Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– Нагляделся? – усмехнулся незнакомец, выйдя на ровный пятачок земли рядом с чужаком, и сел, скрестив ноги, у самого края.

– Красиво, – признался Мирген. – Но моя степь мне дороже.

– Каждой птице свое гнездо, – туманно откликнулся старик, глядя вдаль. Отблески заката разрумянили его желтоватое лицо, бросили на белоснежные волосы золотистый блеск. – Тогда зачем ты пришел?

– Я охотник, – он пожал плечами. – Привез на ярмарку шкуры, рог, мясо. И сестра просила…

– Что?

– Да так, ничего, – смутился Мирген. – Безделицу. Побрякушки.

– И все? – старик недоверчиво прищурил и без того узкие глаза.

Он честно попытался вспомнить, не просил ли чего привезти Аюр, но как будто ничего не забыл.

– Все.

– А что ищешь?

– Ничего не ищу. Жену бы мне найти, но это уж точно не в горах. А так мне больше ничего не надо. Живем мы хорошо. Что боги дали, тем и живем…

– И все? – насмешливо повторил старик. Солнце упало в лес, оставив на небе лишь огненный след, и длинные темные тени протянулись сквозь деревья. Ненароком взглянув вниз, храбрый охотник даже отступил от края скальных сбросов, где с приходом темноты под ногами разинула пасть черная бездна.

– А для чего тебе, дедушка? – грустно улыбнулся он. – Все равно не поможешь. Ты отца моего не знаешь.

– Я все знаю, – просто ответил странный незнакомец.

– И куда мой отец, охотник Саин ушел, тоже знаешь?

– Они знают, – старик многозначительно поднял палец вверх. Запрокинув голову, Мирген увидел, как высоко-высоко, под самыми звездами, парили две огромные снежные птицы. Их белые перья блестели над черными крыльями, как снег на вершинах гор. В глазах защипало от того, что он долго и пристально всматривался в темноту, и Мирген, проводив взглядом больших птиц, обернулся к своему собеседнику.

– Он умер, и они унесли его, да? – голос дрогнул, совсем по-детски.

– Спроси у птицы, – повторил старик. – Но сам не ищи его. Если не хочешь так же, как он.

Сердце рванулось и радостно дрогнуло. Да, что-то недоговаривает старый хитрец, но ведь он знает отца! Наверняка видел, да и не раз, ведь, если верить отцовским рассказам, то через Аршат в горы ходят все охотники за камнями. А лет старику много – значит, он наверняка видел и знал его.

– Ты знаешь, где он?

– Среди живых его нет, – промолвил старик спокойно и отстраненно, глядя в даль.

Сердце замерло и оборвалось, оставив в груди гулкую пустоту.

– Он мертв, да?

– Среди мертвых его тоже нет.

– Скажи! – взмолился Мирген, развернувшись и схватив смуглую, жилистую руку. – Мне двадцать шесть весен, я молод, здоров, я найду его, если есть хоть какая-то надежда!

– Этого я не знаю, – тихо сказал старик. – Птица знает. Птица была с ним.

– Что за птица? Снежная? А говорят, их не приручают?

– Обыкновенная. Эту птицу еще никто не приручил… – странный собеседник взглянул прямо на него, и Мирген вдруг отшатнулся: в узких щелочках глаз, выцветших от прожитых лет, взгляд оказался совершенно пустым и безмятежным. Старик был слеп.

Осенив себя знаком богов, Мирген тихо попятился назад. Из-за черной кромки леса вышел месяц, и в его холодном, мертвенном свете белые волосы старика засеребрились, морщины стали глубже, и весь он уже не походил на живое существо, а больше напоминал нечто из тонкого мира. Но то ли он и вправду видел больше, чем следовало, то ли охотник был слишком неуклюж.

– Боишься меня? – неожиданно спросил этот странный человек. Он был безоружен, а у Миргена на поясе висели два ножа, один короткий, другой – загнутый и длинный, и все равно необъяснимое ощущение страха скользнуло вдоль позвоночника цепкими коготками. Признаться в собственной слабости – все равно что взглянуть в бездну с края пропасти: посмотрит ли она в ответ? Или проглотит, как слабого в мире, где выживает сильный? Бездна смотрела на Миргена ясными, спокойными и слепыми глазами.

– Немного, – признался он и откашлялся, чтобы голос не казался хриплым от волнения. – Но и понять не могу. Почему ты мне не скажешь, если все знаешь?

– Да потому, что ты очертя голову бросишься его спасать, – вздохнул старик. – А тут не нужно горячее сердце. У птицы есть то, что тебе нужно.

– Где мне ее искать, эту птицу?

– Ты уже ее нашел.

– А как я узнаю, что именно нужно, чтобы найти его?

– Мало найти. Надо вернуть. Забрать. А чтобы забрать одно, надо отдать другое.

– Ничего не понимаю, – выдохнул наконец Мирген.

– И не надо, – улыбнулся старик. – Я не могу сказать тебе многого. Духи прогневаются. Ты пойдешь против их воли, если сделаешь то, что задумал.

– И на том спасибо, – невесело усмехнулся охотник. К ночи в сырой и суровой тайге стремительно холодало, влажный ветер пробирался под дэгэл, и стоять на открытом месте стало неуютно. – Мне пора. Завтра целый день стоять под солнцем…

– Возьми, – старик снял с руки один из своих обережных браслетов с крохотными капельками чистого аметиста и протянул на ладони. – Передай птице, когда увидишь ее. И скажи, что Бхагаван [8] не забыл ее доброту.

Давно уже переставший что-либо понимать, Мирген бережно принял оберег обеими руками и, почтительно поклонившись, поспешно спрыгнул с камня. Спотыкаясь на корнях и поскальзываясь на влажной от ночной росы траве, он шагал, не оглядываясь, и все равно спиной чувствовал, как слепой старик задумчиво провожает его пустым и безмятежным взглядом.

* * *

[1] Беркутчи – традиционный монгольский праздник, фестиваль охоты с беркутами, где мужчины показывают свою ловкость и охотничьи навыки.

[2] Бай – господин, князь

[3] Малгай – небольшой конусообразный головной убор кочевых народов

[4] Цэцэг – цветок, цветочек (монг.)

[5] Дарухачи – наместники, которые вели учет населения, взимали налог, набирали войско из местных жителей.

[6] Уэл (үеэл) – двоюродный брат по отцу (монг.)

[7] Снежные птицы – снежные грифы, самые высоколетающие пернатые. В Тибете своеобразно хоронят умерших, отдавая тело птицам, и считают, что грифы отнесут душу на небо, чтобы она ждала своего кармического перерождения.

[8] Бхагаван – имя героя. Также одно из имен Будды Шакьямуни, означающее «благословенный».

Глава 3

Встречи и вести

Остаток ночи ему не спалось. Забравшись под одну из своих не самых драгоценных шкур, Мирген при свете свечи в глиняной плошке долго крутил в руках обережный браслет, пытаясь понять, как он связан с птицей и что за птицу следует искать. Маленькие, неровные аметисты природной формы в два ряда переливались от темно-фиолетового до золотисто-розового, обыкновенная крепкая нить, какой подшивают сапоги и шапки, переплетала их хитрыми узлами так, что они держались внутри. Впрочем, шаман сказал, что он уже нашел эту птицу… От непонимания еще сильнее голова шла кругом, но больше расспрашивать он тогда не решился: хитрый дед и без того говорил загадками, только больше бы запутал.

Под утро его все-таки сморило, но ненадолго: разбудила осевшая на траву ледяная роса. Мирген раздосадованно хлопнул себя по лбу, выжимая рукава отяжелевшего от влаги дэгэла: забыл зацепить полог шатра на шпильку, забыл натянуть стенки покрепче и подальше, и вся влага скопилась внутри и по бокам. Придется сушиться на жарком таежном солнышке.

Утро выдалось ярким и золотистым. Едва вскарабкавшись на небо из глубоких долин, солнце било в глаза со всех сторон. Густой и влажный воздух вобрал в себя терпкий аромат смолы и хвои. Как и предполагал Мирген, на большой поляне возле моста торговля шла довольно бойко: люди не проходили мимо красивых, пушистых шкурок, ароматного, вяленного в специях мяса, детвора сбежалась смотреть на безделушки из рога, которые Мирген сам вырезал на досуге. Давно выучился у деда, когда Айрата была ребенком – делал для нее, потом – для младших детей из рода, а там и продавать стал. Из-под его инструмента выходили человечки, медведи, кони и птицы, и редкий малыш мог пройти мимо.

Алтан со своей семьей ушел в самый центр поселка, где в такие дни собиралась невероятная толпа, и среди малознакомых торговцев Мирген остался один. Выкрикивать свои товары и завлекать хорошеньких покупательниц он не умел, поэтому просто сидел в тени своего шатра, разложив дэлэг на солнце сохнуть и оставшись в простой рубахе, подпоясанной узким тканым поясом, и коротких широких штанах. Росистая трава приятно колола босые ноги. И тень спасала от невыносимой, влажной жары.

Однако на ярмарке в Аршате его многие не раз видели и хорошо знали. Самая ранняя покупательница, хозяйка в пестром зеленом платье и остроконечной шапочке, заглянула за мясом и взяла на большое семейство увесистый мешочек курута. Подсчитав первую выручку и прикинув, сколько останется, Мирген решил, что купит для Айраты самые хорошие золотые бусины. Что уж там, заслужила.

Старый мастер кожевенного дела, дедушка Буджал с неизменной толпой уже подросших внучат, пришел посмотреть новенькие ножи и шила. Железо Мирген брал у Алтана, род которого был хорош в оружейном деле, а рукоятки сам выпиливал из дерева и кости. Последнее время руки слушались славно, и он вырезал на рукоятках разных животных и обережные узоры, а на одном ноже, к которому прилагались еще и выделанные кожей дорогие, удобные ножны, выжег голову белого марала. Здесь, в горных поселениях, его считали священным животным, божеством, охраняющим тайгу, и все вещи, которые носили в себе его знак, ценились, как наделенные силой.

Мастер Буджал долго и пристально разглядывал все новенькие изделия, взвешивал на ладони, подолгу трогал сухими, морщинистыми, но все еще ловкими пальцами. Мирген невольно заметил, что за минувшее время старик сильно сдал, его волосы совсем побелели, а некогда прямая спина сгорбилась, словно устало опустились плечи под невидимой тяжестью. Он всегда был добр и весел, улыбался и ласково смотрел на троих внучат-погодок и единственную внучку, но узкие голубые глаза даже тогда оставались грустными.

– Хороший ножик, славный, – мастер подбросил и ловко поймал тот самый нож с головой марала. – А резьба-то какая… Сколько за него возьмешь?

– Для тебя, дедушка, десять, – ответил охотник. Поначалу хотел просить за него вдвое дороже, но почему-то так и знал, что нож приглянется кожевнику, и не хотел брать с того много серебряных тенге [1]. Старик усмехнулся, отсчитал монеты и дал на две больше, чем следовало.

– Добрый ты, сынок. Ценить надо свои силы.

– А я ценю, – улыбнулся Мирген и вытянул ногу в остроносом алом сапоге: – Ты мне эти сапоги по весне продал, помнишь? На такие сапоги самого дорогого ножа не жалко.

Мастер усмехнулся. От его добрых светлых глаз разбежались к седым вискам лучики морщин, но от Миргена не ускользнула печаль в его усталом взгляде.

– Дедушка, случилось что?

– А что случилось, ничего не случилось, – старик заморгал рассеянно и быстро, как ребенок, застигнутый врасплох за шалостью. – Лет мне уже много, сынок. Поживешь с мое, может, тоже веселиться будет не о чем.

– Вон у тебя какие внуки подрастают, чем не радость?

– Горе у нас, сынок, по той же весне.

Мастер Буджал огляделся по сторонам и, перегнувшись через товары, негромко добавил:

– Приходи к нам вечером. Поговорим.

В груди шевельнулся и болезненно поскреб острыми коготками неприятный холод. Мирген по себе знал, как плохо расти без отца и матери: никто не приласкает, не станет любить просто так, за то, что ты родился на свет. На ноги вставать самому тоже ой как несладко. И хотя он остался далеко не мальчишкой, когда отец ушел и не вернулся, – взрослые дети для своих родителей навсегда остаются детьми. Распрощавшись со своим старым знакомым, он долго еще сидел, уперевшись локтями в колени, и задумчиво грыз травинку. Почему все вокруг чего-то недоговаривают? Сначала этот странный старик-шаман, теперь вот давний знакомый…

Мысли, закружившись на одном месте, снова вернулись к птице, и он тряхнул головой, чтобы их разогнать.

– Не попортит твой товар солнышко? – послышался насмешливый голос от лотков. Вынув изо рта травинку и подняв голову, Мирген увидел красивого молодого парня. Его дубленый жилет был расшит бисером, на ногах красовались сапоги со звенящими шпорами, иссиня-черные волосы блестели на солнце, как перья ворона, но в глазах скрывалась снисходительная усмешка, и круглое лицо не выражало ничего, кроме собственного превосходства. Девушкам такие отчего-то нравились.

– Вяленому и сушеному ничего не станется, – спокойно ответил охотник. – Мяса у меня немного, товар больше ножи, шкуры и рукоятки. Присмотрел себе?

– Мне от тебя товара не надо, – парень подошел близко, нарочито задев деревянный лоток, отчего резные безделушки скатились на траву. – Не морочь Айрате голову. Отпусти девку замуж. Она у меня первой женой будет. Сына родит, будет жить богато. Мой род богат, ее никто не обидит.

«Да ты же первым и обидишь» – Мирген хотел было бросить ему в лицо, но вовремя сдержался и прикусил язык, помня, как пару лет назад чья-то родня натравила на них дарухачи, и за лошадей, и за траву, что они едят, и за каждую шкуру, принесенную с охоты, пришлось заплатить много тенге. Это потом он понял, кто стоял за этим набегом, но промолчал, проглотил обиду, понимая, что против рода ханского сотника Очира у него силенок не хватит.

– Зачем тебе моя сестра? – хмуро спросил он вместо этого. – Возьми себе жену из другого богатого рода. Айрата тебе не ровня.

– Зато она меня любит.

– Не любит она тебя, – возразил Мирген. – Она тебя совсем не знает, какой ты…

– Ты что же, ничего ей не рассказывал? – Джалгар приосанился, оправил меховые оторочки на жилете.

– Про то, как твой род у нас едва не отнял последнюю юрту? Как десяток овец увели, как я за каждый шаг по степи золотыми тенге выплачивал? Как я пропадал на охоте с утра до ночи, не мог по зиме ничего поймать и ноги отморозил, что едва не остался хромым на всю жизнь? Или как все от нас отвернулись, когда пропал Саин-охотник, потому что твой отец пустил грязные слухи о том, как он от войны бежал? О чем я ей должен был рассказать?

Джалгар молча и изумленно моргнул, словно не ожидал от тихого и бессловесного бедняка таких отчаянных слов. Мирген стоял, сжав кулаки, широкие крылья носа гневно подрагивали, и только последняя капля самообладания удерживала его от того, чтобы дать волю рукам. Если его накажут за драку со своим же, никто не позаботится о сестре… и неизвестно, что случится с той девушкой из пустыни.

– Айрата все равно будет моя, хочешь ты этого или нет, – тихо сказал Джалгар и, развернувшись так, что сапоги прочертили круг на земле, быстро ушел. Мирген выдохнул и опустился на бревно, заменявшее ему сиденье. Он понимал, почему сынок сотника так торопится жениться на простой девушке: как только он обзаведется семьей и собственной юртой – сразу станет предводителем сотни, а отца сделают нойоном [2]. И тогда не будет житья всей степи от рода Очира… Бойкая торговля совсем не радовала так, как поначалу: от тяжелых мыслей и встречи с новым врагом он был раздосадован и уже к полудню вымотан, и поэтому, когда солнце перевалило за половину и принялось ползти к острым макушкам леса, он собрал несколько оставшихся шкур и непроданных рукоятей, вместо ужина доел последнюю горсть вяленого мяса и запил водой из ручья, а потом задернул свой шатер и ушел через мост в поселок. Мастер Буджал звал его к закату; до захода солнца было еще далеко, небо только начинало краснеть, как смущенная девица, и Мирген решил пройтись по другим рядам, заодно купить сестре обещанные бусины.

В самом сердце ярмарки, на большой площади Аршата, было по-прежнему людно и шумно, и к вечеру, покончив с домашними делами, за обновками пришли женщины. Толкаться у ювелирных рядов Мирген не захотел, ушел подальше, по себе зная, что иные мастера не любят толпы и шума, а их изделия сами ждут своего хозяина. Поселок казался необыкновенно пестрым и шумным посреди тихой и сонной вечнозеленой тайги, и к концу дня от этого шума раскалывалась голова и хотелось сбежать. Мирген мысленно порадовался, что не позарился на большую выручку и остался у моста: все равно продал почти все, что привез, а большего и не надо.

У одного лотка он остановился и присмотрелся. В свете пламенного заката темное золото отливало багрянцем. Удивительно, что к этому мастеру почти никто не подходил: хотя Мирген и был мужчиной, у него самого разбежались глаза от обилия резьбы, блеска, замысловатых узоров и разноцветных драгоценных камней. Серьги, кольца, тяжелые перстни, а вот и обещанные бусины – круглые, как горох, и длинные, как рис, звенящие и пустые, с узорами, с камнями и без.

– Что, нравится? – из-за полога шатра неожиданно выглянул торговец средних лет, маленький, чернявый, загорелый до медного цвета. На вид ему можно было дать как четыре десятка, так и все шесть: его лицо изрезали морщины, но яркие черные глаза казались молодыми и веселыми, а еще он хорошо улыбался, выставляя напоказ выбеленные зубы. – Возьми, подержи, что приглянулось. Да не стесняйся, бери, – с прежней улыбкой торговец вложил ему в руку несколько бусин и колец. – Что теплое, то твое. Что не отзывается, то не принесет тебе радости.

– Я не себе, – вяло попытался отговориться охотник.

– Все равно. Думай тогда о той, для кого берешь.

Мирген почему-то послушался. Прикрыв глаза и стараясь отогнать все неприятные мысли, он подумал о золоте, что лежало в ладони, честно попытался ощутить разницу и неожиданно почувствовал, как пальцам вдруг стало тепло. Поскорее раскрыв ладонь, он увидел, что там лежали три бусины, совсем простые бубенчики размером не больше ногтя, украшенные тонкой, изящной вязью.

– Сколько за них?

– По шесть за каждую. Значит, десяток да еще восемь. Возьми еще одну за две, подарок будет. Ты первый, кто у меня что-то купил.

Мирген задумался. Предложение звучало заманчиво: как раз Айрате хватит по два бубенчика в каждую косу, но нет ли подвоха? Почему у этого мастера никто не берет, если он просит недорого, да и вещицы у него на редкость красивые?

– Люди хотят силу, но сами до смерти ее боятся, – проговорил чернявый мастер, и Мирген догадался. Товар у него был не так-то прост. И все-таки любопытство оказалось сильнее страха, и он выложил два золотых тенге за четыре бусины.

– Хорошие ты бубенцы взял, добрые, – улыбнулся мастер. – Не гляди, что они на вид простые. Кто их носить будет, тому всегда помощь придет, где бы он ни был.

Охотник вежливо усмехнулся, завернул покупку в тряпицу и спрятал за пазухой. Конечно, он бы и рад поверить, но разве проверишь? Да и что случится с сестрой, когда она все время в стане, у него на глазах? Немного потоптавшись на месте и не решаясь уйти от такого теплого и манящего лотка, он сделал вид, что разглядывает другие побрякушки, а на самом деле осторожно прикасался к ним и ждал, какая еще отзовется таким же ласковым теплом.

Долго искать не пришлось. Вскоре ему в руки попало тонкое витое колечко из белого золота: оно казалось таким же простым и неказистым, как золотые бубенчики, но, стоило Миргену подержать его в руках, как подмерзшие к вечеру пальцы согрелись, а все мысли из головы, что целый день перекатывались тяжелыми камнями, куда-то исчезли.

– За колечко сколько хочешь? – спросил он.

– Пять.

– А оно что умеет?

– Этого я не знаю, – смутился ювелир. – Ты лучше скажи, хорошее? Все говорят по-разному.

– Думаю, да. Теплое…

Прежде, чем колечко вместе с бусинами скользнуло за полу дэгэла, у Миргена мелькнула мысль о том, что в иссиня-черных косах сестры будет красиво смотреться золото, а худой и бледной руке девушки из пустыни хорошо подойдет светлый металл.

– Я тебя тут раньше не видел, – заметил охотник, расплатившись с мастером. Тот пожал плечами:

– Я не часто сюда прихожу. Только если вижу, что людям помощь нужна. Мои украшения не простые, в них большая сила.

– Где ты взял это золото?

– Среди нас, пхади [3], много охотников, – мастер задумчиво отвел взгляд. – Меня манит золото сильнее всего. Других – аметисты, третьих – алмаз… Тут уж как Небо даст. Камни, что добыты выше, ценятся больше, потому что они сильные. Они осыпаются с Небесного престола и не долетают далеко вниз, лежат там, в горах. Я умею высоко ходить…

– Ты был на Небесном престоле? – воскликнул Мирген. – Но ведь…

– Не был, – покачал головой мастер. – На небо нет дороги живым. Я почти дошел, но меня остановили… Не спеши. Мы еще увидимся.

– Откуда ты знаешь?

– Горы разводят тропинки навсегда и сводят навеки. Друг, которого они дали, никогда не покинет тебя, даже если не будет все время рядом, – ответил мастер странной загадкой и поклонился, сложив руки у груди. – Меня зовут Хагат. [4]

– Мирген, – охотник повторил его почтительный жест и, поблагодарив, пошел подальше от шумной и утомительной ярмарки.

Старик Баджал жил на краю поселка, у самой кромки леса. Прямо за его домом начиналась тайга, и в окно избы заглядывали еловые лапы. Мирген и раньше бывал в гостях у семьи пхади, но в тот вечер его удивило, как тяжело было подходить к дому давних знакомых. Он хорошо знал и сына Баджала, и его жену – красивую, статную белокурую женщину из Ороса, они всегда с охотой принимали его, но теперь словно что-то отталкивало Миргена от этого дома, не пускало внутрь, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилось это чувство нарастающей тревоги.

Во дворе было тихо, и от его внимания не ускользнуло: раньше дети радостно бежали навстречу, а сейчас их даже слышно не было. Мастер кожевенных дел открыл ему сам; в доме царила такая же странная тишина, и из-за сумрака по стенам, будто трещины, тянулись черные тени от еловых лап. Неловко переступив с ноги на ногу, Мирген наконец опомнился.

– Амитофо [5], Баджал, – почтительно поклонился по обычаю, сложив руки лодочкой у живота. – А где дети?

– Спят, – тихо ответил мастер, не глядя на него. – Заходи. У меня молоко есть, лепешки.

Вскоре молоко с поджаренными на огне рисовыми лепешками подоспело, и гость устроился за столом. Мастер Баджал сел напротив, и в который раз Мирген невольно отметил, как тот постарел: стал седой, как луна, сильные жилистые руки высохли, вены обвили их темными веревками, в уголки светлых глаз опустились устало и печально.

– А где Янчен? И Нина? Поздно уже…

– Об этом я и хотел с тобой поговорить, – крепко сцепив руки замком, Баджал заговорил негромко, так ни разу и не взглянув на своего гостя. – Их больше нет, сынок.

Белое молоко побежало по глубокой черной трещине. С глухим стуком деревянная плошка упала на пол, но Мирген, забыв об ужине, вскочил:

– Как?..

* * *

[1] Тенге – тюркское, казахское общее название денег. Здесь денежная система вымышленная.

[2] Нойон – тысячник в степном войске.

[3] Пхади – вымышленный народ, который населяет горные районы в Салхитай-Газар. По этническим признакам наиболее близки к тибетцам и шерпам.

[4] Хагат – интерпретация имени Татхагат, одного из имен Будды Шакьямуни, в значении «так приходящий, так уходящий» или «тот, кто вышел за пределы».

[5] Амитофо́ – традиционное приветствие буддистов.

Глава 4

Живая молитва

В то лето в Салхитай-Газар стояла страшная жара. Земля трескалась от зноя, раскаленный воздух дрожал густым маревом, а от камней поднимался пар. От солнца не было спасения – погибали посевы риса и чечевицы, пересыхали ручьи и колодцы, от все выжигающего жара даже мощные, полноводные реки Улай-Су и Учай-Су обмелели так, что ребенок мог легко перейти их вброд. Пустыня Нартай, почувствовав волю, подкрадывалась все глубже в степь, горячим песком высушивая траву и пастбища. От голода умирали сперва овцы, кони и яки, а потом – и люди.

Хан Мандухай и лама [1] Ньяти долго не могли ничего поделать. Каналы, прорытые от русла больших рек, стремительно пересыхали, и слабость самих рек не позволяла наполнить их обратно. Население спасалось в глубине гор, но жить там становилось опасно: из-за стремительного таяния снегов и ледников на поселения обрушивались лавины, потоки камней и грязи, чистейшая ледниковая вода, хорошая для питья, вбирала в себя песок, грязь, умерших животных и становилась непригодной. Тогда же ушел в горы отец Миргена и Айраты: надеясь найти какой-то известный ему особенно драгоценный камень, он исчез навсегда.

Те, кто сумел уйти через высокогорные перевалы в соседнее государство Энитхэг [2], не испугавшись пребывающей там вечной вялотекущей войны, смогли выжить, но вернуться на родину было тяжело: на земле Салхитай-Газар не очень-то жаловали это маленькое, но очень драчливое королевство, впрочем, как и там не с великой радостью принимали беженцев и отказались отпускать их обратно. Кто-то тайно пересек границу, как смог, иные смирились со своей участью чужаков и остались. Выжили еще и те, кто привык выживать: лишения заставляют человека прогнуться под волю природы, и тогда большой ураган ничего не сделает одной травинке.

Хан Мандухай не любил прогибаться. Его главным оружием были лук, стрелы и сила – то величие степного владыки, которого боялись враги и уважали соседи. Он не хотел унижаться и умолять о помощи, но лама Ньяти, духовный владыка великой скромности и смирения, сумел его убедить в необходимости принять помощь, если он хочет не только сохранить Салхитай-Газар под своей властью, но и сохранить его вообще. Скрепя свое дикое сердце, Мандухай обратился к правителю Ороса – небольшого, но крепко стоящего на ногах государства, что раскинулось на северо-западе за Великим озером. Впрочем, Великим в ту пору озеро Халуун назвать было трудно: обнажив каменистые берега, как скелет древнего зверя, оно уползло вниз, в глубокую котловину, и там спасало от изнуряющей засухи свои пресные воды. В то лето его можно было перейти пешком и наполовину переплыть на плоту.

Орос, мирный, щедрый, не знающий нужды благодаря густым лесам, полноводным рекам и намного более плодородной почве равнин, чем в горных районах Салхитай-Газар, с неожиданной охотой согласился помочь страдающим от голода и жажды степным соседям. На северо-западных землях гостеприимно приютили тех, чьи дома и юрты сгорели в череде степных и таежных пожаров, в больших городах лечили больных и поднимали на ноги умирающих. Взамен правитель попросил не так уж и много: подписать вечный мир. Мандухай согласился, и лама Ньяти горячо поддержал: воевать с Оросом тяжело, да и незачем, куда лучше обмениваться злаками и шкурами, медом и кумысом, воском, рогом и костью.

Оросский правитель послал свою армию в степь и горы, чтобы обеспечить жителям Салхитай-Газар защиту до тех пор, пока не закончится засуха и они не оправятся от постигшего их бедствия. Хан Мандухай не любил просто так принимать помощь и чувствовать себя должником, поэтому жителям Ороса было разрешено беспошлинно торговать, водить караваны и войско через пустыню и заключать брак с жителями гор и степей.

Так и случилось в доме мастера кожевенных дел Баджала. Его сын, такой же талантливый мастер, как и отец, уехал в северную столицу торговать обувью и теплыми жилетами из дубленой кожи на суровую оросскую зиму, а вернулся с красавицей-невестой, оросской девушкой по имени Нина. Отец был удивлен, но дал согласие, и молодой мастер Янчен женился.

Салхитай-Газар с трудом пережил суровую зиму после голодного лета и бесплодной осени. Если бы не помощь оросского правителя, охрана его воинов и поставки товара по сказочно сниженной цене, государство всерьез рисковало погибнуть, но выстояла степь, выстояли горы, и снова на вершинах засверкали ледники и снега, к весне побежали ручьи, напитались чистейшей талой водой реки, ветер с севера принес перемены. Жара отступила. Народ был спасен.

У Янчена и Нины родились дети: сначала девочка, темноглазая, как отец, и белокурая, как мать, а за ней – трое братьев-погодок. И родители, и стареющий мастер Баджал, четырежды ставший дедом, не могли нарадоваться на семью и подрастающих малышей. Они мечтали показать детям Орос, родину матери, Янчен хотел строить дом побольше, но все сложилось иначе. Узнав о сложившейся крепкой дружбе с Оросом, Энитхэг принялся клевать горцев, как беркут. В степь этот маленький, но очень воинственный народ не совался, боясь оказаться зажатым между ней и горами, а вот в тайге и на снежных перевалах им было, куда отступать – и, едва оправившись от засухи, голода и пожаров, пхади страдали от разбойных набегов и мародерства. Мужчины, мастера, охотники и горные проводники, не держали в руках оружия так же хорошо, как их недружелюбные соседи гийнханцы [3], и Энитхэг сжигал села, уводил пленных. Минувшей весной, едва сошел с гор глубокий снег, они снова вторглись в селения, что лежали на другой стороне Ветреного перевала.

– Она бросилась прятать детей, а сама убежать не успела. Стрелой ее… На руках у меня умерла, – проговорил старый мастер тихо и хрипло, срывающимся голосом. Он тоже любил Нину, как дочку, и о ее смерти ему тяжело было говорить. – Янчен совсем обезумел от горя. А в бою гнев – плохой советчик. Я не видел, что с ним стало… но говорят, что ни среди живых, ни среди мертвых его не нашли.

С трудом договорив, Баджал покачал седой головой и опустил подбородок на сцепленные руки. Мирген в ужасе молчал, пораженный. Какую боль носил в себе этот старый, но крепкий, как скала, человек? Потерять в один день и сына, и названую дочь, остаться с четырьмя детьми на руках, не имея никакой надежды – и не сломаться, не проклясть эту жизнь.

– Сочувствую твоему горю… Перебирайся к нам, дедушка, в стан, – предложил Мирген, сам от себя не ожидая. – За малышами будет кому приглядеть, да и ты не останешься один. Сестра у меня – золото, друзья…

– Спасибо на добром слове, сынок. Да только никуда я не поеду, – Баджал со вздохом опустил глаза, говоря по-прежнему мягко и тихо. – Может, у вас и потише будет, но здесь мой дом… Наш дом. Здесь мой сын родился и вырос, здесь у детей родина. Отсюда, с этих самых гор, снежные птицы унесли мою жену, отсюда же пусть унесут и меня.

Мирген понимающе кивнул и ничего не ответил. Тяжело отрываться от родного места, даже не покидая одной страны. Как верно подметил намедни шаман – у каждой птицы свое гнездо. Но все-таки здесь и сейчас, по сравнению с горными районами, что постоянно подвергались нападениям, степь и в самом деле казалась безопаснее: все вокруг видно, как на ладони, угрозу можно заметить издалека и быть готовым ее встречать; равнины и реки помогут спастись бегством, пустыня и степь прокормят хорошим мясом и зерном, а жить всем родом в одном стане, как бы ни смотрели косо дядья и братья, тоже намного лучше и безопаснее.

Однако довод мастера про жену и его самого остановил Миргена. Пхади верили, что если человек умирает – то непременно вернется обратно, потому что его душа бессмертна и возрождается бесчисленное множество раз. Только достигший просветления разрывает этот бесконечный путь, но что случается с душами тех, кто вышел за пределы, никто не мог сказать наверняка. А мастер Баджал уже и не стремился к просветлению – наоборот, надеялся, переродившись, встретить свою ушедшую много лет назад жену.