Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Места в Храме было немного. Посередине, в кругу тающих свечей и каменных лотосов, в позе медитации сидела статуя Великого духа Тэнгэра, неживая, с застывшей светлой улыбкой на бесполом лице. По обе стороны от него сидели на коленях, будто замерев в молитве, смуглый узкоглазый мужчина в доспехах и красивая женщина без возраста, обращенные лицом на восход, к собственным вершинам. Учитель взял небольшой холщовый мешочек, привязанный к поясу, и на раскрытой ладони протянул девушке маленькие зеленоватые луковицы.

– Это Небесный цветок, его еще называют «горным сердцем». Он раскрывается раз в году, когда шаманы открывают ворота Небесного престола, и на землю приходит весна. И последние цветы засыпают, когда ее сменяет осень. Он – сердце гор, сердце земли. Как и ты.

– Что будет потом? – Зурха смотрела на крошечные луковицы. – Моя сила земли уйдет навсегда? А откуда у тебя эти цветы, ты их сорвал, забрал?

– У гор нельзя забрать сердце. Можно только отдать им свое.

– Я умру, да? – голос дрогнул и зазвенел. Она почувствовала, как тяжелые и теплые ладони Саина вдруг сжали ее плечи сильнее.

– Ты знаешь легенду, – спокойно проговорил Учитель.

Она подняла взгляд и сомкнула ладонь. В ее глазах блестели слезы, но она улыбалась – а губы предательски дрожали.

– Зурха, не надо, – Саин с тревогой взял ее за руки. – Если ты боишься, я буду рядом. Если ты устала, мы вернемся в степь, война закончится…

– Прости, милый. Война не закончится, если мы этого не сделаем, – заглянув ему в глаза, она положила свободную руку поверх его загорелых ладоней. – Люди сами должны ее остановить. Без сказки. Без волшебства. Ты сказал все правильно. Надо строить новые дороги, открывать торговые пути. Надо учить чужой язык, показывать другим, что мы умеем, и самим учиться у них. Мирген любит девушку с чужой земли, но боится, что его осудят – скажи ему, что это хорошо, и что они будут счастливы, если поверят друг другу, ладно?

Встав на носочки, она коснулась губами его губ. Он подхватил ее за талию, прижал к себе и долго целовал на одном вдохе, словно желая запомнить ее теплую нежность, тонкие ласковые руки и вкус ее губ – сладкой, медовой земляники. Она отстранилась первой. Опустилась на колени, сложив ладонь к ладони, глубоко поклонилась Великому духу Тэнгэру, каменным изваяниям Генерала и Девы. Осторожно разворошила мягкую, податливую землю, опустила луковицу в углубление у самых ног главного божества, засыпала обратно землей и накрыла обеими руками.

Теплая волна с силой отхлынула от груди и перетекла в теплую глубину, в не родившийся еще цветок. Зурха вдруг мягко опустилась на землю, будто мгновенно уснула. Глаза ее были закрыты, а на чуть приоткрытых губах застыла слабая, почти незаметная улыбка. Солнце осветило храм изнутри, позолотило статуи, сверкнуло на драгоценных камнях, теплым лучом скользнуло по лицу девушки. Россыпь крапинок-веснушек стала заметнее, лишний раз подчеркивая бледность и темные тени от ресниц.

– Зурха! – Саин рванулся к ней, упал на колени рядом, подхватил ее с холодной земли. – Девочка моя!

Он поднял ее на руки осторожно и бережно. Казалось, вместе с горным сердцем жизнь покинула ее, она сделалась совсем легкой и хрупкой, невесомой – голова безвольно запрокинулась, рыжие волосы заблестели золотом на солнце. Саин прижал ее к себе, словно стараясь отогреть собственным теплом, передать биение своего сердца.

– Что за легенда? – воскликнул он, обернувшись к Учителю, который сам стоял неподвижным изваянием. – Я не понимаю! Скажи мне, она жива?

– Генерал и Дева всегда будут вместе, и даже смерть их не разлучит, – спокойно проговорил Учитель, задумчиво глядя, как из земли медленно, но очень упорно пробивается хрупкий и нежный бутон цвета высокогорного аметиста. – А еще, охотник, скажи мне, что ты чувствуешь?

Он сперва не понял вопроса. Но тревога, волнение, страх и нежность, и необъяснимый, давно уже забытый огонь в глубине души – все нахлынуло разом, как будто кто-то распахнул окно навстречу щебету птиц, весеннему солнцу, аромату цветущих вишен, горному холоду и грохоту живой реки. И сердце билось по-другому, и не было ничего важнее, чем…

– Я люблю ее, – тихо сказал он. – Я не готов ее снова потерять.

– Ты это знаешь? – повторил Учитель.

– Чувствую, – честно ответил Саин.

Глава 26

Время собирать камни

Зима в Ча Дзаронг наступала рано и приходила надолго. По вершинам гор тянулись рваные клочья седых облаков, тропы засыпало свежим пушистым снегом, и теперь ученики не подметали вымощенные камнем дорожки, но расчищали их, чтобы можно было ходить и не утопать в мягкой, но очень холодной перине. Воздух приобретал особенную хрустальную прозрачность, становился морозным и колючим – так, что лишний раз выходить на улицу не хотелось. Однако ученики исправно совершали ежедневную кору и службу, а потом шли тренироваться на широкий двор. Мирген хотел было пойти с ними, чтобы выпустить пар и успокоить встревоженное сердце, но ученик Анируддха сказал, что день предстоит непростой, и вместо лишнего напряжения ему стоит очистить и успокоить мысли медитацией. Мирген не умел, но послушался: сел, скрестив ноги, у подножия белоснежной ступы, зажег перед собой палочку терпкого сандала и закрыл глаза. Правда, надолго его не хватило.

День выдался морозным и ясным. На восточными хребтами протянулись косые лучи солнца, над западными – наоборот, сгустились тяжелые синие тучи. Разноцветными крыльями трепыхались на ветру молельные флажки, поблескивали начищенные барабаны. Дым от благовоний поднимался вверх, смешиваясь с паром от дыхания – ни ветерка, ни звука, ни голоса, словно снег накрыл все вокруг мягким и плотным пуховым одеялом.

Выйдя на верхнюю террасу, откуда просматривались, как на ладони, окрестности Ча Дзаронг, Небесный престол за перевалом Ветреным, каждая морщинка на каменных ликах Генерала и Девы, бескрайние просторы измятой, вытянутой, вставшей на дыбы земли. Далеко внизу, там, где тонкой голубой нитью вилась река Улай-Су, появились крохотные фигурки путников. Посланники хана – их было шесть человек – спешились и шли медленно, осторожно, придерживая коней под уздцы и ступая по скользким камням. Мирген стоял, сунув мерзнущие ладони под складки такой теплой и уютной мантии, и смотрел, как они поднимаются, преодолевая три тысячи ступеней одну за другой. Как-то раз Учитель сказал, что в монастырь никто не приходит просто так. И почему-то присутствовала уверенность, что если они не подпишут мир здесь и сейчас, то хотя бы начало будет положено.

Спустя недолгое время Сангья открыл ворота, и почетные гости из Салхитай-Газар вступили на землю, которая была выше всякой войны. Учителя почему-то не было, отец тоже не приходил, и Мирген вышел к ним навстречу сам, не дожидаясь указаний. Наверное, так было правильно, потому что король послал его; трое советников и Церинг вышли вслед за ним, почтительно поклонились на расстоянии, по своему обычаю сложив ладони лодочкой. Посланники из степи поклонились в ответ, со своим жестом – ладонь к ладони. Из-за широких плеч двух степных командиров вдруг вышел невысокий человек в простой одежде, без доспехов и торжественной мантии, и Мирген радостно улыбнулся: это был мастер Хагат собственной персоной.

В главном молельном зале было тихо и пусто. Солнце прошивало длинный зал насквозь, и внутри казалось светло от стола с белой дорожкой и светлых льняных и шелковых подушек, разбросанных по полу вместо скамеек. Мирген на правах принимающего предложил гостям располагаться. Маленький вездесущий Сангья выпросил у него разрешение наливать чай и умчался за листьями и пиалами. За чаем говорить было как будто проще – нет необходимости все время смотреть только в глаза.

Когда Сангья, прикусив кончик языка от усердия, аккуратно разливал горячий чай по пиалам, дверь распахнулась и вошел Саин; Мирген поднялся ему навстречу, чтобы уступить место во главе стола, но отец молча качнул головой и опустился по правую руку от него. Он был бледен и задумчиво хмурился, между бровей легла глубокая складка и уголки губ печально опустились. Мирген наклонился к нему, пока на них не смотрели:

– Что случилось? Ты сам не свой…

– Потом, – ответил Саин и положил подбородок на сцепленные руки.

За длинным и низким столом из темного дерева собрались все. Мирген и Хагат сидели по разным краям, друг напротив друга, остальные расселись вдоль стола. Аюр и Айрата тоже пришли послушать, приютились рядом, поближе к Миргену и отцу. Закончив с чаем, Сангья зажег по углам масляные свечи, задымил палочку полынного благовония, и в холодном и светлом зале сразу же стало намного теплее и уютнее.

Самого старшего посланника хана звали Тимур. Он был немолод, его смуглое скуластое лицо изрезали морщины, черные брови слетелись к переносице, как крылья снежной птицы, сильные руки с широкими и грубыми ладонями привыкли держать меч и лук, а не кисть. Однако, входя в зал, он уважительно поклонился статуям хранителей, и Мирген не опасался его. Рядом с ним сидел монах в простых одеждах, с бритой головой, как у всех обитателей Ча Дзаронг, и светлым, спокойным взглядом. Третьим посланником из степи был молодой воин Батор – имя подходило ему, крепкому, сильному, большого роста. Он был не так суров и мрачен, как Тимур, но в его лице, тонких поджатых губах читались решимость и смелость.

Церинг со своими людьми расположился напротив. Он выпрямил спину, положил руки на стол, словно демонстрируя, что пришел без оружия и с миром. Двое королевских советников, старик Лао Чжан и молодой, быстроглазый Сяо Ган, раскладывали бамбуковые дощечки и бумагу для письма, доставали печати, готовились.

– Начнем, – промолвил наконец командир Церинг, кашлянув и сложив руки на столе. В пустой и длинный зал на мягких лапах вошла тишина и свернулась клубком возле стола, за которым решалась судьба двух воюющих царств.

– Мы собрались здесь, чтобы поговорить о мире и положить конец войне, но мир – это не просто отсутствие войны, – продолжал он, по очереди глядя на каждого из присутствующих и задерживая взгляд на каждом. – Это умение жить рядом, не мешая друг другу. Это умение понимать, что у соседа может быть другая правда, и она тоже имеет право на жизнь.

– Красивые слова, командир, – хмыкнул Тимур. – А что на деле? Земля нужна всем. Реки тоже. Скот пасти негде. Ваши воины жгут наши деревни, угоняют в плен наших людей. Это так вы защищаете землю?

– Но вы заняли нашу землю раньше, – парировал Лао Чжан. – Я помню то время, когда мы жили мирно. Шесть лет назад вы пришли в горы, потому что в степи случилась засуха. Мы пустили вас, дали места для пастбищ, позволили брать воду из наших рек, дерево, камень, все. А вы захотел больше. Выгоняли нас все выше и выше, пока нам не пришлось уйти за перевалы, чтобы выжить. Да, мы освоили ту землю, но людям тесно, и она намного беднее, чем то, что было до вашего прихода.

– Но вы сами звали наших людей, – возразил Батор. – В свитках тех лет написано: 'Приходите, будем жить в мире, делить хлеб и рис. Мы пришли, когда нуждались в помощи. А вы попробовали пожить с нами рядом и решили, что хлеба и риса на всех не хватит.

Спор разгорался. Голоса становились громче, взгляды – тяжелее. Мирген сидел, слушал и с каждым словом понимал, что правда действительно у каждой стороны своя. И что спорить о том, кто первый начал, можно бесконечно продолжать и никогда не найти ответа. Он хотел было прервать послов, но неожиданно слово взял отец – поднялся, обвел взглядом всех гостей монастыря.

– Простите, – сказал он вдруг, и его мягкий хрипловатый голос прозвучал так неожиданно, что все замолчали и повернулись к нему. – Я хочу сказать.

Церинг кивнул. Тимур вновь нахмурился, но не перебил.

– Я жил в степи Салхитай-Газар. Шесть лет назад природа жестоко пошутила над нами, лишив нас воды, пищи, доброй погоды. Люди отчаялись и пришли просить помощи, и вы действительно ее дали. Но людям всегда мало. И да, мне стыдно об этом говорить, но мы захотели больше. Охотники узнали, что в ваших горах есть камни, которых не найдешь в низинах тайги. Дельцы и торговцы узнали, что ваш отрезок торгового пути Харги-Манай удобно выходит к морю. Что у вас дольше живет тепло, зреют фрукты и овощи, что на вашей земле лучше растут просо и рис, что у вас больше рек и ручьев. Когда дают просто так, люди могут забыть о приличиях. Но хозяева, в свою очередь, тоже должны их соблюдать. Так получилось, что шесть лет назад мы не смогли договориться миром. И все мы в своем гневе одинаково виноваты. Мы были неправы, пожелав то, что нам не принадлежит.

– Мы были неправы, сразу схватившись за оружие, – в тон ему повторил Сяо Ган.

– Я привык думать, что горцы – враги, – Мирген встал рядом с отцом, и тот едва заметно улыбнулся ему, поддерживая. – Что они убивают наших, жгут наши стойбища, что с ними нельзя договариваться, можно только воевать и убивать. Я верил в это. А потом попал в плен.

Он сглотнул, собираясь с мыслями, посмотрел на Церинга, но тот молчал, внимательно слушая.

– Поначалу я злился. Злился на вас за наши страдания, на себя – за свое бессилие. А потом я встретил людей… Не врагов – людей. Они приютили меня и сестру, они отнеслись к нам ровно так же, как относились к собственной дочери. Давали нам кров и еду, учили своему языку, своим ремеслам.Я никогда не думал, что скажу так, но они стали моими друзьями. А их дочь… – он запнулся, но продолжил, – я никогда не встречал человека, который понимал бы без слов. Я не хочу, чтобы ее отец погиб на войне. Я не хочу, чтобы Его Величество Рама Катри смотрел, как гибнет его народ. И точно так же я желаю добра и мира своим землякам из степи и тайги.

Он нервно сжал руки замком, обернулся на отца, ища поддержки, но тот смотрел вниз, задумчиво хмурясь. Сделав глубокий вдох и сберегая спокойствие, Мирген обвел взглядом всех собравшихся и договорил:

– Я не знаю, кто первый начал, и если честно, уже все равно. Но я хочу, чтобы Панг мог лепить свои горшки и кувшины, чтобы король строил дворцы и храмы, а не могильные ступы. Чтобы дети росли в мире, чтобы охотники, – он снова посмотрел на отца и на этот раз поймал его внимательный, взволнованный взгляд, – уходили за камнями и всегда возвращались домой, а не пропадали на долгие годы, если не навсегда. Чтобы Парвати из Тхады… – запнулся, смутившись, прикусил губу, но договорил твердо, – чтобы Парвати стала моей женой, и никто не осудил нас за то, что мы из разных земель.

В зале вздрогнула и повисла тишина. На хмуром и смуглом лице Тимура разгладилась суровая морщина.

– Хорошо говоришь, охотник. Только все это будет не сразу. Да, люди устали. Но чтобы строить новый мир, нужны сильные руки. Сильные руки и светлые головы. А сейчас они у всех заняты одним – выжить.

– Я тоже скажу, – мастер Хагат поднялся с места. – Я не воин и не знаю, как правильно вести войну и договариваться о мире. К моему стыду, я не умею ни читать, ни писать, но я много видел и слышал. Да, одни молятся Единому Богу, другие – Великому духу, у третьих богов так много, что их не упомнить по именам. У одних не сходит горный загар, другие прячутся от солнца в лесах и добротных каменных жилищах. Говорят на разных языках и по-разному варят рис. Но везде люди одинаковые. Те же руки, ноги, глаза и мысли. И все хотят мира. Но война выгодна тем, кто имеет что-то с нее. Поддержку соседей, ресурсы и собственное превосходство…

– Батя, – Мирген наклонился к отцу, пока Хагат говорил, и спросил шепотом: – А где Зурха? Король хотел, чтобы она была здесь.

По лицу Саина промелькнула тень, и он вновь нахмурился.

– Потом расскажу, – тихо ответил он, и что-то болезненно дрогнуло в его голосе. – Она… не может.

– Что-то случилось? – удивился Мирген.

– Да, – Саин прикрыл глаза и больше ничего не сказал. Поймав настороженный взгляд Лао Чжана, Мирген умолк, чтобы не мешать больше.

– Когда гийнханцы меня отпустили, я пошел к хану, и по дороге мне попался этот камень, – Хагат вынул из-за полы дэгэла обыкновенный серый камень сглаженной, округлой формы. Он был чуть больше его ладони, и в уголке виднелся крохотный скол. – Вы видите обыкновенный базальт, как много в горах. Но смотрите, что у него внутри.

С этими словами мастер вынул небольшой молоточек, каким орудовал в своих походах за камнями, и, опустив камень на стол, с силой ударил по нему. Осколки брызнули во все стороны, и перед людьми открылся удивительной красоты аметист. Фиолетовые искры переливались под солнечными лучами от нежно-сиреневых до ярко-розовых и темно-синих, белое кварцевое окаймление изящно поблескивало. Батор и Сяо Ган, не удержавшись, ахнули.

– Вот и люди такие же, – добавил мастер. – Снаружи все простые, грубые, занятые своим. А внутри… у каждого внутри целый мир. Свой мир, своя жизнь, своя любовь. Нам трудно друг друга понять и принять, но если свыкнуться с мыслью, что каждый человек по-своему хорош, умен, красив… будет легче. Если смотреть в будущее не со злостью, а с надеждой.

– Что ж, хорошо, – проговорил Тимур, когда молчание затянулось. Зимний день был короток, и солнце уже падало за резкие черные очертания самый высоких перевалов. Разговор шел уже долго, и пора было что-то решать. – Допустим, что мы сможем в это поверить и попытаться друг друга понять. Но мир не наступит по щелчку пальцев. Реки, границы, пастбища, поля и горы – все придется делить.

– Для этого горный народ хотел использовать силу колдуньи, – вновь заговорил Мирген. – Но она…

– Она отказалась от своего дара, – Саин все-таки пришел сыну на помощь. – Земля забрала ее силу обратно. Потому что один не может положить конец войне, в которой были тысячи. Может быть, она могла бы сдвинуть горы так, чтобы поставить границу между Салхитай-Газар и Энитхэг, могла бы увести из степи реки, чтобы жители остались без воды. Новые удары не остановят войну. Войну остановит шаг навстречу. И мы должны сделать его сами. Без небесной помощи. Иначе сами никогда не научимся.

– Ты прав, – Тимур решительно поднялся, хлопнув ладонями по столу. – Будем учиться. Для начала вернем торговый путь Харги-Манай… посмотрим, что из этого выйдет.

Разговор тянулся долго. Обсуждали границы – где пройдет новая линия, кто получит поля, чья же все-таки тайга на восточных склонах, как будут делить реки в засушливые годы. Говорили о пошлинах, о праве охоты, о том, можно ли рубить лес на склонах, которые видны из степи. Мирген слушал и удивлялся, как много нужно учесть. Раньше он думал, что мирный договор – это просто означает подписать бумагу и сложить оружие, а оказалось, что мир – это сотни мелких, но таких важных вопросов, каждый из которых рискует обернуться новой войной.

Когда уже стемнело и от догорающих свечей и алеющего заката по залу протянулись длинные тени, договор был подписан. Тимур поставил от имени хана родовой знак – снежную птицу над горами, Лао Чжан на правах старшего приложил печать короля – золотого дракона, обвивающего дерево. Монах и молодой писец Сяо Ган поставили подпись – два иероглифа и затейливая вязь.

Мирген не мог скрыть радостной улыбки. Это он потом вспоминал с облегчением и радостью, а в тот вечер у него впервые в жизни дрожали руки и срывался голос. Он думал о том, что вот так война кончилась, и в это не верилось, и впереди было еще слишком много, чтобы расслабиться и просто радоваться жизни. И что-то еще не давало ему покоя: уж очень печальным казался отец среди всеобщей радости, странно молчаливым и грустным.

Они вышли на террасу, оставив позади плеск чая, разговоры и смех – все словно сбросили с плеч тяжелую ношу и разговаривали обо всем, кроме войны. Сверху смотрели Генерал и Дева, стройные, серебряные в холодном лунном свете.

– Зурха отказалась от своего дара, – проговорил Саин, задумчиво глядя в звездную даль. – Она посадила цветок в землю у ног Великого духа, а потом… как будто заснула. И не проснулась. Земля забрала ее дар, но вместе с ним как будто взяла ее саму. Ее душу.

Мирген тронул отца за плечо. Он не знал, что сказать и чем поддержать его. Что он чувствует, снова потеряв женщину, которую довелось полюбить? Мирген не помнил свое далекое детство и не знал, как отец смирился с уходом матушки, но теперь видел, как ему тяжело. И, может быть, только любовь помогла ему сберечь чувства, несмотря на то, что рубеж сорока лет, когда сердце охотника окончательно превращается в камень, он давно перешагнул.

– Учитель тоже не пришел…

– Он остался там. С ней.

– Он не позволит ей умереть, – с уверенностью сказал Мирген и попытался ободряюще улыбнуться. – Ты подожди немного. Когда она также отдала много сил, то через день пришла в себя.

– Это другое, – вздохнул Саин. – Но ты прав, сынок. Я буду ждать. Теперь время у нас есть…

Бусина 6

Он держал ее, как самое бесценное сокровище, и я впервые видел столько боли в одном лишь взгляде. И казалось, что я собственным сердцем ощущаю эту боль, хотя все печали, как и радости, давно меня покинули. Я не хотел отговаривать девочку, потому что она приняла решение сама и это не было правильно, не было неправильно. Она помогла так, чтобы никому не навредить – люди существа разумные, должны осознать, что теперь просто некуда перекладывать ответственность и придется все делать самим. Так будет лучше. Лучше научить, чем сделать за кого-то.

Судя по голосам, что доносились эхом со двора, весь монастырь был уже на ногах, и даже гости, уставшие после вчерашней дороги. Мой старший ученик Шарипутра собирал всех на утреннюю молитву, и Саин вдруг нахмурился:

– Не стоит, чтобы на нее смотрели, – тихо сказал он.

– Оставь ее здесь, – ответил я. – Целители ей сейчас не помогут.

– А что поможет?

– Оставь ее, – повторил я. – Послы из Салхитай-Газар скоро придут. Ты должен быть рядом со своим сыном. Чтобы никто не наделал глупостей.

Саин растерянно кивнул. Бережно опустил девочку прямо на раскрытые ладони Великого духа, будто в колыбель, и ее рука безвольно свесилась с холодного белого камня. Он ласково убрал с ее лица растрепанные рыжие пряди, наклонился, коснулся губами ее лба, задержался у губ нежным, невесомым поцелуем, погладил хрупкую похолодевшую руку.

И ничего не сказал.

Я смотрел, как он уходит, не оборачиваясь, смотрел, как девочка лежит на ладонях Великого неба, безжизненно уронив руки, и опустился в лотос. Я никогда ничего не просил у Великого неба, да и сейчас, наверное, не просил, а просто размышлял про себя. Неужели природа не сжалится над невинной жизнью? Неужели Генерал и Дева снова не обретут счастья на земле?

Я взял ее руку. Закрыл глаза. Храм Небесного престола молчал, только ветер гулял через щели, окна и дверь, и в его свисте и шепоте кружились холодные, колючие снежинки. Маленький цветок-аметист поднимался из земли, изо всех сил тянулся навстречу тусклому зимнему солнцу, и его время еще не пришло: он зацветет, когда откроются Небесные ворота и пустят к нему весну.

Я не помнил, сколько прошло времени.

В Храме Небесного престола нет окон, только узкие щели под самой крышей, сквозь которые сочится свет: утром золотой, днем белый, вечером багровый. Я следил за этим светом, считал его смены, но сбился после третьей. Или после тридцатой? Здесь время теряло смысл. Теряло смысл все, кроме того, что моя ученица лежала на руках у Великого неба и не жила, но и не умирала. Я не знал, что делать, и мог только молиться.

Когда я впервые увидел ее, она была точно такой же. Мой старший ученик, целитель Ананда, вернулся из уединенной медитации и принес ее, сказав, что нашел на перевале. Она была слабой, но быстро встала на ноги. Наравне с учениками подметала двор, медитировала и молилась, следила за чистотой храмов и статуй. Сангья играл с ней, когда она не бывала занята, а я – говорил. Говорить с ней было хорошо; она умела рассказывать и умела слушать. Я знал, что однажды она уйдет, но точно так же знал, что вернется, поэтому легко отпустил. Но теперь не знал, вернется ли. И от этого было тяжело.

Мне не нравилось то, что на ее хрупкие плечи возложили большую ответственность за мир, и я предполагал, что она не захочет ее принять: она не из тех, кто спасает мир, она из тех, кто может его хранить. Она бежала от войны, а в итоге стала ее центром. Ее уговаривали, убеждали, ей угрожали, но она оставалась при своем мнении: нельзя нарушать гармонию мира, нельзя вмешиваться в его естественное течение, все произойдет само так, как должно произойти. Люди сами поймут, когда пора положить конец войне. И сами выстроят новый мир на обломках старого, когда придет время. А если она вмешается, если попытается сделать то, чего от нее ждут, – что ж, пройдут годы, и люди научатся карабкаться по ледяным стенам, переплывать бурные горные реки, взбираться на высоту, где нечем дышать и где не летают птицы. И война станет только труднее. А в мире жить тоже непросто, и этому тоже надо учиться.

Я не раз говорил ей, что надо сделать выбор. Что она может играть эту роль, если найдет в себе силы придерживаться ее до конца. Но если она не готова спасать мир, то лучше отступить. И она выбрала что-то третье: отступила и тем самым помогла. Я гордился ее смелостью, но не хотел, чтобы все закончилось вот так.

Моя единственная ученица среди десятка учеников. Светлая моя девочка.

Ночью храм наполняется темнотой. Свечи горят тускло, почти не разгоняя мрак, и кажется, что статуя Великого духа оживает, дышит, смотрит. Я закрываю глаза и погружаюсь в медитацию, самую глубокую, когда исчезает тело, исчезает храм, исчезает мир. Я выхожу за его пределы, и остается только пустота.

И в этой пустоте я слышу ее.

Она сидит на краю пропасти, той самой, что открывается перед каждым, кто подходит к последней черте великого предела. Там клубится туман, вверху сияют звезды, а она сидит на краю, обхватив колени, и ветер треплет ее волосы и играет складками платья. Я подхожу и сажусь рядом.

– Ты же не хочешь туда.

– Учитель, – она слегка улыбается. – Ты здесь…

– Я всегда был здесь.

– Ты пришел за мной?

– Это ты пришла ко мне.

– Скажи… – она смущается, хмурится, накручивая на палец рыжую прядь. – У них получилось?

– Получится, – киваю я. – Непременно получится.

– Выходит, я была не нужна?

– Как это не нужна? – мое удивление трудно скрыть, хотя я давно отвык от всяких чувств. – Ты нужна своему охотнику. Нужна девочке из степи, которая видит в тебе сестру. Нужна Сангья… И мне.

Я вижу, как она волнуется, прижимая руки к груди и глядя вдаль. Чтобы пожертвовать собой, нужна большая решимость, но еще больше решимости нужно, чтобы найти в себе силы вернуться и жить дальше, в новом, незнакомом, таком сложном мире.

– Ты мне веришь? – спрашиваю, хотя надеюсь, что знаю ответ. Она кивает.

– Тогда пойдем со мной.

Храм насквозь пронизан высокогорным холодом и ветром, но первое, что я чувствую, возвращаясь в предел – это не холод, а тепло. Живое тепло ее руки.

Саин заходит, словно чувствуя эту невидимую нить, и смотрит на меня с вопросом и надеждой, а у меня, как бы ни было странно, нет сил – могу только кивнуть, позволяя ему подойти. Он точно так же берет ее за руку и прижимает к губам, целует пальцы, ладонь, тонкое запястье, обнимает крепко и в то же время бережно, а она прячет лицо у него на груди и плачет, плачет беззвучно, и слезы падают на ладони Великого духа, на камень, на цветок.

Смотрю на них и думаю: вот оно, чудо. Не то, о котором слагают легенды. Не то, которого ждут с надеждой и страхом. Простое чудо простой любви, которая сильнее смерти. Которая возвращает назад тех, кто на краю. Делает невозможное возможным.

Я выхожу из храма на рассвете.

Иглы птиц штопают рваные облака, сквозь которые видно бескрайнюю небесную синь. И маленький нежный крокус распускается, протягивая к солнцу аметистовые лепестки.

Да, я и в самом деле потерял счет времени… Цветок распустился, природа проснулась. Неслышной поступью в горы приходит весна.

Узелок

Ты выходишь в поле, ложишься в медовые волны,

Ты теперь свободен, мы оба теперь свободны.

Не буди ворон выстрелом или криком —

Посмотри на меня…

©

– А что было потом?

– Ну, жили долго и счастливо… Торговали, возили камни и украшения, южные фрукты, северную кость и восточный нефрит. Строили города, дороги. Прадедушка так рассказывал. А ему – Учитель.

Машина мчалась по трассе, широкой и ровной, как стрела, и по обе стороны поднимались горы, расступаясь по мере того, как машина проезжала мимо. Седые вершины, припорошенные вечными снегами, переливались на солнце серебром и сталью. Низкое небо, тоже прямое и ровное, словно голубое зеркало, натянулось между ними.

Бескрайние просторы зеленой и золотистой степи тянулись от земли до неба, словно стекая с каменных склонов. Вскоре по обе стороны дороги стали появляться дома, попадаясь все чаще и чаще, и машина въехала в поселок, свернула с трассы на грунтовку и мягко затормозила возле добротного деревянного дома в два этажа с выкрашенной в бордовой калиткой и маленькой молельной ступой у входа. Отец и сын, оба высокие, черноволосые, в походных ветровках, быстро перенесли в дом рюкзаки.

– Чур, я первая купаться, – с наслаждением потянувшись после долгой дороги, женщина в зеленых брюках и черной водолазке помахала своим спутникам.

– Хорошо, мам, только нам воды оставь! – засмеялся парень и невольно закашлялся. Он всегда кашлял от смеха – напоминало о себе давнее ранение. Однако в остальном жил совершенно обыкновенной жизнью: отучился на хирурга, сначала в своей столице, потом – за границей, в Тхаде. Дожидаясь своей очереди, они с отцом вышли за двор, перебрались через невысокий деревянный забор в открытую степь, со всех сторон окруженную плавными очертаниями сизых гор.

– Август скоро закончится, – отец закинул руки за голову, глядя в низкое небо, подернутое облачной дымкой, уже не летней, но еще и не предвещающей холода. – Ты придумал, что будешь делать? Поедешь в город?

– Нет, – закинув ногу за ногу, парень сунул в рот веточку земляники. – Город не для меня. Я не хочу отсюда уезжать. Здесь моя тайга, мои горы. И вы с мамой.

– Да мы вроде не старики еще, – усмехнулся отец. – Справимся как-нибудь. Справились же, пока ты два года в Тхаде учился.

– В Тхаде хорошо, там солнце, тепло, храмы красивые, фруктов много, – задумчиво проговорил парень. – Но мне здесь лучше. Люди везде болеют, а в городе врачей и без меня достаточно. У всех опыт, квалификация, клиники свои и знакомства до самого президента. А здесь – понимаешь? Здесь тоже люди не хотят уезжать. Их само место лечит, дом. Ну и я тоже буду.

Отец кивнул. Он хорошо понимал желание сына не покидать родных мест, где все было просто, понятно, знакомо. Величественные горы словно прятали маленькие города Салхитай-Газар от внешнего мира каменной стеной. Здесь всегда был чище воздух и вкуснее – хрустальная родниковая вода. Свежая зелень изумрудной травы, густой и терпкий хвойный запах. Добрые гостеприимные соседи, с которыми так забавно было обмениваться пирогами, свежими овощами, кислыми яблоками. Платили не так, как в столице или за границей, но если не охотиться за миллионами, то относительно стоимости жизни здесь – совсем не плохо. Он хорошо знал сына: если бы не было необходимости в деньгах, он бы вообще обходился без них, забрался бы в тайгу и не знал бы ни о компьютерах с телефонами, ни о самолетах, ни о клубничном мороженом.