Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Живя среди них и вдыхая единый с ними воздух горных вершин, мы ни на шаг не приблизились к ним. Нашу обитель прозвали «Небесным престолом», потому что до перевала Ветреный, где никогда не тает снег, а земля соединяется с небом, отсюда было рукой подать, но жизнь в тихом и светлом месте если и приближает к просветлению, то не дает его в ладони, как, например, ручей дает хрустальную воду. Можно подвести яка к водопою, но напиться он должен сам.

Самый маленький из моих учеников, девятилетний Сангья, сидел в позе лотоса под кедром. От холодного камня его спасала легкая бамбуковая циновка, от ветра, что холодил наголо обритую круглую головку с забавно и беззащитно торчащими ушами – отрез желтой ткани, видно, стащил его из остатков, отложенных на заплаты после пошива самгхати.

– Разве ты не знаешь, что во время молитвы не принято покрывать голову? – поинтересовался я, подойдя к мальчику и положив ладонь ему на макушку. Он не был занят ни молитвой, ни медитацией: сидеть в лотосе, пока старшие братья выполняют ежедневную повинность с метлами, ему было тоскливо, он еще не совсем понимал, наверное, кому и зачем мы молимся, и выкладывал рядом с чисто выметенной дорожкой сухие палочки.

– Уши мерзнут, – пожаловался он. В первый месяц лета у нас все еще холодно, поэтому ученики ходят в теплых мантиях, но малыш не привык еще к свисту ветра и пронизывающей горной сырости.

– Что ты делал с камушками?

– Укладывал дорогу, – серьезно ответил мальчик. – Для муравьев. Они шли через тропу, метла могла раздавить. Я им сделал мост из палочек и тоннель из камней. И сказал им, чтобы шли там. Они послушались.

Я присел рядом и набросил ему на плечи свою самгхати. Сангья закутался в нее так, что остались торчать снаружи глаза и нос-пуговка, и деловито сгреб свои веточки и круглые, плоские камни. У него была своя медитация, которая занимала его не меньше наших молитв. Ребенок познавал мир, как умел, и для этого нужно было совсем другое проявление бога: того, который требовал не молитв и поклонений, а умения находить его во всем. В солнечном свете и дожде. В ароматном паре, что клубится над горячей кашей и настаивающемся чаем. В том, что все повторяется. Умения видеть смысл в труде крошечных муравьев и защищать их от грубых деревянный сандалий.

Сангья попал в монастырь совсем маленьким: тогда у меня уже было шесть учеников, а пришли еще четверо. Они поднялись по лестнице в три тысячи ступеней, преодолев мокрый снег, град и грозу, их одеждой были жалкие лохмотья, а босые ноги посинели от ужасного холода третьего сезона [5]. Ворота уже были закрыты на ночь, но сквозь шум дождя и грохот крупного града мы услышали стук в дверь. Братья стояли у входа, продрогшие, мокрые до нитки. Увидев меня, двое распростерлись на земле; третий стоял с трудом, опираясь на две палки и держа на весу раненую ногу, у четвертого, самого старшего, на руках спал младенец.

Я ни разу не слышал, чтобы Сангья плакал, кричал или злился. Он рос добрым и смирным, любил всех безусловно, а ко мне привязался, всюду бегал хвостиком, и я научил его садиться в лотос и читать самую простую мантру. Но любимой мантрой у него стало совсем другое слово…

– Папа!

– Что, сынок? – я принимал эту игру, и всякий раз, хотел одернуть его и объяснить, что я ему совсем не папа и его настоящий отец погиб на войне, слова отчего-то застревали у меня в горле колючим комом. И я отзывался на это домашнее, ласковое слово, и не было в этом ничего неестественного, противоречащего моим собственным законам.

– Ты сегодня много думаешь, – серьезно сказал мальчик. – У тебя грустные глаза.

– Мы ждем гостей, – ответил я, хотя и сам не был уверен, что это правда. – Я думаю, что мы сможем для них сделать, чтобы им было у нас хорошо.

– Напои их чаем, – предложил Сангья. – Я люблю твой чай.

Я усмехнулся. Чайные церемонии были вторым в этом мире, что нравилось мальчонке, кроме моей мантии.

Стоило только мне вновь подумать о том, кто придет, как ворота распахнулись, впуская человека. Пройдя несколько слабых и нетвердых шагов, он зашатался и упал ниц, раскинув руки. Не дожидаясь меня, Сангья вскочил и побежал к нему.

В монастырь очень редко приходят те, кто желают зла, поэтому я не остановил мальчика. Три тысячи ступеней не ходят, чтобы встретить смерть. А он подбежал к пришедшему незнакомцу и спокойно, совершенно без страха наклонился рядом с ним, и в следующее мгновение я услышал его испуганный голосок:

– Папа, помоги!

* * *

[1] Ча Дзаронг – вымышленное название. Соединено из 2х частей: «Ча» – скала (пер. с тибетского), Дзаронг – вариация названия монастыря Ронгбук (Ронгбук – самый высокогорный монастырь в мире, располагается в Гималаях, недалеко от гор Кайлас и Эверест).

[2] Цвет шафрана – оттенок, средний между желтым и охрой. Серый, винный и шафран – традиционные цвета в одеянии буддийских монахов.

[3] Кора – ритуальный обход вокруг священного места. В данном контексте используется в шуточном значении, т. к. подразумевается, что ученики подметают двор, обходя кругом монастырь.

[4] Самгхати – мантия.

[5] Третий сезон – по лунному календарю, третий сезон – конец февраля-начало марта, «Пора пробуждения»

Глава 6

Свои и чужие

С трудом перебравшись через спины дремлющих гор, солнце выползло в долину, и степь начала стремительно светлеть. Жара еще не наступила, но воздух ощутимо теплел и, чем ближе подбирался лес, тем гуще напитывался густым ароматом смолы и хвои. Азарт, подогретый досадой, обидой и злостью на своих же, таял на глазах, и все сильнее Миргена одолевали мрачные мысли. Правильно ли он поступил, что поехал? Что пошел против воли всего рода, заступившись за совершенно чужую и даже незнакомую девушку? Или она и вправду – ведьма, что очаровала его огненно-рыжим пожаром кудрей и легким, воздушным ароматом луговой земляники?

Наверняка сотник Очир ждал от него страха и покорности. Но слаб тот, кто склоняется от каждого порыва ветра. Если не умеешь стоять против ветра, что будет, когда придет настоящая буря? А злобу и без того гневливого сотника Мирген настоящей бурей не считал.

«Ведьма» сидела перед ним смирно, опустив голову и глядя вниз. Наверное, понимала, что она – обуза, чувствовала себя виновной в случившемся и старалась не мешать. То ли она так сидела, слегка сгорбившись и уронив руки на колени, то ли тень от ее длинных ресниц лишний раз подчеркивала бледность – охотнику стало ее жаль. Проследив за ее взглядом, где копыта лошади мелькали в траве, отчего у Миргена сразу же зарябило в глазах, он поспешил вновь посмотреть вперед, где на округлой спине первого холма черные ели подпирали небо, протыкая облака острыми макушками. Вдалеке заволакивало, а прямо над головой тянулись легкие облака, похожие на перья: если ветер не переменится, завтра грянет дождь.

Дорога принялась забираться вверх, сперва на холм, затем – еще на один, и еще. Лес сомкнулся над головами беглецов, закрывая их от бескрайнего простора степи, и в одно мгновение тропинку окутал прохладный полумрак, пронизанный золотистыми лучами. Все чаще лошадям под ноги попадались крупные камни.

Обернувшись в сторону друга, который ехал последним, Мирген заметил, что Аюр едва держится в седле, шатаясь, то и дело закрывая глаза и очень крепко цепляясь за переднюю луку. Тогда он остановил своего вороного и, спешившись, отвел его с тропы на поляну.

– Давайте отдохнем. Дальше только вверх… будет трудно. Лошади устали, да и я тоже.

Сделав вид, что снимает седельную сумку, Мирген подставил плечо другу, и Аюр тяжело соскользнул на землю, покачнулся, но устоял на ногах и устало улыбнулся:

– Спасибо. Завтра буду как новенький. Обещаю…

– Торопиться нам уже некуда, – вздохнул Мирген и отправился помогать девушкам. Айрата справилась сама, а вот рыжую пришлось снимать, она еще и ахнула забавно, взлетев в воздух, когда он подхватил ее за пояс.

Оставаться здесь, прямо у дороги, на целый день было нельзя: это лишь так, передышка, а для хорошего ночлега следовало найти местечко получше: чтобы вода была посильнее, чем маленький ручеек среди камней, тени поменьше, чтобы солнце подольше садилось, сухие ветки для огня свисали не так низко, иначе случится пожар. Словом, на краткий отдых сойдет, а потом обязательно нужно добраться до Аршата.

Что он будет делать в Аршате, Мирген тоже пока не знал. К мастеру Баджалу он, конечно, не пойдет; старик и так сделал для него многое, да и у него маленьких внуков четверо – ни к чему лишние люди в избе, да и неудобно просить его о помощи. Он своих детей потерял, зачем ему чужие беды?

Можно бы попросить немного крупы, хлеба и яиц у той доброй женщины, что покупает у него курут и мясо. Не за так, конечно, заплатить ей – так не стыдно. Заодно она поможет девушкам перестирать и заштопать насквозь прожженную, горько и едко пропахшую дымом одежду. Но у нее задерживаться нельзя: надо ставить свой шатер или искать пустой дом, чтобы никому не мешать. И еще Мирген подумал, что надо бы найти мастера-ювелира, если тот еще не ушел из поселка, поблагодарить его за чудесные украшения – настоящие обереги. Они предупредили его об опасности: да, примчаться на зов сразу же и защитить стан он не успел, но приехал как раз вовремя: еще бы чуть-чуть, и разъяренные родичи точно расправились бы с чужачкой.

Он всегда полагал, что помощь родичей ему потребуется, если он всерьез пойдет искать отца и его спутников, пропавших тогда вместе с ним. Но этой ночью неожиданно понял, что помощи от своих ждать не пришлось бы. Они не любили их с сестрой, терпеть не могли его самого и его успехи в охоте и торговле, им мозолила глаза красота девушки, и теперь они нашли способ от них избавиться, поддержав жестокого сотника. Одно радовало Миргена, хотя он и понимал, что чужому горю радоваться нельзя: теперь Джалгар и сам не захочет Айрату в жены, даже если ему очень нужен будет меч сотника и собственная юрта. Найдет себе другую девку, без изъяна. Мирген, конечно, очень жалел сестру и не хотел для нее такой участи: ведь страдать будет девчонка от своего невольного уродства, хотя со временем кожа восстановится, и багровый след на половину лица не будет бросаться в глаза столь заметно, но теперь уже никогда не исчезнет совсем, и долго еще будет мучиться сестрица. Но благосклонен дух Тэнгэр, хранитель Великого Неба, – будут другие заботы, да и после такого пожара спасибо, что сами живы остались.

…Убежав подальше от сочувствующих взглядов и устроившись между больших камней возле маленького водопада, Айрата кое-как пыталась смыть с себя пепел, золу, грязь и засохшую кровь. Все лицо горело и ужасно саднило, слезы лились против воли, от золы щипало в глазах. И боль пронизывала израненные губы, когда она попыталась выпить из пригоршни.

Айрата сползла с камня на землю и, обхватив колени, тихо заскулила от боли и обиды. Никто не просил спасать чужачку, которая навлекла на них беду, но в первый день девушка показалась ей такой беззащитной и слабой, что она все время ее жалела. Едва очнувшись, она только изредка просила пить и благодарила юную хозяйку за заботу. Айрата тогда ей рассказала, что благодарить надо не ее, а брата – и долго еще рассказывала ей про Миргена, про охотников, про опасную и беспощадную пустыню. Девушка кивала и улыбалась. И Айрата уже лелеяла в глубине души надежду, что они станут подругами: ее, сироту из небогатой семьи, не жаловали сверстницы, в детстве с ней не хотели играть, потом – не брали в общие забавы и обходили стороной на праздниках, но пришлая чужеземка ничего не знала о ней и так хорошо и ласково улыбалась, держа ее руку в своих, узких и тонких.

А потом пришли они… Юрта лекаря и его отца стояла первой у края селения, она же первой и загорелась. Выскочив на шум, девушка нос к носу столкнулась с гийнханцем в звенящей броне. Швырнув пылающий факел в сторону, он обогнул ее и ринулся в шатер.

Так она и думала!.. Пленница… Они все-таки пришли за ней.

Айрата кинулась следом, кашляя и задыхаясь от непроглядного дыма. Кричала, звала нежданную гостью, но воин в блестящих щитках уже выволок ее из огня. С силой оттолкнув досадную помеху, он потащил свою добычу прочь. Айрата упала ничком прямо на горящие балки, успела вскочить, сбивая пламя с себя, но огонь перекинулся на косы, а от дыма становилось уже трудно дышать…

С трудом выбравшись за пару мгновений до того, как от юрты остался обгоревший черный остов, Айрата упала на колени, кашляя, задыхаясь и тщетно пытаясь глотнуть свежего воздуха. Из селения прочь, в ту сторону, где должна начинаться тайга, помчалась высокая и стройная фигура всадника. Сквозь пелену от едкого дыма в глазах Айрата все равно узнала его и тут же увидела, как один из гийнханцев натянул вслед тугую тетиву. Она закричала изо всех сил.

– Аюр!

Пламя гудело и трещало, разносимое ветром, грохотали, рушась от прожженной опоры, остовы юрт и построек, звенело оружие, ревел скот, шумели люди. Всадник обернулся, и это спасло его от выстрела в спину. То ли и вправду услышал ее голос, то ли решил, что померещилось издалека в едином общем крике… А потом вдруг покачнулся в седле и резко наклонился вбок, однако удержался и, немного замешкавшись, пустил коня галопом. Откашлявшись, Айрата вытерла рукавом вспотевший лоб и только тогда почувствовала, как нестерпимо жжет всю левую половину лица…

…За спиной с тихим шорохом раздались в стороны кусты, и под чьими-то сапогами зажурчали вниз по склону мелкие камушки. Айрата всхлипнула в последний раз, глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы никто не видел, как она ревет в три ручья, скорчившись у большого камня. Ее и теперь мучило это болезненное ощущение, как будто каждый раз со лба и щеки сдирали кожу, и ледяная речная вода не помогала: малейшая песчинка, попавшая в поток, царапала, словно раскаленное лезвие. Сдавленно поскуливая от боли, Айрата прикладывала к пылающей щеке холодную от воды ладонь.

Легок на помине, к ручью спустился молодой лекарь. Сперва не заметив Айрату, что спряталась чуть ниже по течению среди камней, он наклонился к воде, неуклюже умылся одной рукой, проливая воду на себя, потом снял рубашку и принялся обливаться из пригоршни. Айрата знала, что негоже так разглядывать, но все-таки смотрела на его намокшие от воды черные волосы, собранные на затылке в небрежный узелок, обнаженную спину с россыпью мелких родинок, стройные плечи, пропитавшуюся кровью повязку, загорелые до локтей жилистые руки – запястья украшали цветные плетения из дерева и пестрых ниток. В отличие от парней, которых она встречала в селении, на ярмарке и на праздниках, он не мог похвастаться ни недюжинной силой, что наливалась бугорками под кожей, ни игрой на хуучире, ни залихватской пляской, как Джалгар. Но зато он умел читать и писать, прошлой весной легко поставил на ноги простудившегося дядьку Сухбата, а недавно спас молодую девку из соседнего стана, что тяжело рожала богатыря-первенца.

Словно почувствовав пристальный, любопытный взгляд, Аюр обернулся и наконец увидел младшую сестру своего друга. Айрата поспешно размазала слезы по щекам, но забыла про ожог, и соль впилась в кожу невидимыми, но очень острыми зубами. Заметив, как старательно она сдерживается, чтобы не плакать, Аюр подошел, сел рядом и, аккуратно взяв ее за подбородок, не задетый огнем, повернул к себе разукрашенной частью лица и долго, внимательно разглядывал вспухшие багровые края. Вынув из сумки широкие, плоские листья, переложенные между друг дружкой тонкими, раскатанными в пластинки слоями бересты, он приложил один к ее горящей щеке. Листок оказался мягким, шелковистым и теплым, но на удивление быстро унял резкую, жгучую боль, оставив легкую прохладу.

– Держи сама, – Аюр взял ее руку и положил ладонь на лист. Пальцы у него оказались такие же прохладные, и оттого прикосновение отозвалось приятной нежностью.

– Смеешься надо мной, – вздохнула Айрата.

– Вовсе нет, – серьезно ответил он. – Была обыкновенная, а стала красивая.

– Точно смеешься! – вспыхнула девушка и вырвалась, оттолкнув его руку. – Какие у меня дети будут? Тоже слепые на один глаз? Да и кто меня теперь, такую кривую, замуж возьмет?

– Неправда, – повторил он. – Ты бросилась в огонь, чтобы спасти другого человека. Это совсем другая красота, и ее не сразу видно. Но зато красивое лицо потерять проще простого, а красивую душу у человека не отнять. Зрение восстановится. Детям такое не передать. Это ведь у тебя не врожденное. И ожог пройдет. Со временем станет поменьше.

– Да лучше бы его совсем не было! – всхлипнула Айрата и снова стиснула зубы, когда соль защипала истерзанную пламенем кожу.

– Не плачь, только хуже будет… Вот, гляди, – Аюр повернулся к ней боком и поднял здоровую руку. На светлой коже заметно проступали крест-накрест несколько длинных шрамов, тянулись от ребер к пояснице. – Это меня в детстве папка плетьми отходил. Двадцать лет прошло, их почти уже не видно.

– За что? – Айрата испуганно распахнула глаза. На нее никто никогда не поднимал руку, и тем более – отец, который любил ее и баловал, как мог.

– Лучше я не буду говорить, – усмехнулся лекарь и неожиданно покраснел, смущенно растирая в пальцах пахучую травинку. – Это к тому, что все проходит, и это пройдет. И пусть это будет самая страшная боль, которую тебе доведется узнать.

Еще недолгое время они сидели молча, не глядя друг на друга. Айрата смотрела, как ручей прыгает по камням, сверкая брызгами под лучами солнца, слушала, как пересвистываются птицы, прыгая по широким еловым лапам, как тихо и глухо стучат друг об дружку камни, сталкиваясь от сильного течения после обрыва. Сквозь темную синеватую хвою лучи, вбирая в себя пылинки, песчинки и тепло от янтарной древесной смолы, ложились на лицо сидящего рядом парня и бликами золотили короткие пряди надо лбом.

– Аюр! – окликнула она и осторожно прикоснулась к его руке. – Тебе очень больно?

– Уже не очень, – он мягко улыбнулся. – Поможешь перевязать? А то мне левой несподручно.

Мирген напоил уставших лошадей, остудил и протер чистой тряпицей их разгоряченные бока. Прямо с куста наелся кислой жимолости и прилег в тени. Только теперь почувствовал, насколько сильно устал, не спавши всю ночь. Рыжая подошла и молча села рядом на поваленный кедр. Из-под сожженной едва ли не наполовину юбки белели ее колени, совсем не тронутые загаром и заостренные от худобы. Поджав их к груди и обхватив руками с такими же худыми и острыми локтями, она будто защитила себя и, помолчав немного, посмотрела на Миргена. Он впервые увидел ее глаза: большие, широко распахнутые, как у всех рожденных в северных и западных племенах. Светло-карие, как земля по весне, как гречишный мед. Солнце отметило свою любимицу веснушками и россыпью золотистых крапинок.

– Ты уже дважды спас мне жизнь, – тихо проговорила она.

– Они бы тебя не убили, – проворчал охотник. – Ты ведь намного сильнее.

– Если бы они хоть раз меня задели, ножом или камнем, я бы ничего не смогла сделать, – возразила она. – Моя сила – это земля. Горы, камни, почва. Стихия подчиняется мне, но взамен берет мою собственную силу, и если я хотя бы немного ослабну, стану колдовать уставшей, голодной, раненой – не просто лишусь воли над ней, но и она меня уничтожит. Выпьет до капли… А ты закрыл меня, даже когда весь род отвернулся от тебя за это. Спасибо, – повторила она и поклонилась по их обычаю, неловко, неуклюже, но тем не менее правильно сложив руки ладонь к ладони.

Мирген раскрыл ее ладонь. Нежная светлая кожа там была обожжена в нескольких местах, будто девушка хваталась за раскаленный меч. Понятно, почему она не могла ничего сделать и потом так быстро прекратила колдовство – вполне резонно боялась собственной опасной силы.

– Меня зовут Мирген. Сын Саина, – добавил он.

– Я знаю, – мягко улыбнулась девушка. – Айя про тебя все рассказала… А я – Зурха.

– Сердце, – эхом откликнулся Мирген, удивившись про себя тому, что сестра позволила кому-то, кроме него, звать ее коротким именем, домашним и ласковым. Обыкновенно она так близко никого не подпускала; впрочем, чему тут удивляться, если юная колдунья обладает удивительным даром так легко располагать к себе. – «Зурхэ» на нашем языке означает «сердце».

– Мои мама и отец родом из Ороса. Но выросла я в Салхитай-Газар. Поэтому неплохо понимаю ваш язык.

Ведьма печально опустила глаза и заправила за уши короткие волнистые пряди. В отличие от всех местных женщин в Салхитай-Газар, что носили разного рода косы – кто одну, кто две, кто – бесчисленное множество, как раньше Айрата, – она собрала их в пучок на затылке и заколола длинной деревянной палочкой. Что-то было особенное в этой нежной, беззащитной прическе: то ли обнаженная тонкая шея и острые торчащие косточки над плечами, то ли короткие локоны у висков, что шаловливо выбивались из гладко зачесанного пучка.

– Твоя семья тебя, наверное, потеряла, – хмуро заметил Мирген. Хотел отодвинуться, чтобы не чувствовать этого головокружительно легкого и сладкого запаха трав и земляники, но не мог себя заставить отдалиться хоть немного.

– Матушка умерла в родах. Отдала свою жизнь за мою. А отца я не знаю. Он от меня отказался. Слишком сильно ее любил и не простил мне… того, что родилась.

– Но ты же не виновата!

– Может быть, – грустно улыбнулась Зурха. – Но так получилось. Он хотел сына, но родилась девчонка… еще и боги забрали жену. Тогда я на него обижалась, а теперь понимаю: он сам был обижен на богов, но на Небо нельзя обижаться, иначе всю жизнь будешь жить под тучами. Поэтому невольно перенес свою злость на ребенка.

– Как же ты росла?

– Вот так и росла. Все по чужим людям. Рано или поздно они меня отдавали или прогоняли. Когда свои дети рождались, когда голод был, когда болезнь – кому нужен лишний рот? Когда мне минуло девять, меня взял к себе шаман. Он людей лечил, от смерти спасал, заговаривал дождь и жару, открывал вместе с другими Небесные врата. Но он был слеп и, если не говорил с духами, то совсем ничего не мог сам. Я о нем заботилась. В доме прибиралась, еду готовила, бороду ему расчесывала, – Зурха невольно хихикнула, вспомнив свое детство в таежной избе. – Он научил меня чему-то из своего мира. Познакомил с горами… такими, какие они на самом деле. Тогда я и узнала в себе силу земли.

Мирген не знал, как к ней относиться, но странное чувство, объединившее в себе жалость к брошенному ребенку, нежность к заботливой девочке и восхищение сильной и смелой девушкой, оказалось приятным и теплым. Он протянул руку, поднял широкий рукав дэгэла и вышитой рубашки, и в лучах полуденного солнца заискрился всеми оттенками от нежно-розового до глубокого синего шлифованный аметист.

– Знаешь, что это?

– Конечно, – от охотника не ускользнул слабый проблеск радости в ее грустном взгляде, и он понял, что она не врет. – Это оберег дедушки Бхагавана. Он говорил, что аметист дает простому человеку мудрость, а мудрого приближает к Небу.

– Он говорил – мол, отдай птице, когда встретишь ее. Зачем он меня путал?

– Ничего не путал, – спокойно отозвалась девушка. – Птица – это я.

Глава 7

Отвергнутые и проклятые

Аметистовый оберег так и остался у Миргена: Зурха обрадовалась, увидев весточку от своего названого деда, но попросила охотника оставить браслет у себя, вполне резонно боясь, что тот соскользнет с ее изрядно похудевшей руки. Мирген согласился; согласиться с ней было на удивление легко. Немного подремав в тени и дав отдохнуть другим, он пошел готовить лошадей, с неудовольствием заметив, что день уже ползет к концу. Неизвестно, сколько времени прошло: то ли он так умаялся и долго проспал, то ли за разговором полдня пролетело незаметно, но тем не менее, жаркий полдень постепенно превращался в прохладный и мягкий вечер.

Лето только вступало в свою пору, и ночи царили еще холодные. В преддверии темноты по земле потянулись длинные тени, узловатые и изогнутые деревья с протянутыми в разные стороны ветками сделались похожи на древних чудовищ с когтистыми лапами. Птицы смолкли, ветер уснул, свернувшись в овраге у реки, и каждый шаг, каждый скрип можно было уловить издалека. В такой тишине хотелось говорить исключительно шепотом и двигаться бесшумно и мягко, чтобы не потревожить нечто куда более страшное, чем безмолвие замершей тайги.

Луна, однако же, ярко блестела, давая на узкую тропу достаточно света. Они снова ехали цепочкой втроем, и Зурха держалась в седле перед ним намного увереннее, но подъем и вправду был не из простых. Крупные камни выворачивались из-под лошадиных копыт, с грохотом улетая вниз, трава скользила от росы, колючие ветки так и норовили хлестнуть в лицо. За каждым кустом слышались шорохи, вздохи и потрескивания, но ничего чужого в этом не было: старики говорят – хранители спят и ворочаются во сне. Бояться не стоит – надо просто и с уважением пройти мимо. Дорога петляла среди замшелых валунов, то выскакивая на почти ровную поверхность, то норовя свернуть в болото, и приходилось вылезать из чавкающей грязи по мокрой траве и пружинистому ягелю. Кони медленно переставляли ноги, не будь глупыми, боялись их повредить, поэтому дорога наверх заняла больше времени, чем надеялись путники.

Мирген уже и сам клевал носом, изредка видел лошадиную гриву слишком близко перед собой. Он плохо запоминал эти места: на ярмарку путь стал настолько привычным, что конь ехал сам по себе, а с ярмарки возвращались всегда затемно. Но, судя по тому, что на древесине кое-где виднелись зарубки топоров, все чаще встречались поломанные кусты и примятые малинники, – до поселка оставалось не так далеко. Тайга сгущалась, и пролесков становилось все меньше, темный лес тянулся по склонам, будто намеревался проглотить их.

На душе у Миргена стало намного спокойнее. Он понял, что ничего не изменится, если он будет на всех злиться и тем более срывать свой гнев на девушках: было неудобно перед сестрой и новой знакомой, которая по рассказам Айраты знала его хорошим, а увидела и поняла, что он обыкновенный слабак, раз не может держать свой гнев и обиду в узде, как лошадей. Айрата и вовсе ехала позади всех, даже не пытаясь поторопиться: нарочно отстала, и изредка до охотника доносились ее печальные вздохи. Радовало только, что Аюр сдержал обещание, и то ли рука на самом деле не очень беспокоила его, то ли он так стойко терпел – после недолгой передышки в седле он держался превосходно, как раньше, и даже догнал товарища.

– Скоро будем на месте, – заметил Мирген.

– Айрата весь вечер у ручья проплакала, – задумчиво сказал Аюр. – А ты к ней даже не подошел.

– Она прогнала меня. Да мне и самому тошно, – охотник поморщился.

– Поверь, ей сейчас не лучше, чем тебе. Кто слабее, ты или она? Кто старше, в конце концов?

– Ты, – Мирген насмешливо толкнул друга в плечо, и тот, усмехнувшись, покачал головой.

Однако долго краснеть не пришлось, и неудобный, неловкий разговор оборвался сам собой: из-за густой зелени выплыли первые двускатные крыши, за ними – еще и еще, и вот, наконец, вдали показался хорошо знакомый деревянный мост. К большой радости охотника, второпях брошенный возок остался на том же месте. Остатки товара, вне всяких сомнений, растащили бедняки и дети, но телегу и шатер не тронули, даже не сняли шпильку и не стали заглядывать внутрь. Особенно ценных вещей он не брал и теперь с горечью подумал, что вещи, принадлежавшие отцу или сделанные им, теперь навсегда потеряны вместе со сгоревшей юртой. Но прошлое не возьмешь с собой, однажды оно оторвется и останется там, где ему и следует быть, – в воспоминаниях.

Они приехали в Аршат поздно, ближе к полуночи, и идти снова в гости к мастеру Баджалу Мирген не хотел, не желая лишний раз беспокоить старика и полагая, что маленьких внуков, набегавшихся за день, не так-то просто угомонить и уложить в постели. Тем более, что шатер стоял себе, никем не тронутый и даже по-прежнему натянутый, поэтому хозяин отцепил шпильку с полога и пригласил остальных располагаться внутри.

Походный шатер был небольшим, на четверых места хватало с трудом, и удавалось только лечь, плотно прижавшись друг к другу, или уместиться тесным кружком. Позволив девушкам внутри привести себя в порядок, Мирген и Аюр остались снаружи.

На открытой поляне от реки тянуло свежей и влажной прохладой, а на высоком черном небе блеском драгоценных камней высыпали звезды. Заложив руки за спину и запрокинув голову, Мирген смотрел вверх и видел, как они вспыхивают и гаснут, словно подмигивая ему. А снег на каменных плечах безмолвных вершин переливался в лунном серебре. Где же ты, Саин-охотник? Где этот Небесный престол, который стал тебе дороже сына и дочери? Как туда дойти и возможно ли?

Аюр подошел неслышно и встал рядом. От него пахло рекой и хвоей – и когда только успел окунуться? Вот чистюля.

– Ты скучаешь по нему? – спросил он тихо, многозначительно приподняв одну бровь в сторону гор и звезд.

– Не знаю, – признался Мирген спустя несколько долгих мгновений молчания. – Иногда мне кажется, что да. А вообще я просто хочу понять. Что в жизни дороже семьи? Почему он нас бросил?

– Не думаю, что он сделал это нарочно, – мягко проговорил Аюр и коснулся его напряженного локтя. – Расслабься. Смотри, как кулаки сжал. И не злись, это вредно для здоровья.

Мирген с досадой отмахнулся и снова уставился в звездное небо, усыпанное сияющими драгоценностями. Он ценил знания и уважал доброту своего лучшего друга, не хотел отталкивать его – в конце концов, Аюр оказался единственным человеком из всего рода, который не только не отвернулся от него, но и добровольно разделил горькую участь изгнания. Охотнику не терпелось расспросить его, почему он не побоялся, почему бросил стан, хотя его-то уж точно никто не прогонял. Да, обходили стороной, не водя близкой дружбы, но ведь и уважали по-своему. А он всему роду предпочел одного человека, который и в кровном родстве с ним не был.

Иногда дружба оказывается сильнее родной крови, связывает двоих, троих, четверых невидимым, но неразрывным узлом. И чем дольше они вместе, чем сильнее треплют этот узел ветра и бури, тем крепче он становится, и тогда уже не развязать его ни временем, ни случаем – только разрубить, оставив в его глубине значительный обрывок сердца.

Из шатра вдруг донеслись шорох и хихиканье. После того, как они целый день почти не разговаривали, Миргену неожиданно было услышать смех сестры, которая, по словам лекаря, целый день проплакала и прогоняла всех, кто пытался ее утешить. Вот и здесь рыжая его опередила, своим умением располагать к себе: заставила сестру смеяться… О том, что еще раньше его опередил лучший друг, он старался не думать. Было стыдно. А ведь ни кольцо, ни бусины он так и не отдал…