Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Еще недолгое время они пили остывшее молоко и ели подсохшие рисовые лепешки, не глядя друг на друга. В гнетущей тишине было слышно, как бьется в окно еловая ветка и ухает в глубине леса ночная птица. Тревога, что сопровождала Миргена по дороге к дому, никак не отступала; от странного, давящего чувства в груди он то и дело прикасался к сердцу, когда оно пропускало удары. Нарастающее волнение, словно перед необъяснимой опасностью, вскоре совсем утомило его, и он решился избавиться хотя бы от его части.

– Я тоже отца потерял, – признался он, надеясь, что от признания собственной боли станет немного легче эту боль пережить и отпустить. – Он был охотником за камнями. Хорошие камни ему доставались, чистые, вот только ради них он забирался все дальше в тайгу и горы. И однажды, шесть лет назад, не вернулся…

Тот день Мирген запомнил очень хорошо. Ему только-только минул второй десяток, сестре – десять весен и еще четыре. Почти на все лето, когда открывался сезон охоты, отец уходил в горы, и дети оставались одни, но они уже привыкли, что он вернется с первыми холодами, да и старший брат был уже не маленький: мог и сам позаботиться о сестре. Но промелькнуло лето, они на целую зиму вперед насушили и накоптили мяса и рыбы, набрали новых шкур и меха на утепление юрты, за всеми заботами Мирген даже не заметил, как Айрата успела влюбиться в этого наглеца Джаргала – а ни с первыми, ни со вторыми, ни с большими холодами охотник Саин, их отец, так и не вернулся, причем остальные охотники за камнями, кто уходил вместе с ним, тоже исчезли. Их было трое, отец был старшим среди них и самым сильным, опытным, но и ему, видно, оказалось не под силу то, с чем им пришлось столкнуться. Никто не знал, что на самом деле произошло, но кто-то пустил низкие, лживые слухи о том, что Саин увел своих товарищей от войны с гийнханцами и сбежал сам – теперь, конечно, Мирген знал, чьих злых слов это дело. Так или иначе, друзья всячески поддерживали его и сестру, ну а те, кто любил сплетни и верил всякой собаке, с удовольствием подхватили и долго еще перемывали кости пропавшим без вести. Спустя год все сочли их погибшими, кроме самих детей – даже Мунхэ, лучший друг Саина, и его сын Аюр, лучший друг Миргена, качали головами и старались об этом не говорить. А потом снова ударила смертельная засуха, пустыню и степь одолели песчаные и пыльные бури, и об исчезнувших охотниках все забыли, лишь изредка вспоминая отца в присутствии сына.

С тех пор минуло шесть лет.

Договорив, молодой охотник устало подпер кулаком тронутую небрежной щетиной щеку и залпом допил холодное молоко. Старик Баджал слушал внимательно, лишь изредка кивая или хмурясь.

– Да, сынок… И тебе нелегко пришлось, – вздохнул он, когда гость умолк. – Но ты знаешь… Если ты потерял вещь – не горюй о ней, учись обходиться без нее. Это подарит тебе ловкость и новые умения. Если ты потерял человека – ищи, если не можешь найти – отпусти. Те, кого мы любим, обязательно к нам вернутся. Может, и не всегда так, как нам того хочется. О них будут напоминать закаты и рассветы, пение птиц, холод реки, запах трав, лепешек и риса. Ты видишь его каждый день. Юрта, которую он шил собственными руками. Чай с солью и бараниной – он пил так, теперь и ты пьешь. Ты – плоть от его плоти, дух от его духа, у тебя его кровь, его повадки. Где бы ни были наши дети, часть нашей души навсегда останется с ними. Даже если ради этого придется ее оторвать…

Мирген вдруг почувствовал, как что-то обожгло в уголках глаз, большой колючий ком подкатил к горлу, в носу словно защекотало травинкой. Сглотнув, он запрокинул голову и долго смотрел в расплывающийся бревенчатый потолок. И лишь когда бревна стали четкими, а в уголках глаз вновь стало сухо, он перевел взгляд на хозяина дома.

– Это правда. Но я не верю, что отец погиб. Не мог он умереть просто так. Он сильный был, опытный.

– Природа всегда была и будет сильнее нас, – задумчиво ответил Баджал. – Она нами распоряжается. Может быть, его сил не хватило, чтобы выстоять против силы другой… Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Выйдя из дома вслед за мастером, Мирген только сильнее заволновался и разозлился на себя за эту глупую слабость. Дурное предчувствие ни на миг не отпускало его, и руки холодели, и в груди осталось странное чувство пустоты. Когда они заговорили про дом, про сестру, оно сделалось еще больше.

Все ли в порядке там, дома? Но что могло случиться всего за один день?..

…Ночная тайга сияла тысячей звезд. Густая, влажная жара сменилась сырым и пронизывающим холодом, и хотя дышать стало намного свободнее, от реки тянуло ветром, и быстро коченели пальцы. Мягкий мох под ногами серебрился от росы, принимающей в себя холодный блеск лунного света. Ненадолго расступившись, лес сомкнулся у путников за спиной, и тишина ожила: где-то хрустнет сухая ветка, где-то забьется, зажурчит по камням вечно бодрствующий ручей, где-то крикнет спросонья ночная птица. Мастер Баджал шел быстро, ориентируясь по каким-то одному ему известным знакам, раздвигал колючие ветки, и молодой охотник едва успевал за его широким шагом. Узкая, едва различимая тропа сначала вилась вверх, потом резко забрала вниз, и приходилось идти осторожно, чтобы не покатиться в овраг. Вскоре послышался отдаленный шелест, который уже через несколько десятков шагов превратился в бурлящий грохот, и среди черных стволов заблестела серебряная в лунном свете горная река. Вода была настолько чистой, что брызги светились в темноте сияющей белизной. А немногим выше по течению, на небольшой пирамиде из поросших мхом камней, возвышалась молельная ступа [4].

Изящный белоснежный корпус с золотым навершием и яркими лентами-чалама красных, синих и желтых оттенков, казалось, тоже светится в темноте, как и грохочущая вниз по камням река. По ободку, опоясывающему корпус, тянулись мантры на древнем языке, выгравированные изящными иероглифами. Мастер Баджал остановился в нескольких шагах и низко поклонился, сложив руки ладонь к ладони, и Мирген повторил за ним, в благоговейном трепете наблюдая небольшое, но мощное каменное изваяние с такими легкими, изящными лентами, едва заметно колышущимися на ветру. Прямо здесь, сразу за ступой, каменистый склон круто забирал вверх, река грохотала водопадом, срываясь с обрыва и пеной разбиваясь о камни в нижнем русле, и в искажении воды и яркого лунного света казалось, что прямо здесь начинаются горы, вырастают неприступной громадой, будто защищая от бурь и ветров изящную белоснежную ступу.

Подойдя ближе, Баджал вынул из сумки на поясе еще пару таких же лент, одну завязал сам на ветке ближайшего дерева, другую подал своему юному другу.

– Подумай о тех, за кого ты молишься Небу, и оставь эту молитву здесь. Яркое золото в небесах хорошо видно, молитва быстро долетит до Небесного престола.

Мирген привязал ленту на сосновую ветку, подумав в первую очередь о сестре. Только бы с ней все было хорошо, только бы от нее не отвернулись боги, она – единственная радость в их тяжелой жизни. Потом в голову пришла мысль об отце: Мирген пожелал найти его, в то же время подумав – если он жив, пусть небеса не отвернутся от него. Если мертв – пусть примут его душу, как полагается. А третьей мыслью, совсем неожиданной и непрошеной, была безымянная рыжая девушка.

Ветер скользнул сквозь пальцы и качнул длинные алые концы молельной ленты. А зародившаяся и задремавшая было в груди тревога вдруг всколыхнулась с новой силой, да такой, что охотник невольно схватился за сердце и охнул.

– Что? – тревожно обернулся мастер Баджал. Мирген поспешно выпрямился и выдохнул:

– Ничего… река близко, ветер холодный. А почему эта ступа так далеко в лесу, дедушка? Людям молиться бы в поселке.

– Поначалу здесь не молились, – он задумчиво покачал головой и толкнул один из субурганов, расписанных резными древними иероглифами. – Это была могила. Когда не было еще Аршата, а река Улай-Су была горным ручьем, здесь жило племя мирных и добрый людей. Они пасли коров и яков, делали сухой сыр и шили крепкие горные сапоги. Горы были к ним благосклонны. Тогда была плодородна земля на склонах, круглый год над ними светило солнце. Один благородный муж, командир местного войска, полюбил простую девушку. Она будто сошла с Небес, такой была безмятежной, красивой и мудрой. Но не только воин вспыхнул к ней чувствами, но и правитель, имени его я уже не вспомню, однажды пожелал большего. Он приказал силой привести к нему прекрасную деву и взял ее без согласия. На рассвете она бросилась со скалы, не желая принадлежать негодяю. В отчаянии командир вместе со всем войском поднял бунт против правителя, дворец сравняли с землей, но отважного генерала и трех его приближенных схватили и жестоко казнили. Увидев такой кошмар, в который превратилась жизнь доброго и мирного племени из-за одной, самой естественной и в то же время самой низкой человеческой жажды, небесные хранители не позволили влюбленным навсегда потерять друг друга. Генерал и Дева теперь живут вечно и вечно тянутся друг к другу, но никак не могут обнять, ведь тела у них теперь каменные, хотя там, глубоко, среди скал и ручьев, бьется настоящее, живое сердце.

– А трое близких людей генерала…

– Ашха-Тах, что на древнем языке означает «гора, освещенная солнцем». Анку-Лай, что значит «чистый, как снег». И Менгу-Тау, что означает «тот, кто видел мир цветным». Чтобы получить у гор самое ценное, ты должен не менее ценное оставить для них. Стать не просителем, а дающим. И тогда они сами дадут тебе все.

Мирген стоял молча, не в силах поверить в услышанное. От женщин из своего рода он знал много разных сказок о том, как на земле появились горы, но в эту особенно хотелось поверить. Прекрасная, но печальная легенда, однако, не дала ответа, где искать отца и что для этого надо сделать. Мирген так и спросил своего спутника, но тот лишь качнул головой.

– Чем чаще ты будешь задаваться одним и тем же вопросом, тем скорее слова потеряют для тебя смысл. Каждый из нас что-то ищет, но чаще всего находит случайно, так ведь?

Охотник устало прикрыл глаза. Все вокруг только и делали, что говорили загадками, и он надеялся узнать что-нибудь об отце на ярмарке – каждый раз приезжал не только ради выручки, но и ради ответов, но никто не мог рассказать ничего путного. Раздосадованно отмахнувшись от свисающей прямо перед лицом колючей еловой лапы, он зашагал было в сторону селения, но неожиданно сердце ухнуло вниз, и изнутри обожгла зияющая на его месте пустота. Мирген повалился плечом на ближайшую сосну и схватился за грудь, согнувшись пополам. Пальцы вдруг нащупали горячий металл, и, торопливо развязав пояс, он достал из-за полы дэгэла кольцо и золотые бусины, что купил накануне у пхади-ювелира. И кольцо, и бубенчики больно жгли руку.

– Сынок, ты здоров? – Баджал встревоженно прикоснулся к его плечу. Отдышавшись, Мирген выпрямился и сжал украшения в кулаке.

– Мне нужно домой, – тихо и хрипло проговорил он. – Сейчас.

– Дождись утра, – возразил старик. – Сам знаешь, одному ночью по тайге ехать…

– Они в опасности. Я не могу объяснить, но я это чувствую, – Мирген поднял глаза, и Баджал отпустил его, увидев что-то в его лице. – Прости, дедушка. На этот раз я тебя не послушаю.

Коротко поклонившись своему старшему другу на прощание и бросив напоследок взгляд в сторону священной ступы, белеющей у подножия гор, охотник сунул накалившиеся бусины обратно за полу одежды и стремглав бросился обратно в Аршат. Смутно помня, где остановили свои возки Алтан с семьей, он перебежал мост, миновал десяток домов и ворвался в большую юрту:

– Алтан! Батор-ахатай [5]! Вставайте, вставайте, скорее!

* * *

[1] Лама – духовное звание учителя в буддизме, который распространяет учение и философию. Обычно представители монашества. В данном контексте – духовный лидер государства.

[2] Энитхэг – приблизительный аналог Индии (пер.с монгольского). Вымышленный топоним.

[3] Гийнханцы – вымышленные жители горной страны Энитхэг. По этническим признакам близки к индийцам.

[4] Ступа – религиозная постройка, символизирующая стремление к просветлению. Раньше это был могильный холм, сейчас используется как объект поклонения.

[5] Ахатай – вежливое обращение к старшим (тетушка, дядюшка).

Глава 5

Семь бед без ответа

Сонный и встрепанный, Алтан вскочил, ругнулся, схватил Миргена за плечи:

– Что тебе? Чего орешь?

– Надо вернуться в стан. Сейчас, скорее!

Наверное, Мирген в распахнутом дэгэле и с растрепанными волосами выглядел слишком безумно, чтобы к нему прислушались.

– Тебе дурной сон приснился? – из-за полога вышел, зевая, отец Алтана, Батор, хмурый, как грозовая туча.

– Если бы сон. Батор-ахатай, хоть ты меня послушай, – молодой охотник взглянул на него умоляюще. – В нашем стане беда. Надо спешить!

– Кто тебе сказал? – проворчал Батор. – Мы уезжали, горизонт был чист.

– Они говорят, – выудив из-под полы тряпичный сверток с золотыми бубенцами и колечком, Мирген протянул их дядьке Батору, и тот, едва взглянув и прикоснувшись к ним всей своей грубой, загорелой ладонью, только сильнее нахмурился и отвел его руку.

– Раз камни говорят, значит, надо верить, – негромко, но твердо проговорил он. – Седлай коней, Алтан, я пойду поднимать остальных.

Глубокой ночью идти по тайге приходилось осторожно. Ветви висели низко-низко, цепляя людей по лицу, а лошадей – за гриву. Под ноги то и дело попадались камни и с гулким стуком летели вниз, прыгая по узкой извилистой тропе. Пробираясь через булом и колючие заросли, все на чем свет стоит ругали Миргена, но тот покорно молчал, глотая все проклятия, и про себя думал: только бы успеть, только бы не случилось чего без них!

После долгого и трудного спуска, проехав еще немного по расступающемуся лесу, наконец выехали в степь. Луна смотрела в спину, освещая всадников, и рядом с лошадьми тянулись длинные черные тени. Мирген мысленно умолял своего вороного мчаться еще быстрее, но конь не мог: бока тяжело вздымались, разгоряченные, и путники иногда вынуждены были ехать медленнее, чтобы совсем не загнать лошадей. Но вскоре по обе стороны замелькали знакомые холмы, в широкую долину выбежала река Улай-Су, и молодые парни, что ехали впереди всех, привстали в стременах и пристально вглядывались в слабо тлеющий на горизонте голубоватый рассвет.

Словно появившись из ниоткуда, по степи навстречу им, то и дело подгоняя коня, мчался еще один всадник. Ветер трепал его короткие черные волосы, раскрывал полы наброшенного поверх дэгэла длинного жилета, и они крыльями развевались у него за спиной. Спустя недолгое время он поравнялся с первыми; Алтан и его отец приостановились, и всадник тоже придержал коня.

– Беда! На нас напали… Стан горит, – с трудом выговорил Аюр, едва дыша от бешеной скачки, и выпустил поводья из судорожно сжатых рук. – Мирген! Айрата… она…

– Что⁈ – вскрикнул парень, чувствуя, как кровь хлынула к лицу.

– Она… в юрту горящую бросилась… я не успел удержать, – тихо выдохнул он. – Они весь стан разворотили… и подожгли.

– Что с тобой? – всадника уже окружили остальные, принялись рассматривать его со всех сторон, но Аюр смотрел только на своего друга, бледный, уставший, пытался сказать что-то еще, но губы не слушались, на висках крупными каплями выступила испарина, он дышал тяжело и хрипло, будто все это расстояние пробежал пешком. А потом обессиленно покачнулся и схватился за луку седла – только тогда Мирген заметил кровь на его одежде и оборванный рукав опаленного, перепачканного пеплом дэгэла.

– Аюр! Ты ранен?

– Пустяки, – прошептал он и рухнул из седла без памяти.

Мирген чудом успел подставить руку, чтобы он не расшибся под копытами, и почувствовал, как холодеют ладони и бешено колотится перепуганное сердце. Спешившись, он подхватил товарища под мышки, осторожно опустил на землю, силясь в темноте разглядеть хоть что-нибудь, кроме кровавых пятен, разрезал приставшую к телу одежду и наконец заметил обломок стрелы, вошедший глубоко в плечо. Видно, стрела догнала его уже в пути: лекарь сам пытался ее выдернуть, но только сломал. По руке и спине струились тонкие ручейки крови. Мирген обхватил острый обломок тремя пальцами.

– Алтан, помоги!

Парень тоже спрыгнул из седла, крепко прижал Аюра к земле. Мирген с силой дернул стрелу; тот застонал, выгнулся от резкой боли, кровь хлынула на траву, но рану тут же крепко зажали перевязкой, затянули потуже, и Алтан щедро полил друга водой из своего меха. Аюр, бледный, как предутренний свет, медленно открыл глаза, стиснул зубы, сдерживая стон, и Мирген успокаивающе положил руку на его здоровое плечо, хотя и у самого сердце было не на месте.

– Спасибо тебе, – тихо проговорил он и обернулся к остальным. – Поезжайте вперед. Мы вас догоним. Помогите нашим, кто еще там…

Батор-ахатай первым пришпорил коня, не ответив ни слова, и сразу же отряд бывших торговцев, а теперь – грозных степных воинов помчался вперед. Мирген склонился к Аюру:

– Если я поеду с тобой, ты в седле удержишься?

– Куда я денусь, – слабо улыбнулся он. – Только не нужно… Это я к вам спешил… а обратно… могу и медленнее. Все равно я вам… в бою не помощник, – с трудом договорив, он кое-как отдышался и прикрыл глаза.

– Его нельзя оставлять одного. Он не доедет, свалится, – покачал головой охотник, и Алтан, помолчав немного, неожиданно сказал:

– Поезжай вперед, Мирген. Твоя сестра… тебе нужнее. Я его провожу.

– Спасибо, – с благодарностью сложив ладони у груди, Мирген ловко вскочил в седло и еще раз обернулся напоследок: – Держитесь…

Больше он перед собой ничего не видел, пустив вороного так быстро, как только мог. Вдалеке, где горизонт светлел, переливаясь от нежного сизого до глубокого черного, уже виднелся поднимающийся от стана дым и чувствовался в сухом степном воздухе запах гари и пепла – а быть может, это так казалось встревоженному охотнику, потому что он уже знал о пожаре.

Зрелище, которое развернулось перед его взглядом, едва он миновал разлив реки, навсегда осталось в памяти юноши. Никогда еще дом не был так близко и в то же время так далеко, никогда еще он не приходил на свою землю с таким тяжелым сердцем. Тревожное предчувствие его не обмануло: здесь был враг. Сразу же вспомнился конный отряд, что скакал от гор к северу: быть может, это были они, а он тогда, стоя на каменном уступе, спокойно наблюдал, как мчатся по открытой степи, стелются вдоль горизонта фигуры всадников.

От юрт остались лишь обгоревшие черные остовы. На все лады мычал и блеял испуганный огнем скот, кричали и плакали маленькие дети, а вокруг пепелища, которое некогда было большим станом четырех семей, собралась толпа. Подъехав ближе, Мирген увидел, что они окружили Батора с семьей, а те только разводили руками, оглядываясь в ту сторону, откуда он должен был появиться. В последний раз пришпорив коня, он подъехал к стану и на ходу спрыгнул из седла, тут же поморщившись от едкого и горького запаха дыма.

Плотное кольцо шумящих и ругающихся расступилось и сразу же сомкнулось обратно, выталкивая его в самый центр круга. Мирген растерянно огляделся, повсюду встречая напряженные, злые лица, глядящие на него не просто неодобрительно, как обычно, а с настоящей ненавистью в глубине темных глаз. А рядом, на выжженной огнем земле, сидели Айрата и рыжая девушка в обгоревших, оборванных платьях. Обе глухо и надсадно кашляли, прижавшись друг к другу, и лицо сестра старательно скрывала за обгоревшими волосами. Мирген подхватил ее с земли, прижал к себе и, как она ни пыталась отвернуться, наконец не выдержала и расплакалась, уткнувшись ему в грудь. Приподняв ее голову, Мирген с ужасом увидел, что половину ее прекрасного, некогда правильного и чистенького лица, обезобразил багровый ожог с неровными краями. Левый глаз опух и не открывался, с нежных алых губ лохмотьями слезла кожа, обнажив их до крови. Вырвавшись из рук брата, девушка упала ничком на траву и разрыдалась громче. Рыжая незнакомка молча опустила руку и принялась гладить ее по спине, едва касаясь обожженными пальцами.

А ледяное молчание толпы родичей и знакомых из соседних станов было страшнее крика.

– Что здесь случилось? – наконец спросил Мирген, но от волнения голос сорвался, и он вынужден был откашляться.

– Что случилось? – выступил вперед дядька Сухбат, сощурив в щелки и без того узкие глаза. – Это мы у тебя хотим спросить, что случилось! Почему ты тайком прячешь в своей юрте ведьму, за которой охотятся проклятые горцы!

«Проклятыми горцами» называли гийнханцев, выходцев страны Энитхэг. Они тоже жили в горах, только по другую сторону самых высоких перевалов.

– Это из-за нее они сюда заявились! – крикнул дядька Сухбат, обернувшись к родичам и другим селянам. – Это из-за нее они сожгли тут все подряд!

Кто-то швырнул в сторону девушки ком земли, и все тут же принялись бросать землю и камни. Мирген решительно шагнул вперед и развел руки, закрывая ее собой:

– Хватит!

Брошенный кем-то камень больно ударил его в кисть, но он не отступил. Еще немного, и гнев нескольких особенно разъяренных поселян пламенем перекинется на остальных, и тогда их будет не остановить, они просто убьют ее… и всех, кто попадется под руку вместе с ней. Человеческий гнев похож на волну в море: достанет лишь нескольких подземных толчков, чтобы она встала на дыбы, разъярилась и бросилась на прибрежные города и села, уничтожая все на своем пути.

– Отойди, Мирген-охотник. Ты ошибся, но не такого наказания заслужил, – Сухбат презрительно дернул уголком губ. – Убейте ведьму!

– Убить ведьму! – подхватили голоса из толпы, и Мирген краем глаза увидел, как доселе молчавшая девушка поднялась и встала рядом с ним, гордо вскинув голову. Ветер растрепал ее рыжие кудри, и она поспешила поднять на затылке сбившийся белый платок. Комья грязи и камни вновь полетели в них обоих, но, теплыми и тонкими пальцами взяв руку Миргена, девушка вытянула вторую руку вперед, и камни остановились в воздухе, словно наткнулись на невидимую стену, а потом осыпались вниз. По рядам собравшихся прокатился тревожный шепот, в котором снова угадывалось слово «ведьма» и другие нелестные слова.

– Да, ведьма, – тихо произнесла незнакомка, все так же крепко сжимая руку своего неожиданного защитника. Развернув ладонь, она провела ею над землей, и земля, вздыбившись, потрескалась, отделяя Миргена и обеих девушек от разъяренной толпы. Глубокая трещина пролегла между ними, и там, внутри, зияла черная пропасть неведомой глубины. – Но моя защита сильнее вашего гнева. Лучше выслушайте нас.

– Да кто ты такая! – растолкав в разные стороны любопытных в первых рядах, через трещину бесстрашно шагнул высокий, грузный человек с широкими плечами и металлическими щитками на груди и спине. Мгновение-другое пристально поглядев в смелые глаза девушки, не такие узкие, как у степняков, он размахнулся и ударил ее по лицу наотмашь, но тут же схватился за руку и скривился от боли.

– Ты бьешь не меня, а скалу, – спокойно сказала девушка. – Не трать силы, сотник Очир. Я не чувствую боли.

С силой вырвав ее руку из руки Миргена, сотник схватил ее за волосы, сорвав с головы платок, и толкнул вперед, но люди отступили. Им оказалось достаточно увиденного, как камни отлетают от нее, как под ее рукой трескается земля, и как чужие удары проходят сквозь нее, как легкое дуновение ветра. Никто больше не хотел иметь дела с ней.

Тогда сотник обернулся к Миргену, который присел рядом с тихо всхлипывающей сестрой, и, выхватив из ножен изогнутый нож, приставил его к груди охотника.

– Пошел вон, – прошипел Очир. – Забирай свою сопливую девчонку и убирайся. Это из-за тебя сгорели наши дома и запасы.

Остро отточенное лезвие без лишних намеков надавило сильнее, и Мирген, отстранив его рукой, поднялся сам и помог встать сестре. Ничего не говоря, обернулся в сторону Алтана и Батора, но те смутились, старательно отвели взгляд, словно не замечая бывших друзей. Пойти против воли сотника, что водил дружбу с самим ханом Мандухаем, не решался никто, и охотника с сестрой теперь прожигали не менее ненавидящие взгляды, чем рыжую чужачку. Крепко взяв за руку сестру, Мирген пошел прочь, не оглядываясь. Только один раз молча взглянул на незнакомку, и она без единого слова поняла, что он имел в виду.

Она тихо пошла за ним, ни на кого не глядя, но и не опускала головы, словно еще один огонь горел в степи. И в этой статной, горделивой походке, изумительно прямой осанке и открытой, несломленной гордости люди видели что-то чужое, нездешние. Женщины бы плакали и валялись в ногах у сотника, прося пощадить ее саму и мужа, сына, брата. Мужчины бы ругались и хватались за меч, отстаивая свою честь. А эти преспокойно ушли, словно позволили жестокому сотнику победить, но в этом снисходительном позволении, что скрывалось за их молчанием и покорностью, крылась куда большая сила, чем могло показаться поначалу.

Забрав у коновязи вторую лошадь, что бесновалась на привязи, обезумев от страха близкого огня догорающей юрты, Мирген отдал поводья Айрате, которая уже не плакала и лишь тихо, сдавленно всхлипывала, прижимая к лицу холодную ладонь и прячась за волосами, вернее, тем, что осталось от ее прекрасных черных кос. Мирген подсадил рыжую девушку перед собой в седло и в два приема вскарабкался сам. Их провожал сизый дым, кружащийся в воздухе пепел и ледяное молчание тех, кого они считали семьей.

Лошади шли шагом. Степь светлела, рассвет занимался на горизонте, медленно разливаясь по бескрайнему небу розовато-голубым. Вдали от поселения запах дыма и пожара постепенно рассеялся, сменившись таким знакомым, сладковато терпким ароматом степи перед рассветом: пахло травами, мокрыми от росы, влажной после ночной прохлады землей. Тяжело было возвращаться на выжженное пепелище на месте родного края, но еще тяжелее оказалось покидать свой маленький опустевший мир. Обе девушки ехали в молчании, да охотнику и самому было не по себе: выходит, что его изгнали из рода, и никто не посмел заступиться. Братья-уэлы молчали, как будто так и надо, а дядьки, братья отца, первыми бросили камень. И даже если рыжая – в самом деле ведьма, разве им впервой сталкиваться с тонким миром? Не творят ли настоящее колдовство шаманы, разговаривая с духами, исцеляя больных, пробуждая и убаюкивая природу? Но людям легче поверить тому, что с ними издревле рядом, а вот ко всему незнакомому народ относится с недоверием. И если можно кого-нибудь обвинить в собственных бедах, они непременно сделают это, вонзив самые жестокие слова в тех, кого некому защитить.

Словно чувствуя, что он думает о ней, ведьма сидела прямо и шевелясь, будто проглотила меч. Ветер слегка шевелил ее огненные пряди, и до Миргена долетал легкий, едва уловимый запах пепла, полыни и сладкой земляники. Она сидела в седле боком, не умея подбирать юбки так, как привычная к седлу Айрата, и Мирген, делая вид, что вглядывается в затянутую туманом дорогу, изредка поглядывал на нее, изучая простой и изящный, будто из кости выпиленный профиль: необыкновенно светлая, обожженная огнем и солнцем веснушчатая кожа, выдающийся нос с горбинкой, длинные, густые ресницы, обрамляющие темные глаза. Она была совсем на них не похожа… Откуда же она пришла и почему принесла с собой такую беду?

Неожиданно за спиной раздался гулкий топот копыт, и Мирген придержал коня. «Ну что там еще,» – пробормотал он себе под нос, но, обернувшись, невольно улыбнулся. Со стороны бывшего стана за ними ехал всадник – лошадь бежала легкой трусцой, разбрызгивая воду из ручья.

– Мирген! – крикнули из сизого тумана, что стелился вдоль реки. – Погоди!

Узнав голос Аюра, охотник развернул коня и поспешил навстречу. Вот ведь неугомонный, вроде дали боги лекарю разум чистый и светлый, а он так безрассудно бросил стан и вскочил в седло, раненый, обессиленный. Поравнявшись на низком берегу реки, Мирген схватил поводья его пегой лошадки:

– Куда ж ты поехал, дурак ты…

– Ты что же, подумал, что я тебя брошу? – Аюр улыбнулся тонкими, бледными губами и решительно взял поводья сам. – Никто не посмеет плевать в лицо моим друзьям.

Мирген усмехнулся и только покачал головой. Он и сам не знал, куда им теперь ехать, что делать. Отстраивать ли заново маленький стан для себя? Но втроем им не выжить: рыжую ведьму, что не знала законы степей, он в расчет не брал. Единственным возможным решением было вернуться в Аршат: там еще остались те, кому он мог доверять.

Бусина 2

Над монастырем Ча Дзаронг [1] висел густой туман. Сизые облака, напитанные дождем, лежали так низко, что кедры и сосны исчезали в их зыбкой пелене. Монастырь окружали глубокие пропасти, из которых, словно дымящиеся свечи, поднимались изящные стройные скалы, когда-то отделенные от большой земли водой и ветром. Тусклый серый рассвет растворялся в тумане.

По двору, вымощенному гладкими черными и белыми камнями, слышался размеренный, единообразный тихий шорох, а потом показались и источники шума: в завязанных шнуровкой деревянных сандалиях, серых брюках и свободных рубашках цвета шафрана [2], ученики подметали двор, одинаково низко склонив головы и одновременно взмахивая метлами из подсушенных на солнце прутьев. Каждое утро они сметали принесенную ветром землю и сухую листву или выпавший за ночь снег, и ветер снова бросал на двор свои дары, и каждый день утром с рассветом повторялось одно и то же.

Они были так заняты своей ежедневной корой [3], что не заметили меня; их сандалии не стучали, будто ноги под ярко-желтой самгхати [4] не касались земли. Я поклонился им первым.

– Амитофо!

– Амитофо, учитель, – откликнулись все трое нестройно, но бодро, и ритуал продолжался. Порой, когда становилось тяжело и тревожно на душе и не хватало сил и покоя на то, чтобы замереть в единстве дыхания, созерцания и молитвы, я и сам брался за метлу. Я знал, что они надо мной втайне посмеивались, но мне и вправду нравилось подметать двор, мыть посуду и чистить снег: труд успокаивает любое волнение, заставляя сосредоточиться лишь на движениях, не думая, как правильно вымывать из миски клейкий рис или махать лопатой.

Когда три трудолюбивые фигурки скрылись за туманом, я поставил палочки благовоний всем богам и Небесному духу Тэнгэру, задержался напротив, опустившись на колени под тонкие струйки горячего дыма. Вблизи благовония источали густой и несколько душный сладковатый аромат, и я почувствовал, как после свежего горного воздуха в нем кружится голова.

Что-то должно случиться сегодня. Случиться – и изменить русло привычной нам реки времени. Дым слишком сильно качается из стороны в сторону, обволакивая свечи почти наполовину, и сквозь голубоватую пелену вырезанные из камня и искусно расписанные статуи смотрят вдаль, сквозь меня. Кто-то придет сегодня в монастырь. Кто-то, кого они примут, как равного себе. Часто я вижу их глаза, будто веду с ними разговор – взгляд прямо в душу, пристальный, изучающий, но сегодня они заинтересованы будущим больше, чем настоящим. На то они и боги.