в себя, Аюр вернулся в притихший, осиротевший дом. Оказалось весьма неловко рассматривать чужие вещи, но он справедливо рассудил, что хозяину они больше не пригодятся, а ему повезло выжить и остаться на свободе; поэтому теперь ему было бы очень глупо умереть от простуды или голода. Немного поискав по сундукам с одеждой, он обнаружил серую рубашку с простым разрезом наискосок, короткие, но весьма удобные шаровары цвета шафрана, чем-то отдаленно напоминающие монашеское одеяние, новенькие, теплые шерстяные обмотки. Уж что-что юный лекарь не терпел, так это грязь, особенно на себе. Мысленно поблагодарив хозяина, Аюр смыл с себя кровь, с наслаждением переоделся в сухое и чистое, разобрал спутанные волосы и, дождавшись, пока они высохнут, стянул их бечевкой в аккуратный низкий хвост – и только после этого снова почувствовал себя немного лучше.

В одном древнем трактате, где неизвестный, но очень мудрый автор рассуждал о духе и разуме человека, говорилось о людях, которые умели контролировать свое тело, но не просто поднимать по собственному приказу руку или двигать ногами – они могли останавливать сердце и запускать его вновь, могли подниматься над землей, голыми ногами стоять на острых лезвиях, ходить по раскаленным углям, неделями пить одну лишь горячую воду и при этом оставаться живыми и невредимыми. Что именно нужно делать, чтобы стать таким же, в трактате, конечно, не сказали; кое-что пришлось выдумать самому, еще кое-что – подглядеть у монахов, которые изредка проходили по торговому пути, но их целью были не рынки с товарами, а чужие храмы с другой верой. Аюр научился некоторым вещам, но понятия не имел, насколько у него хорошо получается.

Удар в висок оказался болезненным, но не смертельным. От резкой боли тогда потемнело в глазах, он упал, и в голове мелькнула мысль: «Либо они нас всех тут перебьют, либо захотят взять пленных». Притвориться мертвым оказалось не так уж и трудно. Он задержал дыхание, а потом огромным усилием воли заставил успокоиться бешено стучащее сердце. Его словно накрыло густой и мягкой пеленой: шум слышался будто бы в отдалении, дыхание сделалось тихим и почти неразличимым, даже похолодели кончики пальцев – а быть может, это он сам в себя поверил, потому что очень хотелось, чтобы это правда было так. Однако врагам этого оказалось достаточно: они проверили его дыхание, ничего не почувствовали и не нашли и, в самом деле сочтя мертвым, бросили просто так.

Впрочем, если даже снежную птицу ему удалось обмануть – значит, сработало. Древние не лгут никогда.

Аюр не хотел возвращаться в покинутый стан. Пришла такая мысль ненадолго, но он от нее быстро отказался: все равно они не захотят выручать Миргена и других, тогда зачем к ним обращаться. Его не выгоняли, как Миргена с сестрой, но он и сам был рад не оставаться там дольше: родичи пользовались его умениями, но как только помощь вдруг требовалась ему или его отцу – ее было не дождаться. Отец поймет причину его ухода, зная, как он тоже сочувствовал охотнику Саину и как был дружен с Миргеном; на мнение остальных ему было наплевать.

Поискав на полках и в закромах, он нашел пару сухих и пресных ячменных лепешек, небольшой мешочек с зерном, сушеные кислые яблоки и ягоды, вяленое мясо неясного происхождения. Его брать не решился, остальное сложил в тряпичный узелок – на первое время еды хватит, а потом прокормит тайга.

Як стоял там, где его и оставили: прятался в кустах, насколько могла спрятаться в густой изумрудной зелени огромная косматая туша, и меланхолично жевал. Жевал он все, что попадалось на уровне его глаз, поэтому Аюр не счел невежливым отвлекать его от трапезы, отвязал цветную уздечку, увешанную лентами, забросил ему на спину свой узелок с едой и погладил горбоносую морду с глуповатыми темными глазами.

– Ну что, парень, остались мы с тобой вдвоем, – вздохнул он. – Пойдем искать твоего хозяина?

Як тряхнул рогатой головой, отгоняя овода, и Аюр вполне резонно счел этот жест за согласие.

Он не знал, куда нужно идти, но гийнханцы оставили за собой столько следов, что отыскать их дорогу не составляло труда. Они даже не петляли по тайге, напрямик ломая ветки на узких тропах и вытаптывая красные ягоды брусники, не затирали следы на вязких грязных участках. Они чувствовали себя здесь безнаказанными, но забывали о том, что эта сторона гор им не принадлежала.

После дождя в хвойном лесу было очень хорошо: пахло мокрой землей, грибами и хвоей, влажный воздух наполнился закатными лучами, и стало тепло, как в нагревающейся бане. Выбравшись из укрытий после грозы, снова зачирикали птицы, в тайге снова появилась жизнь: как-то раз тропинку деловито перешел еж, из-под копыт яка бросились врассыпную пищухи, ошалевшие от размеров пришельца. Туман окончательно рассеялся, и даже стало видно, как солнце садится, стекает за черную линию хребтов. Однако идти получалось слишком медленно: Аюр то и дело присаживался отдохнуть, унять головокружение и хлебнуть воды из ручья. Этак и к рассвету до перевала не добраться, и к зиме – до Небесного престола.

Небесный престол… Он ухватился за эту мысль, как за последнюю надежду. Под самым высоким перевалом прячется самый высокогорный в мире монастырь, в котором монахи поклоняются Великому Небу, духу Тэнгэру и обладают удивительными способностями. Он много читал о монастыре в древних свитках, но одно дело – читать, и совсем другое – самому в этом убедиться. Да… в одиночку ему не спасти товарищей, родичи помогать не станут, а вот с помощью удивительных, обладающих силой людей – вполне оправданное решение. Аюр даже улыбнулся собственному решению.

Правда, дойти до монастыря без провожатых, без спутников казалось задачей потруднее, чем уговорить монахов помочь. Зурха рассказывала, что между тем, как она рассталась с Учителем и тем, как ее нашел Мирген, прошло почти два десятка дней; но она была ранена, истощена, к тому же, старательно пряталась, боясь преследования, и после Аршата толком не знала, куда идти – ему здесь должно быть легче, ведь о маршруте они не раз говорили с мастером Хагатом, нет нужды петлять от перевала к перевалу, да и сил у него побольше, чем у ослабевшей девчонки.

Подумав так, Аюр тяжело выдохнул и с размаху повалился на мягкий покров серебристого ягеля, поблескивающий черными глазками «водяной ягоды» – шикши. Шикша была невкусной, но зато прекрасно утоляла жажду, вместо сока сохраняя под черной шкуркой запасы воды. Аюр набрал целых мех, пару горстей съел просто так, чтобы заглушить назойливое чувство голода, остальное пристроил к своим вещам. Пригодится, когда дорога уведет выше речных долин и с водой начнутся трудности. В лучшем случае, если очень поторопиться – путь займет неделю. В худшем… после того, что пришлось пережить накануне, о худшем Аюру думать не хотелось.

Один раз, на особенно узкой тропе, где колючие ветки цеплялись за одежду и волосы и приходилось продираться через бурелом, ему попался зацепившийся за дерево знакомый платок с зеленым узором по краям. Под этим платком он помогал Айрате спрятать ожог на лице. Теперь ожог стал заметно меньше: то ли чудесная мазь от жены Панга так помогла, то ли его собственные травяные мешочки, а может быть, все вместе – яркое красное пятно светлело и становилось меньше, а опухший глаз открывался и, по словам самой девушки, видел уже почти так же хорошо, как и другой. Аюр снял платок с ветки и зарылся носом в молочно-белую ткань, тихо вдохнул тонкий, едва уловимый запах травы и дорожной пыли. Сердце болезненно защемило с ласковой нежностью: что же там Айрата? Не сильно ли ее горцы обижают?..

Он не успел признаться ей в том, что она давно ему глянулась, и что с тех пор он больше и не смотрел на других девчонок, и что он поймет, если она захочет, чтобы он и дальше был ее другом, а не женихом, и… У них восемь весен разницы; не слишком ли она юная? Впрочем, у его собственного отца с матушкой разница была около семи зим. Не так уж и много. Да и это неважно. Хоть две, хоть двадцать – разве имеют значение зимы и весны, когда между вами есть нечто большее, чем просто смена времен года?

Ничего, это он еще скажет потом. Сейчас ей главное – выжить, а ему – дойти до монастыря и привести помощь; порадоваться и поговорить они успеют и позже. Жаль, что друзья тоже считают его погибшим. И Аюр тут же мысленно устыдился, на мгновение вспомнив, как Айрата закричала и заплакала, когда гийнханцы решили, что он мертв. Ничто в этом мире не стоило ее слез. Но за это он непременно попросит прощения…

Глава 15

Последний порог

К вечеру от остывающей земли начал подниматься белесый пар. Стихла перекличка птиц, зато реки стали громче: за день ледники подтаивали, вода освобождалась, наполняя русла, и течение усиливалось, вбирая в себя десятки ручьев. От поселка Аюр ушел достаточно далеко: так, что на холме вместо домов, оставшихся внизу, виднелись только черные точки.

После развилки, где одна дорога уводила в обход, а другая – прямиком к высокогорным перевалам, тропа сделалась намного более заросшей, дикой, и следы горцев давно не попадались: видно, они не сильно торопились домой, поэтому пошли более простой дорогой. У Аюра не было времени себя жалеть. К тому же, если поторопиться, побыстрее есть, поменьше спать и не валяться больше на полянках с ягодами – можно дойти до Небесного престола еще раньше.

Пока небо горело медью и золотом, а от реки отражался холодный серебристый свет, идти в темноте еще удавалось, но вскоре тропа стала подводить: то корень подвернется под ногу, то камень, то и вовсе кто-то живой. Наконец, в очередной раз споткнувшись на ровном месте и сунувшись носом в кусты, Аюр понял, что еще немного – и он рискует сорваться с обрыва и что-нибудь себе сломать. Местечко под елками было не очень просторным и ровным, но зато низко висящие лапы и кусты жимолости закрывали от посторонних глаз. Он расстелил на траве взятый из чужого дома теплый дэгэл, вместо шатра растянул над головой одну плотную шкуру, из обнаруженных поблизости сухих веток соорудил небольшой костер, и вскоре вечерняя сырая прохлада отступила, и в странной, густой тишине бодро затрещало пламя. Он с наслаждением протянул к костру озябшие руки и ноги. Тело прошила приятная, освобождающая дрожь, и его сразу же потянуло в сон. Пообещав себе проснуться и выдвинуться в путь еще до рассвета, чтобы пройти подольше, Аюр развернул дэгэл пошире и улегся прямо у огня, свернувшись и обняв колени: так было немного теплее, и голова болела чуточку меньше.

– Разбуди меня, если сам не встану, – пробормотал он умиротворенно жующему яку и закрыл глаза.

Утро выдалось тусклым и серым. Аюр проснулся от холода и обнаружил, что костер погас, оставив лишь пепел и серые угли, а як как стоял, объедая кусты жимолости, так и уснул прямо под ними и только слегка подергивал ушами во сне.

Голова по-прежнему раскалывалась, стало только хуже, чем накануне, и не то что куда-то идти – вставать и двигаться не хотелось вовсе, но Аюр пересилил себя, помня о том, что он идет в монастырь не просто так. Пока солнце не встало, по земле ползли рваные клочья седого тумана, и холод кусаче хватал за открытую кожу. Растирая мерзнущие ладони и хлопая себя по плечам, чтобы согреться, лекарь бросил в котелок горсть подсохших листьев мяты, душицы, в своей дорожной сумке нашел рогатый корень [1] и покрошил немного в кипящую воду. Жаль, что нет меда или горячих баурсак, которые так славно печет Айрата – напиток получился горьковатым и терпким, со жгучим следом, и пить его было невкусно, но с такой головной болью далеко не уйдешь, а эти травы хорошо снимали любую боль.

С отвращением допив все до капли, Аюр накинул холодный и вымокший за ночь дэгэл на плечи, надеясь по дороге обсушить его на себе, и, закинув нехитрые пожитки на спину яка, пошел вперед. По правому берегу широкой, чистой красавицы Улай-Су тянулась только одна очевидная тропа, поэтому заблудиться нужно было еще суметь. Горцы, скорее всего, ушли по левому берегу к перевалам пониже и попроще – перевал Солнечный, перевал Дорожный, перевал Каменного гостя. Если Аюр правильно помнил рассказы мастера Хагата, который ходил в этих местах не раз в поисках золота, обход реки Улай-Су справа вел на большую и опасную высоту, минуя поселки, оттуда можно было выйти на так называемое Хрустальное кольцо – почти замкнутую цепь перевалов, на которых когда-то нашли крупное месторождение кварца и горного хрусталя. Хагат рассказывал, что перейти Хрустальное кольцо трудно: любой перевал на нем, даже самый маленький, поднимался от земли больше, чем на три с половиной тысячи метров, и земля там была не из простых: камни, скалы, обнаженные сыпучие склоны. Охотники не совались туда лишний раз и без специальных веревок, сапог с резной подошвой и железных крючьев, а простые люди не ходили вовсе.

Аюр знал, что ему надо именно туда.

Серое небо стекало прямо на землю и висело в воздухе тысячей мелких крупинок. Напитанный влагой воздух стал таким густым, что его, казалось, можно резать ножом. Идти сегодня было на удивление легко: то ли потому что без леса, его бесконечных зарослей и бурелома, то ли сказывалось отсутствие изнуряющей жары, – тропа забирала по травянистому склону все выше и выше, но даже несмотря на крутой подъем, это было лучше, чем продираться через колючие кусты и постоянно перелезать через огромные поваленные в грозу деревья.

Почти целый день лекарь шел вдоль русла реки Улай-Су. Голубая лента реки то исчезала в каньоне, то разливалась на всю ширину долины, и приходилось лезть по краю, цепляясь за камни, свисающие над обрывом. Все чаще Аюр задумывался о том, что в ближайшем поселке яка стоит оставить и забрать с собой только самое необходимое – оружие, теплую одежду и пару шкур, которые заменят ему шатер. Даже еду можно не брать: по его подсчетам, отсюда до Небесного престола около четырех дней пути, из которых два дня можно поесть орехов, ягод и диких яблок, а еще два дня и вовсе потерпеть.

Вскоре долина начала сужаться, круто поднимаясь вверх. Здесь река брала свое начало, вытекала между двух вершин и долго бежала вниз под камнями, превращаясь в маленький ручей. Карабкаться по камням, затянутым серо-зелеными лишайниками, было трудно, и в конце концов пришлось не идти, а лезть, то и дело спотыкаясь, падая и спуская камни за собой. Аюр сбил в кровь пальцы и колени, набрал полные сапоги острой сыпучей мелочи, дыхание сбилось, от нарастающей высоты снова закружилась голова. Когда уже перевал улыбнулся своей каменной дугой-улыбкой совсем рядом, Аюр почувствовал, что у него больше нет сил лезть. Руки ослабли, задрожали от перенапряжения, стоило один раз неудачно схватиться – и был велик шанс не удержаться и улететь далеко и больно. Он посмотрел вверх. Вверх смотреть лучше, чем вниз: страшно, конечно, но не дрожат колени и от большой высоты не подбирается к горлу предательский комок.

Як шагал по камням своими тяжелыми копытами, будто по ровной дороге. Ему нипочем был перепад высот, крутизна сыпучего склона, и если раньше казалось, что ему просто на все наплевать, то здесь стало понятно, что горы – его дом, любая тропа ляжет ему под ноги, как ровная дорожка, пронизывающе-ледяной воздух не заставит простудиться. Однако як терпеливо ждал своего двуногого и не такого ловкого спутника, задумчиво оборачиваясь, когда он отставал.

Но вот, наконец, камни вынесли на ровную гряду, и, в последний раз подтянувшись на руках, Аюр рухнул на колени и некоторое время просто пытался отдышаться, зажмурившись и глотая свежий холодный воздух. Здесь, на большой высоте, тумана уже не было, и взгляду открывалось изумрудное море тайги, голубые извилистые ленты рек, бесконечные зеленовато-серые горы, как будто некто большой и сильный скомкал землю и положил на место. Серая вязкая хмарь осталась далеко внизу, а здесь небо оказалось чистейшим, прозрачным, и повсюду, насколько хватало глаз, острые пики вершин и далекие снежные шапки золотились от стекающего с макушки солнечного света.

Аюр встал, раскинул руки, закричал и засмеялся.

– Э-э-э-эээй… – отозвалось раскатистое эхо из глубины долин.

Резкий порыв ветра хлестко ударил в грудь, но не так зло и жестко, сбивая с ног, а словно приветствуя чужака на своей высоте. Аюр сложил ладонь к ладони и тихо склонил голову: здесь следовало быть почтительным, ведь он потревожил обитателей этих мест, забравшись на такую высоту, куда не принято ходить обыкновенному человеку. На это ветер сразу же смягчился, игриво бросил ему на лицо пару темных прядей, тихо звякнул бубенчиками на красной упряжке яка и скрылся, убрался к себе на вершину, где клубилось легкое белое облако.

Здесь, на высоте между небом и землей, не существовало тех же самых убеждений и верований, что внизу. Чтобы дойти сюда, нужно было иметь какую-то цель, причем довольно серьезную, иначе все трудности, подъемы, спуски, холод и жара, опасные камни и скалы, – без нужды все теряло всякий смысл. Боги и духи стояли так близко, что можно было ощутить их в ледяном ветре, в блеске снега, в причудливых каменных фигурах. Чем ближе к небу, тем меньше земного оставалось на пути: здесь все подчинялось другой вере, другим законам. Вере только в то, что сила и ярость тех, кто живет здесь, не будет направлена против тебя.

Ведь людям так хочется верить в сказку с хорошим концом.

С Хрустального перевала окрестности просматривались, как на ладони. С одной стороны в каменном цирке [2] лежало маленькое озеро, с другой – из тонкого ручья речка Шургатай превращалась в веселый и шумный поток. Если смотреть прямо на север, по левую руку простиралась долина Изумрудных озер, усеянная сине-зелеными водоемами, по правую – та часть, где еще оставались поселки. Половина из них после набега напоминала тот, в котором друзья разделились.

Аюр приставил ладонь к глазам, защищаясь от солнца, и вгляделся в изумрудную синь. Долина Изумрудных озер была скрыта от глаз перевалами с двух сторон, и чтобы увидеть, что там, за следующей скальной стеной, нужно было ее перейти. Озера зеркалами поблескивали на солнце. Совсем рядом, кажется – рукой подать, тянулись высоко вверх Генерал и Дева, и отсюда, с большой высоты, они уже не казались столь неприступными. На груди Генерала можно было разглядеть каждую трещинку, каждую окаменевшую складку на его мантии. Дева сверкала под солнцем чистейшими ледниками. И там, между ними, в последнем островке зелени, если очень-очень хорошо всмотреться, можно было с трудом разглядеть красные крыши, загнутые кверху по углам.

Аюр улыбнулся от радости. Монастырь и правда существует, до него вполне реально дойти, только еще бы пару дней дороги! Все невозможное нужно только вовремя превратить в цель – тогда вопрос из «как» превратится в «как скоро».

Хотелось уже поскорее дойти до перевала Ветреный, ведь дорога казалась уже совсем недолгой. Аюр похлопал по лохматому боку своего молчаливого спутника и пошел на спуск за ним следом. Несмотря на крайне равнодушное выражение морды, як был вовсе не так глуп, как хотел казаться; он умел находить самые безопасные подъемы и спуски, каким-то внутренним чутьем отыскивал воду, если вдруг исчезали все ручьи и реки. Идти за ним было почти безопасно – а из рассказов охотников Аюр слышал, что именно спуск неожиданно оказывается опаснее подъема, когда не остается сил, зато присутствует всепоглощающая радость от взятого перевала или вершины. Но подъем – лишь половина успеха; чтобы остаться в живых и дойти до конца, нужно преодолеть собственную усталость, чрезмерную радость и лень, и после подъема еще и спуститься вниз. Ощупывая каждый камень, изредка спуская каменные ручейки или что-нибудь покрупнее, Аюр осторожно пробирался по едва заметной извилистой тропке, стараясь не глазеть по сторонам, чтобы не отвлекаться, и не смотреть вниз, чтобы не кружилась голова.

Только оказавшись на ровных, никуда не вылетающих из-под ног камнях, у самой кромки прохладного изумрудного озера, он вдруг понял, что на высоте голова у него не болела.

Долина Изумрудных озер по праву считалась одной из самых красивых перед последней, долиной Имгарлак. От обилия чистейшей горной воды она казалась сияющей, словно зеркало, и спокойная гладь озер принимала в себя яркое полуденное солнце. Здесь никогда не бывало столь жарко, как внизу, на подступах к тайге, воздух был разрежен, но пронзительно чист. И тишина – не такая страшная и гулкая, похожая на то, как звучит одиночество, а спокойная, умиротворяющая, вечная. В брошенном поселке было тихо, потому что люди покинули его, а здесь просто никогда не шумели.

Вдоволь наглядевшись в изумрудные глаза природы и надышавшись полной грудью, Аюр направился вверх по долине, перепрыгивая по крупным камням и разбрызгивая воду из ручья. Даже тревога о друзьях немного оставила его: он помнил, что Зурха и мастер Хагат хорошо знакомы с силами природы, а значит, если здесь, в горах, им понадобится защита – они смогут ее попросить.

Чем меньше тяжелых, тревожных мыслей – тем легче идти.

Аюр почти не отдыхал. Когда сбивалось с привычного ритма сердце и перед глазами начинали плясать разноцветные точки, он останавливался, дышал глубоко и медленно, пил пригоршней прямо из ручья и шагал дальше: его и радовало, и подгоняло то, как быстро приближался следующий перевал, казавшийся намного проще предыдущего. И то, как тепло и ласково среди озерной прохлады светило солнце, согревая затылок и шею.

За нестройным рядком молодых сосен плескалась река. Она была больше, чем Улай-Су на долине, такая же шумная, как водопад Шургатай, но Аюр не знал ее имени; в эти места очень редко ходили охотники, всерьез опасаясь непосредственной близости Генерала и Девы, и о них он слышал только по рассказам мастера Хагата. Тот говорил, что последняя река перед самыми высокими перевалами очень сурова: она – переход, она же и граница между мирами, и вполне в ее власти не пропустить, заставить вернуться обратно, а то и еще чего похуже – не вернуть совсем.