Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

О гордости и гордыне

Панг впервые подошел сам на следующий день. Мирген сидел во дворе, разложив перед собой бамбуковые дощечки, стянутые по углам бечевками, макал в блюдце жесткую кисть и старательно выводил иероглифы, тщательно вырисовывая каждую черточку. Парвати сидела рядом, с шитьем на коленях, но мысли ее были далеки от легкой струящейся ткани: она смотрела, как черный кончик кисти оставляет краску на дощечках, и то и дело поправляла: то посильнее нажми, то руку расслабь, то порядок черт не тот.

При виде отца семейства и хозяина дома Мирген смутился и спрятал кисть, но перед ним были разложены исписанные дощечки, и догадаться, чем он занимается, не составило труда. Панг подошел ближе, взглянул: первые дощечки выглядели так, будто на них приземлилось полчище комаров, остальные – с каждым новым столбиком символов все лучше и лучше.

– Молодец, – неожиданно похвалил Панг. Доброе слово было адресовано чужаку, но смутилась из-за него Парвати, покраснела, дернула своего ученика за рукав, чтобы не затирал рукой уже написанное. – Учи. Чем больше языков знаешь, тем меньше у тебя врагов.

– Если я выучу твой птичий язык, это войну не остановит, – недружелюбно буркнул Мирген.

– Только это, может, и не остановит, – согласился хозяин. – Но речь сближает людей. Ты прочтешь наши книги, услышишь наши сказки, поймешь нас. Язык – это самое сильное оружие. Если ты знаешь язык, то можешь понимать людей. Не только что они говорят, но и что думают, чувствуют. Это тонкая работа. Одно слово может начать войну. А может положить ей конец.

Мирген ничего не ответил и снова уткнулся в дощечки, прикусив кончик языка от напряжения. Ему было не по душе битый час рисовать одно и то же, но одно хозяин двора сказал наверняка: зная язык – понимаешь народ. Разговорную речь запоминать было проще: спустя некоторое время он уже неплохо понимал Панга и кое-как мог изъясняться сам. Зная язык, можешь договариваться, а не только махать кулаками и ножом. Впрочем, даже для этого у него оказались слабые руки: всегда уверенный в том, что раз может завалить медведя, рысь и голодную гиену, угнаться за зайцем и антилопой – сможет и драться, если понадобится, Мирген неожиданно обнаружил, что как раз драться он и не умеет. Отправляться в опасный путь, зная, что кругом война, зная, что рядом беззащитные девушки и те, кто владеет оружием еще хуже, чем он, и не умея мастерски орудовать ножом, мечом и даже обыкновенной палкой в драке, было категорически безрассудно.

Задумавшись и забыв о том, что дощечки имеют свойство заканчиваться, Мирген щедро мазнул краской по собственной руке, что придерживала край. Черный след остался на кисти, как странная метка, и, не подумав, он сразу же совершил следующую ошибку и вытер руку о штаны.

Парвати прыснула, прикрыв рот ладонью. Он в сердцах бросил кисть:

– Не смешно!

– Почему не смешно? – удивилась вредная девчонка. – Ты от злости покраснел весь и надулся, как рыба-луна. Снежная птица, и та добрее выглядит. Вот Небо тебя и наказало, ходи теперь грязный.

– Ну и ладно. Сама пиши свои закорючки, – обиделся Мирген и, поднявшись, ушел к большой бочке за углом, где всегда можно было наскоро отмыться. Тушь стиралась плохо, ладони сделались черными, потом фиолетовыми, потом немного посветлели, но вода и не думала очищаться. Наконец, перепачкав всю воду, Мирген спустил грязь по желобу и отправился за ведрами – набрать еще. Все-таки негоже оставлять всю работу хозяевам, раз уж они тут живут, едят их рис и спят под их крышей – надо хотя бы по хозяйству помогать. Айрата это усвоила с первого же дня: не боялась грязной посуды и белья, до краснеющих пальцев терла стирку, училась печь местные лепешки и круглые паровые булочки с мясом, при тусклом свете лучин и масляных свеч штопала и шила, помогала Парвати красить ткань. А ему было труднее. Труднее принять и усвоить то, что дом чужака-горца может, хотя бы даже на время, стать таким же домом и для него.

Когда Мирген вернулся с полными ведрами и опрокинул их в бочку, на заднем дворе его внимание привлекло негромкое монотонное жужжание и постукивание, словно большое и неуклюжее насекомое настойчиво билось об оконную раму. Он остановился и прислушался: мерный гул то нарастал, то затихал, и не походил ни на ветер, ни на лавину, ни на приближение конных отрядов. Что это?..

Лучше всего звук доносился из низкой постройки с плоской соломенной крышей, без окон и с холщовой занавеской вместо двери. Немного постояв и прислушавшись еще, Мирген решительно отодвинул занавеску и замер в удивлении, не в силах отвести взгляд от представшего перед ним необыкновенного зрелища.

После долгого южного ливня воздух стал тяжелым и влажным, как мокрая ткань, и в закрытом помещении дышалось с трудом. Солнце пробивалось сквозь плотную пелену облаков и ложилось на пол длинными и пыльными лучами сквозь бамбук. В золотистом воздухе кружились пылинки, пахло дымом и мокрой глиной. В углу притаился небольшой горн, рядом – каменные круги и широкие пластины, лотки с некрасивой, бесцветной, но очень хорошей посудой: миски, кувшины, пиалы, все нехитрое, но добротное, не похожее друг на друга, вылепленное словно бы с душой. Панг сидел у окна за гончарным кругом. Его руки, загорелые, слегка морщинистые, перепачканные серой глиной, ловко обхватывали бесформенный мокрый комок, и под едва заметными движениями пальцев, ласковыми и нежными, комок превращался в красивую миску с глубокими краями. Он не заметил вошедшего – или сделал вид, что не заметил, и не отвлекся от работы. Круг мерно жужжал и постукивал, сырая и теплая глина податливо меняла форму, и было в этом что-то завораживающее, почти волшебное.

Мирген яростно поскреб подбородок, от боли опомнился. Он ожидал увидеть воина, тренирующегося с мечом или ножом, а увидел мастера-ремесленника. И в действиях этого странно задумчивого, увлеченного человека не было привычных резкости, грубости, неуклюжести.

– Тебе чего? – спросил Панг, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, вплетаясь в гудение гончарного круга.

– Я хотел попросить тебя, – Мирген кашлянул, стараясь говорить, как обычно, ровно и уверенно, и не слишком показывать своего интереса. – Научишь меня драться?

Так странно и так глупо было идти с такой просьбой к чужаку. Ведь очевидно, для чего ему это умение – чтобы на войне защищать своих и убивать врагов, а они были по разные стороны гор. Однако Панг снял изделие со станка, дождался, пока круг остановится, и посмотрел на своего гостя снизу вверх. В глубине его темных глаз пряталась усмешка.

– Ты же и без меня умеешь.

– Я охотник. Зверей убивать, чтобы дичь была, мясо, шкуры – это одно, а с людьми война – совсем другое. Мы бы, может, и не попали в плен, если бы я дрался хорошо. И сестру бы мою не трогали, и Зурху тоже.

– Против зверя, значит, нож поднять легко, – усмехнулся Панг, – а против человека – не получается?

Юноша смущенно кивнул. Хозяин дома поднялся, отряхнул руки, смыл остатки глины и протер чистой мягкой тряпицей. Только сейчас Мирген обратил внимание, что у него руки мастера, а не воина: длинные сильные пальцы, мягкие, не тронутые мозолями ладони. А ведь до сегодняшнего дня Панг казался ему грубым, неотесанным простаком-солдатом, который слепо выполнял приказы и точно так же слепо мирился со всем происходящим.

– Так ведь и я не воин, – заметил он. – Сам учился, когда время пришло.

– Почему ты тогда пошел воевать?

– Все пошли, – пожал плечами Панг. – Король издал указ. Собрали всех мужчин, кто мог держать нож и ходить по горам. Я сражаться не хотел. У меня жена, дочка… зачем умирать? Зачем убивать других? У них тоже есть дети. Многие горцы так думают. Не все… но многие.

– Ты говорил, что командир тебя наказал и выгнал из отряда. А теперь вы с ним говорите, как старые друзья, – осторожно спросил Мирген. Вопрос мог обидеть хозяина, но тот лишь пожал плечами, раскладывая сушиться свежевылепленную посуду: горшки, плошки, миски разных цветов и размеров. И в этом простом действии, незамысловатой размеренности и была вся его жизнь – неожиданно охотник разглядел не просто горца без лица и имени, а человека. Отца, который любит свою взрослую дочь, хозяина дома, который делает посуду для своей семьи и на продажу, мастера, который любит свое дело больше, чем золотые тенге, славу и большие победы.

– Церинг Шераб – не мой командир, – заговорил наконец Панг, помолчав. – Моего командира звали Мигмар. Того отряда давно нет в ваших землях. Король посылал нас только найти вашу колдунью, потому что Мигмар хорошо ее знал с того времени, как она попала к нам впервые. Мы много о ней слышали, но пропускали мимо ушей. Я поначалу был даже рад, что она тогда сбежать сумела. Я приказ выполнял, не хотел подставлять под меч собственную голову, хотя и девку было жаль, себя было жалко больше. Не думал о ней. Думал о Васанте, о Парвати – если меня убьют, они останутся…

Мирген и сам не заметил, как присоединился ему помогать, и в лучах заходящего солнца в пыльно-розовых облаках над изумрудным морем они вместе раскладывали сушиться будущие глиняные пиалы, кувшины и миски, и когда мастер замолкал ненадолго, то слышался шорох их шагов по соломенному полу, тихое постукивание подсыхающей глины, далекие голоса соседей на улице. И впервые за долгое время было по-настоящему уютно и не хотелось подальше сбежать.

– А почему Церинг тогда тебя бил? – нахмурился Мирген. – Если ты подставился не перед ним?

– Потому что я поднял оружие против него. Это предательство, – спокойно отозвался Панг. С того дня, как они наткнулись на отряд гийнханцев, прошло несколько дней, и он уже не хромал, только изредка потирал ушибленные ребра, незаметно от жены морща лоб. – Но я тогда не думал. Вы меня приняли… как чужака. Это дорогого стоит. Я с ним уже потом поговорил, повинился. И поручился за вас.

– Повинился⁈ И тебе… это ведь унизительно, стыдно!

– Унизительно? – изумление мастера-гончара было самым искренним. – По мне, так лучше день постыдиться и десять лет пожить, чем быть убитым за день гордыни. Пусть мне будет стыдно, зато я домой приду, к семье. Да, снежные птицы… Но когда они еще душу обратно притащат? Васанта состарится, Парвати вырастет. А пока что я нужен им.

Мирген слушал молча и все больше дивился этому человеку. Панг успел показаться ему и врагом, и другом, и льстецом, и трусом, но теперь он видел мудрого человека, который немало пожил, но и на небеса не торопился, думая о своих родных. Среди молодых, мечтающих о славе, гордящихся своей поднятой головой, он выглядел странно, не боясь ни унижений, ни слабости, и, слушая его, Мирген даже подумал – быть может, это и есть настоящая, преданная любовь, способная стерпеть все, только чтобы подольше побыть рядом с теми, кто дорог, пожить и порадоваться вместе с ними? Ему не нужна была слава, он жил небогато, но и в золотых тенге не нуждался, а главным сокровищем вполне справедливо считал свою любимую жену и красавицу-дочь.

И Мирген вдруг осекся в собственных мыслях, одернул себя, будто руку кипятком облил – с какой это стати ему думать о чужачке и называть ее красавицей?

– Тебе трудно меня понять. Я знаю, – Панг неожиданно серьезно посмотрел на него, обернувшись к нему у выхода. – Ты привык, чтобы все просто. Но жизнь, сынок, штука сложная.

Мирген дернулся, будто его ударили.

– Как ты сказал?

– Сложно, говорю, жить на свете, – повторил мастер. – Выбирать приходится. Между тем, что правильно, и тем, что легко.

Миргена задело не это, но он промолчал. Вполне возможно, что мастер забылся и не хотел сделать ему больно. К тому, что люди иногда ошибаются, а не нарочно пытаются навредить, он уже постепенно привыкал.

Пока он расправлял холщовую занавеску и отмывал руки от приставших комьев серой глины, по горам разлился закат. Солнце село на ледник и растаяло, потекло вниз расплавленным золотом, и мокрая после дождя долина заблестела от этого золота, и море красиво потемнело, из ярко-синего сделавшись темно-изумрудным. Панг и не устал будто: уже устроился на корточках у стены и принялся точить нож о брусок. Жесткая и сильная рука ходила взад-вперед, и с каждым движением лезвие становилось острее, тоньше, опаснее. Было здесь нечто завораживающее: как камень снимает с металла невидимую глазу пыль, как нож начинает поблескивать в лучах, как рука, привыкшая к мягкой глине, с той же нежностью касается твердой стали.

Наконец он встал, протянул нож Миргену рукоятью вперед.

– Держи.

Нож оказался тяжелым, с широким лезвием и костяной рукоятью, удобно ложащейся в ладонь. Охотник взвесил его на руке, привыкая: его собственные ножи были намного меньше и легче, а этот, пришедший от юго-восточных племен, поначалу показался неудобным, но зато надежным.

– Хороший, – сказал он.

– Мой, – кивнул Панг. – Сам сделал. Из хорошей стали, что с юга привозят. Три года ношу, не подводил.

Второй нож, такой же, он достал из кожаных ножен в ящике. Ящик оказался полон разного рода ножей: и боевых, и охотничьих, и каких-то необычных, неизвестных Миргену: тонкие, изогнутые, даже с округлым лезвием…

– Смотри сюда. Вот так держать. Не как палку, а крепко, но и не намертво. Чувствуй рукоять, как будто она с твоей рукой срастается, и не сжимай сильно: она тебя сама послушает. Иначе быстро устанешь и уронишь. Второе, как стоять, – продолжал Панг. – Ноги расставь немного, колени мягче, не сжимайся так – никто тебя не бьет. Тебе надо быть как вода: как будто ты – течение, а не камень у ручья в глотке. И третье, как бить. Парвати учит тебя писать. Представь, что нож – это тоже кисть.

Он показал, как держать, как поворачивать кисть, чтобы лезвие смотрело то вверх, то вниз, то вперед. Мирген повторял, чувствуя, как непривычно, как деревянно движется рука. Он сделал неуклюжий выпад в сторону, но Панг шевельнул рукой, быстро, почти неуловимо, – и остро отточенное лезвие замерло в одном пальце от шеи охотника: тот даже отшатнуться не успел.

– Видишь? – Панг убрал нож. – Не сила тут нужна, а скорость и точность. Силы много не надо, лезвие острое, само войдет, куда ты ему велишь. Надо только в нужное место…

Мирген сглотнул. В горле пересохло.

– Понял, – выдавил он.

– Не понял, – прищурился Панг. – Сто раз, тысячу раз сделай, пока не въестся в память, пока тело само не ответит. Вот тогда – может, и понял.

Он показывал снова – и парень видел, что в каждом движении есть ритм, рисунок, танец. Нож в руках Панга не был оружием – он становился частью его руки, естественной, как палец или локоть.

– Откуда ты все умеешь? – спросил Мирген, останавливаясь передохнуть. Вечер выдался жаркий, пот лился градом, он скинул рубашку, но даже и не думал сдаваться. Хозяин дома, засидевшись за гончарным кругом, с удовольствием размял ноги, и он не ожидал от пожилого мастера столько прыти, даже задохнулся от быстрого бега, раскраснелся, щеки горели от прилившей крови.

– Жизнь научила, – просто сказал Панг, вытирая испарину со лба. Его жесткие черные волосы встопорщились коротким ежиком и закурчавились от влаги. – Когда каждый день можешь умереть, быстро учишься. Или умираешь… Тебя легко учить. Ты быстро понимаешь.

– В степи мы с детства с ножами, – пожал плечами Мирген. – Но там другое. Там мясо разделывать, там шкуры вычистить, там резать что-то. А это… это другое.

– Другое, – согласился мастер-воин. – Там ты работаешь с мертвым. А здесь – с живым. И это живое, оно тоже жить хочет и готово тебя убить. Вот тебе и разница…

Пока не стемнело, они гоняли друг друга по двору, и Мирген все чаще ловил себя на мысли, что у него все лучше получается уворачиваться от ударов, уходить, утекать мягким и стремительным ручьем из-под рук опытного воина. Исцарапанный случайными взмахами чужого лезвия, с въевшейся в кожу и волосы пылью, уставший и измотанный, но с горящими глазами и такой забытой радостью в сердце, он обессиленно повалился на лавку возле дома:

– Хватит на сегодня!

Панг молча отложил ножи и опустился рядом с ним. Ночь уже поднялась из глубины ущелий, темнота расползлась по небу, оставив только далекую алую полоску заката над морем, и на черном бархатном полотне высыпали большие колючие звезды. Они висели, покачиваясь и подмигивая, и мягкий, прохладный свет огрызка луны словно остудил влажную и удушливую дневную жару. Погода в Энитхэг теперь будет шалить до первых больших холодов: то снег, то ливень, то жара, то мокрые объятия морского тумана.

Они молчали, и между ними не осталось больше ни неловкости, ни этой болезненной недосказанности, в которой каждый считает другого врагом и избегает смотреть в глаза. Панг покачивал ногой, запрокинув голову и глядя на звезды, Мирген смотрел на черные силуэты гор и искал глазами тот самый высокий перевал, за которым притаилась обитель Небесного престола.

В стороне послышался тихий шорох одежды и шагов по песку; из дома вышла Парвати с небольшой корзинкой. Звонко чмокнув отца в небритую щеку, она молча поставила корзинку между ними и, уже уходя, вдруг посмотрела на Миргена внимательно и пристально; почувствовав на себе теплый взгляд ее вишневых глаз, охотник вдруг протянул руку и остановил. Вспомнилось, как отец девчонки говорил про гордость. Стоит ли один миг целой жизни радости и покоя?

– Я утром тебя обидел. Прости, – проговорил он неловко и тихо, взяв ее за руку.

– Пустяки. Я забыла уже, – спокойно отозвалась она и, помолчав, подвинула к нему корзинку с ароматными фруктами и добавила: – Кушай манго. И личи тоже кушай. Вкусно.

Бусина 5

Пока остальные прятались по углам, молчали и копили обиды, он наблюдал и говорил. Заметив, как отчаянно клевал носом молоденький дозорный, что сторожил дом с пленниками, он узнал, что у парнишки жена родила недавно, а молока нет, кормить младенца нечем, вот и надрывается сутками напролет. Он посоветовал взять комок риса, смочить рис несколькими каплями молока, завернуть в тряпицу и давать малышу… Через два дня дозорный вернулся выспавшимся и принес ему в благодарность сухие желтые пластинки. Оказалось – сушеный местный фрукт, сладкий, вкусный. С тех пор паренек-дозорный рассказывал ему, как растет сын, и приносил еду, намного лучше, чем давали пленным обыкновенно: то сушеные фрукты, то длинные и хрустящие ломтики мяса, то рисовые лепешки со свежей зеленью и сыром. Он всегда делил все на пять равных частей.

Потом другой воин заметил у него на руках обережные браслеты с камнями разных цветов, осколок красивой, чистой породы на кожаном шнурке на шее. Он признался, что он охотник, рассказал про каждый камень – эти аметисты нашел в верховьях реки Улай-Су, этот трехцветный агат – на перевале, а аметист на подвеске был и вовсе уникальным, редким, ниже трех тысяч метров таких не найдешь. Целый день воин поглядывал на его руки, качал головой и цокал языком, и в конце концов он отдал ему один свой браслет: «Нравится? Носи…» В благодарность за ценный подарок как-то раз этот воин передал охотнику от командира дозволение работать, резать и продавать изделия из камня.

Другие, видя, как легко и спокойно живет этот странный человек и как необыкновенно по-доброму относятся к нему местные, думали по-разному: одни презрительно называли его перебежчиком, другие восхищались мудростью и добротой, но сам он на все вопросы отвечал одинаково: «Они такие же, как мы. И раз уж мы здесь, надо жить».

Она любила смотреть, как он работает. Теперь ему было дозволено приходить в пустующий дом, бывшую мастерскую резчика лодок, и выходить в город. За ним всегда следовал дозорный, но он будто не думал о слежке, беспечно обсуждая с ним погоду, природу, удивительной силы дожди и очередную дворцовую сплетню. Ночевал он все чаще тоже в мастерской, и она понимала, почему – там он чувствовал себя хотя бы ненадолго свободным.

Она тоже часто приходила в мастерскую, смотрела, как он работает, медленно и кропотливо вырезая штихелем гриву лошади, шишки на елке, перья дивной птицы. Его узкие глаза, щурясь, превращались в тоненькие щелочки, на загорелый лоб падала короткая седая прядь, и за работой он частенько грыз орехи, говорил, что это помогает сосредоточиться. В мастерской пахло кедром, свечным салом и сушеными фруктами, и там всегда было тепло – привыкший к очагу в юрте, он не представлял свой дом без огня, а мастерская со временем стала почти настоящим домом.

Она могла подолгу сидеть молча, подперев голову обеими руками, и наблюдать, как под его инструментами мертвый, безмолвный камень превращается в живую фигурку. Но фигурки, украшения и блеск драгоценностей ей были совсем неинтересны; куда больше интереса вызывал он сам. Она смотрела на него, словно старалась запомнить каждую морщинку на смуглом, тронутом темной щетиной лице, остановить в памяти каждую редкую улыбку и взгляд в ее сторону. Он знал, что она смотрит, и поначалу смущался, а потом перестал обращать внимание. Но и не прогонял.

Осмелев, она подходила ближе, брала камни в руки, разглядывала сколы и трещины, нарочно отыскивая изъяны. Он говорил, что несовершенство делает камень живым – за гладкую отполированную поверхность глаз не зацепится, а вот проблески другого цвета, неровный срез, напоминающий полумесяц, белые прожилки, словно трещины – это заставляет задуматься, что было в прошлом у этого камня, откуда взялись эти трещины и искорки? Так и с людьми – одних видно сразу и можно читать, как бамбуковую дощечку, а другие каждый раз поворачиваются новой, удивительной гранью.

– Ты так красиво говоришь о них, как о живых.

– Они – главное, благодаря чему я до сих пор жив.

– Я слышала, что охотники расплачиваются за чувство камня собственными чувствами?

– Все так.

– Но разве ты не чувствуешь ничего? Невозможно делать такую красоту, если не испытывать ни любви, ни радости. Твои лошади, деревья и птицы – как живые. Эта жизнь в тебе самом.

– Это не жизнь, – он качнул головой и отложил штихель и нож. В полутьме, живой и дрожащей от свечи, по его лицу промелькнула хмурая тень. – Это так… Попытка жить. Вспоминаю, когда работаю. Я учил сына резать камень, чтобы камень оживал, но у каждого он ведет себя по-своему.

Он поднялся, обошел стол, и светлый круг остался у него за спиной. По лицу скользнула темнота, и в этой темноте они вдруг оказались так близко, как не были еще никогда. Он взял ее руку, крепко сжимающую камень, и поднял к мерцающей в темноте лунной дорожке.

– Что ты видишь?

Она вгляделась в изящные, холодные прожилки белого кварца, в пульсирующую искрами фиолетовую глубину. Эта глубина тянула и манила, но она не могла понять, что там, в ней, – дно или небо.

– Я вижу звезды, – прошептала она. – Как будто внутри него. Он похож на море со звездами.

Он наклонился, вглядываясь в эту самую глубину. Она говорила о морях и звездах, но видела совсем другое: загорелые запястья с тонкими аметистовыми и деревянными браслетами, старый короткий шрам на широкой скуле, вечно падающую на лоб короткую седую прядь, чувствовала тонкий запах свечи и полыни, сухую и теплую ладонь на своей руке.

Она слегка развернулась, и между их губами теперь мог проскользнуть только мягкий шелк. Глядя на него снизу вверх, она видела те же самые звезды в его глазах цвета ночной степи. Осторожно высвободив руку, она потянулась к нему, тонкие пальцы пробежались по небрежной щетине, скользнули ниже, одним осторожным, словно проверяющим на прочность движением стянули длинный шерстяной шарф. Он хотел перехватить его, но не успел, и теплый и влажный ночной ветер скользнул между ними.

– Зачем? – прошептал он, нахмурившись. Снова потянулся к ее руке, но она подставила ладонь, и их пальцы переплелись, как ветки навсегда скрученного неразрывным узлом перекати-поля. Встав на носочки, она тронула губами его посеребренный висок:

– А что, если я просто так хочу?

– Ты мне правду говоришь? – он продолжал хмуриться, хотя широкие и теплые ладони сами собой мягко обхватили ее хрупкую талию и легли в изящную нежную ямку на изгибе спины. – Я не хочу, чтобы ты… из благодарности. Ну, ты понимаешь… Мне ничего не нужно.

– Как-то раз ты поцеловал меня, когда подумал, что я заснула, – проговорила она, прикоснувшись ладонью к его небритой щеке. – Я нарочно не просыпалась, чтобы ты думал, что я не знаю. И с тех пор ты целуешь меня каждую ночь, когда думаешь, что я сплю. А я все знаю.

Он смущенно усмехнулся и покачал головой. Рано или поздно это должно было произойти… Кто-то из них бы не выдержал и либо зашел дальше, либо оборвал эту тонкую, едва уловимую нить возникшей между ними связи. Обхватив ее голову ладонями, он заправил ей за ухо огненную прядь и пристально вгляделся в глаза, словно надеясь, что они выдадут все то, что вслух она не сказала.

– Я не могу ответить тебе взаимностью. Такие, как я, со временем сами превращаются в камень. Ты молодая, красивая… И заслуживаешь большего. Того, кто точно так же сможет тебя любить.

– В нашем мире иногда и право на жизнь надо заслужить, – возразила она, старательно скрывая за тихим шепотом дрожь в голосе. – И если Небеса позволили нам выбирать не долгом, а сердцем, то это мой выбор, а не долг и не плата за твою доброту. Твоей силы хватит на мою слабость. Моей любви хватит на нас двоих.

– Знаешь, я думал, что не смогу больше полюбить, – тихо проговорил он, медленно гладя ее волосы и задумчиво глядя вдаль. – С тех пор, как птицы унесли мою Гюзель, прошло пятнадцать лет. У меня остались дети, которых мне пришлось растить самому. Я уже тогда знал, что дар отнимает чувства, но хотел, чтобы дети знали меня хорошим отцом. Я не знал, как правильно, но видел, как иные себя вели: кто дочку на плечах катает и плетет ей косы, кто сына учит стрелять из лука и сажает на коня, кто умеет воспитывать без плетей и криков. Это была разная любовь, и я подсматривал у тех, кто умеет. Дети долго ничего не знали, а когда сын вырос и я понял, что ему дар камня не передался, то признался ему во всем. В том, что все это время я их обманывал. Вместо настоящей любви показывал им то, что считал любовью. Я ожидал, что сын обидится, он ведь у меня такой, вспыльчивый, хотя и отходчивый. Но он тогда удивил меня.

– Что он сделал?

– Поклонился, – в его голосе снова промелькнуло изумление, будто тот случай удивлял его до сих пор. – Он поклонился мне и сказал, что это была самая большая любовь, которую я только мог им дать.

– Нужна и вправду очень большая любовь, чтобы сделать невозможное.

– И с тобой произошло то же самое, – негромко добавил он, помолчав.

– Со мной? – удивилась она.

– С нами обоими. Когда я впервые увидел тебя, там, на горной дороге, то не смог пройти мимо. А потом… ты осталась со мной рядом, потому что тебе нужна была защита, а я мог тебя защитить. Но ты сама давала мне очень многое. Ты позволила мне снова о ком-то заботиться, беспокоиться. Ждать вечера, чтобы увидеть. Ждать утра, чтобы увидеть снова. И снова почувствовать себя живым. Ты дала мне вторую жизнь, птичка. И кто еще из нас остался в долгу?

Он усмехнулся. Она обернулась; в золотистом вечернем сумраке и тихом мерцании звезд ее глаза сверкали ярче его драгоценных камней.

– Не стоит, – тихо произнесла она, взяла его за руки и почувствовала, как ласковой нежностью отзываются его ладони на ее прикосновение. – Ты сделал то, что сделал, потому что так велело твое сердце. Я не ждала любви… и ты не ждал благодарности.

– О нас ходят разные слухи. То, что ты, такая юная и красивая, и я… а ведь между нами столько лет, сколько сейчас моей дочери. Не боишься, что в них есть доля правды?

Она помолчала. Натянула на палец вьющуюся рыжую прядь. А потом подняла глаза и тихо сказала:

– Так пускай станут правдой.

Еще мгновение он смотрел на нее, боясь поверить и все-таки веря, а потом наклонился и поцеловал – так осторожно и бережно, будто впервые в жизни прикасался к женщине. Она прикоснулась к его груди, отвечая на поцелуй мягко и ласково, вытянула из прически деревянную палочку, и дивный огненный водопад окутал всю ее стройную фигурку до пояса. Ему даже на миг показалось, что он обожжется, но густые локоны цвета сверкающей меди скользили сквозь пальцы прохладным шелком и струились по ее спине пылающим водопадом.

– Ты уверена? – спросил он. – Я не вынесу чувства вины перед тобой.

Вместо ответа она снова прильнула к его губам поцелуем, далеким от невинной благодарности. Подхватив ее на руки, он задул все свечи, кроме одной, и длинные тени на бамбуковых стенах сплелись в единый ночной покров.

В старом доме пахло дорожной пылью, полынью и пеплом. Простое льняное платье оставило на складках воспоминания о сильных и нежных руках, что долго не могли справиться с замысловатым узелком на поясе, обнаженная спина утонула в мягких шкурах, что заменяли постель. Он сам расстегнул пуговку на рубашке, все остальное позволяя ей сделать самой, и, ощущая, как мнется в руках мягкая ткань, теплая от чужого тела, она любовалась его неловкостью, скованностью, словно он впервые видел женщину так близко, рядом с собой.

Однако, несмотря на давно ослабшие чувства, руки помнили все прекрасно. Жесткие и теплые ладони касались ее тела так нежно и бережно, словно боялись поломать, он любовался каждым изгибом, каждой золотистой веснушкой, которые щедро рассыпались по ее бледной коже. Он опустился напротив и, притянув ее к себе, принялся целовать острые ключицы, словно разлет крыльев у больших птиц, ямочку между ними, напряженную шею и узкие плечи, точно так же усеянные веснушками. Его сухие обветренные губы словно рассыпали по ее коже искры – так было тепло и в то же время волнительно.

От того, как резко исчезло и рассыпалось тысячей звезд сковавшее все тело напряжение, она слабо вскрикнула и крепко сжала его руки. Сердце рванулось и прыгнуло прочь, билось птицей в клетке, ломая ребра изнутри, и не хватало дыхания, и еще никогда в жизни ей так не хотелось жить.

– Больно? – испугался он, но она молча помотала головой. Не было слов, не было сил говорить.

Она точно знала: сердце могло забывать о любви, но тело все помнило и так. И если он хотел это остановить, поспорить с природой и вырвать у судьбы еще несколько лет драгоценного, выстраданного счастья, то его желание было единственным, что могло бы заставить. Его большое желание – и ее большая нежность. Ведь не обязательно быть сильным все время должен быть только он. Черная и белая половинки священного символа переходят друг в друга, и, когда слабеет и почти исчезает одна – вторая становится ярче и сильнее, и поэтому круг никогда не останавливается, и никогда не прекращается на земле жизнь.

Свеча вскоре погасла, фитиль утонул, но глаза успели привыкнуть к темноте, и так только сильнее стали ощущения на кончиках пальцев. Завтра снова будет больно, будет тревожно и страшно, но сегодня, пока не проникли сквозь бамбук лучи горного солнца, – сегодня им будет хорошо.