Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Ты хочешь что-то спросить, охотник?

Мирген задумчиво покачал головой.

Зурха подошла к Саину лишь тогда, когда они остались наедине. Она предполагала, что ему, Миргену и Айрате нужно время, ведь они – его дети, которые искали его и ждали встречи не меньше, а может, и больше, чем она, и больше имели права на эту радость. Также она знала и то, что они могут не понять – ведь Мирген наверняка помнит матушку, хотя он был совсем маленьким, когда ее не стало, все равно – оставалась ведь какая-то память.

Но Саин первым развеял все сомнения и страхи. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее всегда так тепло и радостно щемило сердце – одними глазами, легко и светло, с добрыми лучиками морщинок у седеющих висков.

– Я думал, никогда больше тебя не увижу. Думал, не доживу, – тихо проговорил он, и тогда Зурха всхлипнула, забыв обо всем, подошла и прижалась к нему, спрятавшись у него на груди от целого мира. Мир был суровым, враждебным и сложным, он мог осудить, мог не понять, мог не позволить забрать у судьбы частичку своего счастья, но зачем тогда жить, если не бороться?

Он подхватил ее с земли и закружил. Ветер пушистым хвостом осушил слезы, и она засмеялась, зажмурившись от переполняющего счастья.

– Я бы вернулась к тебе, даже если пришлось бы пройти тысячу миров…

Осторожно поставив ее на ноги, Саин убрал с ее лица растрепанные рыжие прядки и, взяв за подбородок, шепотом спросил:

– Можно?

И она потянулась к нему сама.

Мирген вспыхнул и крепко стиснул резное изящное дерево. Они стояли посреди двора и целовались, как в первый или последний раз – его отец, отец, который из-за дара охотника со временем терял все чувства, и Зурха, колдунья, от которой зависела судьба двух воюющих государств, сейчас они были самыми обыкновенными людьми, которые точно так же, как и все, хотели мира и покоя. И все-таки что-то противоречивое шевельнулось в глубине души. Мирген помнил, что Зурха рассказывала о своем любимом человеке, но он и понятия не имел, и ни разу не догадался, о ком именно она говорила и кого вспоминала с такой нежностью и теплотой.

Они вернулись друг к другу, и для них тогда не существовало целого мира. Ни войны, ни тягучей боли, ни холодной дурной зимы – только он и она, только то, что было между ними, безмолвные горы и светлое зимнее солнце.

Почему она? Почему так? В голове у Миргена помутилось. Он крепко прикусил губу и долго не мог отвести взгляда от монастырского двора, а они никуда не торопились, смотрели друг на друга и не могли наглядеться, о чем-то говорили, и Зурха плакала и смеялась, и отец улыбался по-доброму, по-хорошему. И за что здесь было осуждать?

– Ты злишься? – вдруг послышался мягкий и хрипловатый голос за плечом. Мирген наконец выдохнул, обернулся, разжав пальцы на деревянной резьбе: незаметно подошел тот, кого здесь называли Учителем. Монах стоял рядом, смотрел на него спокойными, как горное озеро, глазами.

– Нет… я не знаю, – парень напряженно потер виски, хмурясь. – За что злиться? Я не могу запретить им. Не имею права.

В светлых глазах Учителя, серо-зеленых, как дымка над рассветными горами, не было осуждения, только спокойное понимание. И Мирген вдруг почувствовал, как руки расслабились сами собой, как дыхание сделалось тихим и ровным, как куда-то исчезла прилившая было к лицу кровь. Учитель немало пожил и видел всякое. А ему узнать жизнь только предстоит.

– Ты думаешь – он такой взрослый, твой отец, а она молодая, старше тебя всего на четыре весны, и это неправильно – любить, если между вами немало лет. А почему? Посмотри, разве он посмеет сделать ей больно? Разве она способна разбить сердце ему? Он держал ее за руку, когда от нее отвернулся весь мир. Она отдала ему свое сердце, когда превращалось в камень его собственное, – проговорил Учитель негромко и задумчиво, словно выплетая нить из всех мыслей и несказанных слов, что кружились в голове у охотника. – Он из степи, а она – из тайги, он холодный и твердый, как скала, а она – живая, стремительная, как ручей. У него узкие глаза и лицо, потемневшее от солнца и ветра, а она – светлая, рыжая, как само солнце, с глазами-озерами. Но любовь не знает границ, Мирген. Ни в возрасте, ни в языке, ни в месте рождения, ни в форме глаз, ни в цвете кожи. Ее не выбирают. Ее принимают. Или отвергают. Ты можешь осудить это, поссориться с отцом и обидеть колдунью, которая стала тебе, как сестра. А можешь порадоваться за них, подарить отцу еще несколько лет счастья, а Зурхе – настоящий дом, которого ей так не хватает. Ты мечтал о мире, Мирген. Зачем же теперь смотришь в сторону войны?

Юноша долго молчал, глядя на статую Великого духа Тэнгэра, хранителя земли и неба, гор и рек, вечного стражника жизни на земле, но статуя молчала. В который раз Мирген убеждался в том, как странно устроен мир. И если два сердца в этом трудном и непонятном мире нашли путь друг к другу, не стоит этому противиться. Ведь Саин не перестанет любить и оберегать Зурху, если Мирген с ним из-за этого поссорится. И Зурха не перестанет его любить, если ни плен, ни война, ни долгая разлука и бесчисленные испытания не сумели их разлучить.

Юноша шагнул обратно в тень галереи, так и оставшись незамеченным.

– Спасибо, Учитель, – сложив ладони, он поклонился, и в светлых глазах монаха промелькнула неуловимая лукавая улыбка.

– За что? Ты сделал выбор сам.

После ароматной древесной бочки с горячей водой, душистых трав, сладкого горячего чая и легкой, но сытной порции вкуснейшего горячего риса, Миргена разморило, но он не мог позволить себе отдыхать и расслабляться, пока не будет выполнено задание короля. Посланники из Салхитай-Газар, очевидно, еще не пришли, и, пока у него оставалось время побыть наедине со своими мыслями, он переоделся в чистую монашескую одежду, которую принесли братья-ученики – светлую рубашку без пуговиц, шаровары цвета земли и желтую мантию-самгхати из добротной шерсти, что лучше всего спасала от холода и пронизывающего ветра на высоте, и вернулся к Учителю, который дожидался его снаружи.

– Покажи мне место, где здесь можно молиться, – попросил он, смущаясь и отводя глаза. Он никогда не молился перед статуями богов и хранителей – просто не видел в этом необходимости. Все, что он делал, он делал сам, а не с божественной помощью, и никогда на нее не надеялся, однако сейчас, после долгого пути, трудностей, радостей, неожиданной помощи, еще более неожиданных встреч и решений, он готов был в это поверить. Путь от земли до неба не пройти в одиночку. Генерал и Дева, хранители мира, смотрели на них с высоты.

Учитель провел его через двор, минуя большую статую у входа, они прошли через весь монастырь насквозь, пока, наконец, не оказались на широкой площадке, выложенной черным и белым камнем в форме символа из двух половинок-противоположностей. На самом краю, у бездонной пропасти, в окружении парящих вершин и густых облаков, стояла маленькая белоснежная статуя на постаменте в форме лотоса, ростом с обыкновенного сидящего человека. Существо, похожее на молодого мужчину и женщину одновременно, неясного пола и возраста, сидело в позе медитации, одну руку расслабленно опустив чашей на колено, другую сложив в мудру. Его узкие глаза были закрыты, на каменных губах застыла светлая и безмятежная улыбка. Такое же существо Мирген видел и у короля во дворце, и у религиозных женщин еще в своем стане, но обычно фигуры держались втроем: его сопровождали мужчина в доспехах с двумя мечами и женщина удивительной, неземной красоты в национальной одежде. Но здесь их не было.

Две снежных вершины заслоняли Ча Дзаронг от внешнего мира: снежные крыши, ледяные стены, широкий разлет плеч-перевалов, далекие заостренные пики, будто бы наклоненные друг к другу в неслучившихся объятиях. И еще – они: охотник за камнями, ставший частью природы, колдунья с именем сердца гор. Мирген взглянул на Учителя:

– Генерала и Девы здесь нет?

– Зачем каменные статуи, если они здесь, настоящие? – откликнулся тот, и тогда юноша все понял.

Он был не вправе вмешиваться в естественный ход времени, в естественное движение мира. И как бы ни удивляло его чувство, что существовало между Саином и Зурхой, оно было столь же естественным, как любовь Генерала и Девы, о которой никто не знал, но в которую верили все. Так почему же нельзя просто поверить? Просто позволить миру жить по своим законам, не вмешиваясь, не пытаясь их переделать под собственные привычки, а просто наблюдая?

Мирген не удержался, почувствовал, что улыбается. Да… он будет просто жить, как умеет, и не мешать другим. Он вырвал искру из кремня, долго-долго водил над палочкой благовония, пока от нее не потянулся легкий ароматный дым, и поставил в специальное ложе возле ладони Великого духа. И поклонился – глубоко, искренне, с почтением. Он не молился – благодарил.

Айрата вышла из длинной и низкой постройки с купальней для гостей, кутаясь в большую и теплую мантию из крашеной желтой шерсти. Простая светло-серая рубашка по размеру оказалась ей как платье. Им всем дали подобные монахи-ученики, и ее забавляло, насколько они стали одинаковыми: светло-серые, как туман на рассвете, желтые, как осенний листопад. Ее теперь все вокруг забавляло, умиляло и радовало – не улыбаться она просто не могла. Хотелось петь и смеяться, танцевать, прыгать, взобраться на ближайшую вершину и оттуда кричать от восторга, но вместо этого она только тихо улыбалась и шуршала ногами в листьях. Здесь было слишком тихо и спокойно, чтобы она посмела нарушить эту радость.

Вся тоска мгновенно растаяла, как утренний туман от теплого солнца. Отец жив и здоров, помнит их и очень рад видеть. Аюр тоже… Девушка и думать не хотела, как ему это удалось. Она готова была поверить во все, что угодно, в любую сказку, в любые древние книги – он жив, и это главное. А уж как выжил – какая разница… Если захочет, расскажет сам.

Вспоминая его теплые и сильные руки на своих плечах, Айрата думала, что это было? Когда она, от изумления и радости забыв обо всех приличиях, кинулась его обнимать, он так же радостно и крепко обнял ее в ответ – как друга? Или совсем иначе? Она обхватила себя за плечи и закрыла глаза, тихо вдыхая колючий морозный воздух и пытаясь воскресить это мгновение в памяти, но у нее ничего не получалось.

– Ты замерзла? – послышался за спиной знакомый голос. Девушка вздрогнула и обернулась: легок на помине, Аюр стоял на ступенях чайной и едва заметно улыбался. Айрата мысленно укорила себя за то, что когда-то вздыхала о парне, которому, по правде говоря, было на нее совершенно наплевать. Один раз он помог ей из вежливости, но не заступился, когда ее обидели, даже не пытался ничем помочь, когда их с Миргеном прогнали родичи, и не искал ее – да и она не интересовалась его судьбой, настоящим и будущим.

А ведь в любовь должны вкладываться двое, иначе это будет бесконечный бег, бесплотные усилия, бессмысленное старание. Если нет отклика в чужой душе, если закрыта дверь, то не надо ломиться в окно – тебе там не будут рады. Но если одно сердце тянется к другому, так почему бы ему не помочь, не согласиться с ним?

Аюр был рядом всегда, сколько она помнила себя взрослой. Он часто приходил в гости, пытался учить брата читать, а Мирген, в свою очередь, учил его стрелять из лука. В свои пятнадцать она тяжело простудилась и металась в жару и в бреду, Аюр днями и ночами сидел у ее постели, менял холодные повязки, поил с ложки горячим бульоном. Они с Миргеном сменяли друг друга, когда один из них уставал или засыпал на ходу. Он помогал с трудной работой по дому, когда Мирген надолго уходил охотиться, а с юрты срывало полог, или Айрата сама не могла перетащить тяжелую тушу зверя, или от сильного ветра ломались деревянные свайки. И она тогда не задумывалась, а теперь понимала: разве стал бы парень, равнодушный к ней, пускай даже лекарь, пускай даже очень добрый, так заботиться и переживать о чужой девчонке, которая была ему безразлична?

Хорошо, что небеса дали ей шанс исправить ошибку и нагнать безвозвратно упущенное время.

Она поднялась на ступеньки чайного домика и, остановившись рядом с лекарем, мягко взяла его за руку.

– Я вспоминала тебя каждый день, – проговорила Айрата. К горлу подобрался колючий ком, и она сглотнула, прогоняя его, крепко зажмурилась и моргнула, стараясь незаметно стряхнуть с ресниц предательские капли.

– Я тебя тоже.

– А еще ни разу не сказала тебе спасибо…

– А я должен попросить у тебя прощения, – добавил Аюр смущенно. – Я не хотел, чтобы тебе было больно. Не хотел, чтобы ты плакала. Но тогда… понимаешь, так было лучше.

– Я понимаю, – улыбнулась она и прижалась щекой к его руке.

– И еще кое-что хотел тебе сказать…

Аюр вдруг спустился на пару ступеней ниже и взял обе ее руки в свои, посмотрел на нее снизу вверх, помолчал и, решительно смахнув с лица вьющиеся прядки, негромко произнес:

– Перед богами, предками и стихиями я обещаю, что буду тебя любить, беречь и никогда не обижу, обещаю, что ты не станешь ни в чем нуждаться и больше никогда не будешь плакать из-за меня… С ответом я тебя не тороплю, но все-таки давно хочу это спросить. Айрата, дочь Саина, ты станешь моей женой?

Тусклое зимнее солнце взошло над горами и осветило холодным блеском снежные вершины и чистый, светлый двор. Золотистые блики заиграли на далеких чистых ледниках, на темных волнистых волосах Аюра. В белой вышине парили, кружась, снежные птицы, но снизу они совсем не были страшными – просто где-то здесь, высоко в горах, тоже был их дом.

– Да! Конечно, да! – прошептала Айрата и, счастливо всхлипнув, обняла его, сама, первая отыскала его тонкие обветренные губы и поцеловала робко, неумело, стесняясь своего же порыва. Он притянул ее к себе, его рука скользнула ей на затылок, и Айрата почувствовала, как земля сделалась мягкой, а сердце дрогнуло и радостно ухнуло в глубину.

Они отстранились друг от друга, не в силах отвести глаз и разжать сплетенных рук. Аюр запрокинул голову, подставляя разгоряченное лицо горному ветру, и Айрата, поднявшись на носочки, снова прильнула губами к его щеке.

– Ну ладно… Я не против, – неожиданно послышался голос брата, и Мирген выглянул из-за угла чайного домика. Аюр обнял Айрату, и она, счастливо улыбаясь, прислонилась к его плечу.

– Спасибо тебе. Я буду ее беречь. Обещаю, – серьезно сказал лекарь, когда друзья крепко пожали друг другу руки и Мирген хлопнул его по плечу.

– Смотри мне, – шутливо проворчал охотник и первым вошел в невысокую дверь под изящной изогнутой крышей.

Глава 25

Генерал и Дева

Учитель сидел на бамбуковой циновке, скрестив ноги, и разливал чай из глиняного чайника: только тихий плеск воды и глухой перестук бусин на его четках нарушали уютную, спокойную тишину, что окутала весь чайный домик изнутри. Тусклые лучи холодного солнца проникали сквозь домик наискосок, и в них кружились пылинки от чайных листьев. Саин и Зурха сидели рядом, но если бы Мирген не увидел, как они целовались во дворе, то и не заподозрил бы ничего. Ему было удивительно, странно, но он ловил себя на том, что вместо изумления, осуждения, ревности вдруг поселилось какое-то странное равнодушие. Они вместе – пусть так. Он не может это изменить, да и зачем? У каждого свой выбор, своя воля. Даже если это твой самый близкий человек.

Вскоре в тишину чайного домика впорхнула Айрата, сияющая, счастливая, и за ней, пригнувшись под низкой потолочной балкой, вошел Аюр, пряча такую же радостную улыбку. И о них мысль проскользнула медленно, лениво, и пропала среди многих других: они любят друг друга, Аюр хочет жениться на его сестре – что ж, пускай, если она согласна и – теперь – если отец позволит… Мирген в своем праве и запретить ей, и поссориться с лучшим другом, но зачем? Что, если посмотреть на это совсем по-другому? Он не только отдает замуж сестру, но и обретает брата. Не только принимает выбор отца, но обретает еще одного близкого человека. Так ведь лучше, чем спорить и ссориться?..

– На днях придут люди из степи, – задумчиво произнес Учитель. – Через перевал Ветреный проходил гонец из Энитхэг. Обратно он намеревался вернуться в сопровождении посланников хана.

– Король направил нас, чтобы мы подписали договор, – сказал Мирген. – Но я… Учитель, я ничего не понимаю в войне и мире. Да и в жизни тоже… Мне двадцать пять лет. Какой из меня королевский посланник? Я просто охотник…

– Поэтому ты понимаешь жизнь лучше всего. А еще – ты не один.

Некоторое время все пили чай в молчании. Напиток, словно жидкое горячее золото, постепенно менял цвет от светло-золотистого до насыщенного коричневого, и, когда пить стало совсем горько и маленький Сангья пошел менять листья, Учитель развернул перед ними на низком деревянном столике рисунок тушью на соединенных бамбуковых дощечках. Приглядевшись, Мирген увидел бегущие по нему изогнутые линии и острые пики, обозначающие хребет Хойд-Чулуу, пролегающий каменной стеной между Салхитай-Газар и Энитхэг. Потом его взгляд отыскал множество мелких точек, словно россыпь песка – пустыня Нартай, стрелки, идущие от нее вглубь рисунка – направление движения пустыни. Изгибы рек Улай-Су и Учай-Су, Великое озеро, что разделяло земли Ороса и Салхитай-Газар, сразу за землями Энитхэг – Юго-Восточное море. Мелкие кружочки обводили города и столицы – Аршат, Тхада и другие, – между ними тянулась тонкая, глубоко вдавленная линия торгового пути Харги-Манай, что соединял Энитхэг и Орос, пролегая через Салхитай-Газар. Сейчас многие участки этого пути были закрыты ввиду войны, а раньше это был не только торговый путь, но и дорога паломников, и главная ветвь путешественников…

Учитель провел ладонью над бамбуковыми дощечками, распрямляя их. Все всмотрелись в черные изгибы, линии и точки, вдавленные, выжженные, вырезанные. Карта была потрепана по углам – видно, ее часто доставали.

– Много лет назад земли Салхитай-Газар и Энитхэг жили мирно, – промолвил Учитель, глядя вдаль, слово вспоминал те времена. Мирген мимоходом подумал, что ему на вид лет пятьдесят – значит, тогда его еще не было на свете. Но в то же время Учитель казался не совсем человеком, неземным существом, которого не трогали ни войны, ни болезни, и само время. Может быть, он и сам помнил другую жизнь?

– Чтобы договориться о мире, нужно понимать, из-за чего началась война. Наверняка тебе не раз говорили, но всякий раз по-разному. Люди из Салхитай-Газар винят горцев, горцы говорят, что не они первыми начали войну. Неизвестно, кто из них прав на самом деле.

– В степи нас с детства учили остерегаться горцев, – нахмурился Мирген, вспоминая. – И еще учили сидеть на коне, владеть мечом, ножом и луком. А в Энитхэг детей первым делом учат читать и писать.

– И все это правильно, – кивнул Учитель. – Одним для жизни нужен лук и быстрый конь. Другим, – он взглянул в сторону Аюра, – древние свитки. И те, кто хотел объединить это, пришли сюда. Все ученики, братья, которые живут здесь – целители, воины, землепашцы. Они здесь не только молятся Великому духу и жгут благовония. У нас принято трудиться, учиться и тренироваться. Объединять все то, что хорошо умеют жители разных земель. Ученики научились жить в мире, и все мы думаем, что так же научатся и все остальные. Только это будет дольше, ведь нас здесь всего десяток, а людей на свете много.

– Что мы должны сделать, чтобы мир вернулся? – Мирген поднял взгляд от карты. – Учитель, если честно, я понятия не имею… Я запутался! Зурха говорила, что командиры и воины из Энитхэг охотились за ней, хотели использовать ее силу. Но что она вообще может? Да, горы откликаются ей, но разве может одна женщина вернуть мир целой земле?

При этих словах Зурха встревоженно подняла голову, и Саин взял ее за руку, удерживая рядом с собой. Она напряженно подалась вперед, словно хотела что-то сказать и не решалась, ее губы дрогнули.

– Знаешь, почему Генерал и Дева стали легендой?

Мирген растерянно качнул головой.

– Потому что никто не знает, какими они были на самом деле. Никто не знает, что на самом деле может или не может девочка. Людям свойственно превращать в сказку то, что кажется им невероятным. Наделять чудесными, божественными свойствами, додумывать то, чего не было. Все хотели ее силу, но никто не знал, что это за сила на самом деле. А может быть, ее вообще нет, и каждый из нас видит то, что хочет? То, как ему рассказали эту историю?

Рука предательски дрогнула, и чай пролился на карту, пятно поползло в разные стороны, стирая горы, реки, границу между двух воюющих государств. Мирген спохватился и принялся вытирать карту полой мантии, но стало поздно: две земли исчезли, словно растворились в одном неясном, расплывчатом контуре. Учитель одним движением мягкой тряпицы стер остатки чая, но карты была уже испорчена. Мирген смущенно опустил руку и потер лоб:

– Прости, я не нарочно… Я нарисую новую.

– Ничего, – кивнул Учитель. – Ты ничего не испортил. Ты просто показал, что случится, если война не остановится. Если люди не научатся слышать и видеть. Что вы можете сделать… Кто научил тебя читать?

Мирген неожиданно смутился, покраснел. Снова вернулись эти мысли, непрошеные, нежданные, но такие теплые и хорошие. Глаза – дикие вишни, оливковый загар, непослушные кудри цвета темного дерева.

– Одна девушка…

– А ты научил ее читать по-своему?

– Я не умею, – вконец смутился Мирген. – Но… У нее есть отец-мастер. Я делал чашу для короля, и ему понравилось, как я резал камень. Могу научить его.

Аюр подхватил:

– А я буду рад, если бы мне кто-нибудь рассказал об их травах и секретных точках на теле. В книгах об этом не написано. Но если соединить нашу, обыкновенную медицину с их духовной, то будет намного лучше лечить.

– И было бы славно вернуть торговый путь Харги-Манай, – добавил Саин. – Может быть, мы научим друг друга чему-то и разойдемся, но это надо беречь. Чтобы наши внуки умели читать, писать, лечить. Чтобы охотники беспрепятственно добывали камни, продавали и покупали. У нас – золото и аметист, у них – нефрит и голубой топаз… Чтобы монахи из Ороса, которые молятся Единому Богу, увидели наши храмы, чтобы владыка лама принес в Энитхэг наши обычаи, чтобы в день, когда открываются Небесные ворота, мы могли открывать их вместе.

Учитель слушал их молча, не кивал, не улыбался – только молчал, следя за нитью разговора.

– Люди верят в силу колдуньи, в волшебную сказку. Но не верят в собственные силы, – наконец промолвил он, когда все умолкли, придумав слишком много хорошего, что можно будет сделать, когда наконец закончится война. – Девочка может только помочь, но нельзя на плечи одного человека класть ответственность за весь мир.

Чай, ароматный, сладковато-терпкий, оставил во рту горькое послевкусие. Мирген уходил из чайного домика и, как бы самому ни было странно, радовался и собственной догадке, и тому, что Учитель и отец подтвердили его мысли. Если не будет войны, если никто не будет убивать, если не останется давней и трудно объяснимой вражды, то разве плохо будет жить в мире, путешествовать, ходить на охоту в чужие земли, торговать? К тому же, никто не осудит, если… Мирген, не удержавшись, улыбнулся и старательно спрятал улыбку. Если Панг простит ему все грубости, если не будет держать зла в ответ на его обиды, если согласится тетушка Васанта – он позовет замуж Парвати. Да, она из чужой земли, ее народ воевал с его, Миргена, народом, но разве это имеет значение, если они сами никогда не хотели этой войны?

Вот только на словах все казалось простым. А разговор с послами предстоял непростой. Мирген отправился спать пораньше, едва почернело небо и зажглись на нем далекие морозные звезды.

Ча Дзаронг тихо погрузился в сон. Ночная тишина мягко опустилась на горы: ни звука, ни голоса, ни далекого птичьего крика. Луна изредка появлялась из-за облаков и серебрила черные и белые камни. И звезды, большие и колючие, висели на черном покрывале, как пришитые. По камням, подчиняясь дыханию ветра, вилась поземка, и только хрупкая фигурка на ступенях не шевелилась, сидя с прямой спиной и безмолвно глядя на черные горы. Она не ждала от них ответа, но и от себя добиться его тоже не могла.

Было холодно, но, закутавшись в теплую шерстяную мантию, она сидела очень долго, давно потеряв счет времени. Ночь тихо ползла по небу, в конце концов стекая за черные хребты, и рассвет над горным монастырем, серый, тусклый и вязкий, наступал медленно, словно нехотя. Сначала небо над горами начинало светлеть, потом из-за хребта протянулись первые лучи и коснулись вершин, освещая их золотом. Вспыхнула тонкая алая линия, солнце вскарабкалось выше, свет полился по склонам вниз, к храмам и постройкам, и туман рассеивался.

Зурха просидела на верхней террасе перед храмом всю ночь. Полуразрушенные каменные ступени сами напоминали эти ступенчатые горы, словно древняя лестница, и над головой колыхались разноцветные молитвенные флажки. Укутавшись в теплую мантию, она смотрела, как рождается день, и думала о том, что за всю жизнь не видела ничего прекраснее. Горы дышали глубоко и медленно. Облака текли по ущельям, цепляясь за скалы.

Она не могла уснуть. Слишком много всего произошло за последние несколько дней – недель, месяцев? А теперь как будто ледник сорвался и помчался вниз по долине, сбивая все на своем пути и освобождая замерзшую было реку, горную, мощную. Саин не забыл ее – точно так же ждал встречи, и даже несмотря на то, что прошло время и его чувства притупились еще сильнее, он не лгал ей, да и улыбка, и крепкие объятия сильных, надежных рук не могли обмануть. Мирген… Она понимала, что своей любовью может сделать больно и ему, и Айрате, и не хотела с ними ссориться – но и брат, и сестра тактично промолчали, хотя по напряженным и задумчивым взглядам она понимала, что они их видели. И была по-настоящему им благодарна за это молчание. И Учитель… он встретил ее так, будто она ушла вчера. И Сангья не забыл, радостно кинулся навстречу, по-прежнему называя сестренкой. И остальные ученики приветствовали так, будто она и не уходила никогда. Будто всегда была важной частью мира, как и они все – для нее. Все сплелось в один тугой клубок, и этот клубок из чувств не давал ей дышать. Тяжело жить без сердца, но не менее трудно жить с сердцем нараспашку.

Ей не раз говорили, что она сильная, и что это таинственная сила, стихия земли, может помочь людям в войне. Ее уговаривали, ей угрожали, ее пытались соблазнить властью и богатством, даже хотели убить, чтобы отнять силу, но она не соглашалась ни на чью сторону, потому что не хотела причинять вред. Люди часто видят в силе только власть. А она не хотела это использовать. Не хотела, чтобы живая природа становилась оружием. От нее ждали слишком многого, было много надежд и убеждений, но…

Никто не спросил, чего же хочет она сама.

Внизу, во дворе, уже начинался новый день. Трое учеников – воин-монах Шарипутра, ясновидящий Анируддха и говорящий на всех языках мира Субхути – вышли на ежедневную кору, подметать двор от снега и палых листьев. Независимо от их способностей, они одинаково шли в ногу, одинаково склоняли голову, одинаково тихо шуршали метлами.

– Тяжело тебе?

Учитель подошел неслышно. Спал ли он вообще, ел ли когда-нибудь?

Зурха не нашла в себе сил ответить – только кивнула, с трудом прогоняя ком в горле.

– Рассказывай, – он опустился рядом с ней на каменные ступени.

И она рассказала. Слова лились сами, как горный ручей, вырвавшись из ледяного плена. О том, как в детстве ее боялись и сторонились. О самом Учителе, который сказал, что надо быть частью мира, а не хозяйкой. О том, как она ушла в степь, хотела сдержать данное охотнику слово и не смогла, только все испортив. О своей собственной войне, о плене, о короле, который ждет от нее каких-то мудрых решений, для которых ей недостаточно силы, разумности и просто прожитых лет. О своих чувствах к Саину, неудобных, неправильных, но таких счастливых.

– Я не могу так больше, – всхлипнула она и вытерла слезы рукавом. – Я не хочу быть сильной. Не хочу быть для всех надеждой и сказкой.

– А что ты хочешь? – спросил Учитель.

– Чтобы никто от меня не ждал ничего такого. Я боюсь разочаровать и знаю, что всех подведу. Я хочу, чтобы был свой дом. Хочу быть женой и мамой…

Голос дрогнул и сорвался, и, запнувшись, она вздохнула коротко и рвано и разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Учитель ничего не делал, не утешал, не говорил пустых слов утешения – просто сидел рядом и молчал. А она плакала навзрыд, не стесняясь, и от слез, и от холода вздрагивали ее хрупкие плечи.

– Ты помнишь, зачем я построил Храм Небесного престола? – спросил Учитель, когда слезы кончились. Зурха вытерла глаза сухими и холодными ладонями и кивнула.

– Монастырь не дает ответы и не творит чудес сам по себе. Но люди забыли об этом. Они думают, что здесь живут святые, что здесь нет ни жизни, ни смерти, что путь от земли до неба заканчивается здесь. Люди приходят сюда с надеждой, с верой, с требованием чуда. А мы просто живем. Молимся, едим, спим, подметаем двор. Я люблю говорить с теми, кто приходит. Иногда они надо мной смеются, иногда – благодарят, уходят и больше никогда не возвращаются. С тобой то же самое. Да, у тебя есть дар, но люди видят то, что хотят видеть. Силу, мудрость, чудо. Каждый хочет верить в сказку, когда верить больше нечему, однако новую сказку придумать трудно. Куда проще уцепиться за чью-то чужую.

– Я слышала, что говорили Саин, Мирген, Аюр. Для этого не нужно ни ломать землю, ни двигать горы. Люди просто научатся жить по-другому… А можно ли избавиться от этой силы? – вдруг спросила Зурха тихо, но твердо. – Я чувствую, что я ее не удержу.

– Можно, – согласился Учитель. – Сила к тебе пришла от земли, в землю и уйдет. Но это трудно. Ты – часть земли, часть этих гор и целого мира, и если ты отдашь свою силу, они могут забрать у тебя все. Готова ли ты рискнуть?

Она кивнула и решительно встала на ноги.

Солнце уже поднялось, разогнало туман, и горы стояли ясные, изумрудно-снежные. Монахи начинали утреннюю службу: тихое пение поднималось вверх, смешиваясь с дымом благовоний. К этому времени проснулся Саин; он вышел из одной постройки, увидев Зурху, сразу улыбнулся, поклонился Учителю, поцеловал ее в рыжие завитки над виском.

– Можно мы будем вместе?

– Можно.

Втроем они спустились с террасы и обошли кругом широкий заснеженный двор, притихший перед самым началом нового дня. Учитель вел их в Храм Небесного престола – самый древний, самый маленький и отдаленный, но тем не менее и самый красивый. Отсюда открывался вид на все горы Хойд-Чулуу, северные скалы, бескрайнее море камней и вечного льда. А в самом храме было тепло и тихо, словно десятки свечей, которые ученики зажигали каждый день, согревали его полностью.