Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Они лежали рядом, головой к голове, и жесткие черные пряди путались с мягкими рыжими локонами, и первые лучи рассвета прошли через стены насквозь, выхватив из темноты пыльный воздух, сверкающие заготовки из драгоценных камней, остро отточенные лезвия инструментов. Он лежал с закрытыми глазами, закинув одну руку за голову и сунув в рот сухую травинку, – осторожно выскользнув из-под его расслабленной руки, она натянула платье, заколола волосы деревянной шпилькой, плеснула в лицо холодной водой из ковша. Кончики пальцев приятно немели, помня каждое прикосновение. И губы горели от поцелуев.

Она свернулась клубочком рядом с ним и еще долго смотрела, как травинка щекочет жесткие усы щеточкой, как солнце золотит светлые выгоревшие ресницы. Стояла такая тишина, что не было слышно даже размеренного дыхания; она ненароком шмыгнула носом, вытирая мокрую дорожку со щеки, и он сразу же проснулся. Протер лицо холодными ладонями, щурясь от проникшего в щели солнца, и приподнялся на локте:

– Ты плачешь? – в его мягком хрипловатом голосе послышалась неподдельная тревога. – Моя хорошая!..

Она хотела сказать, что все в порядке, что это случайно и вообще у нее просто от сухой травы засвербило в носу, но слова застряли колючим комом в горле, когда он обнял ее и крепко прижал к себе. Уткнувшись ему в грудь, она всхлипнула и разрыдалась, прикусывая губы и задыхаясь от слез. Цепляясь за его руки, так нежно и бережно обнимающие ее, она думала только о том, как счастливы они сегодня и как мало им отмерено этого хрупкого счастья и обманчивого покоя. В чужой стране, на чужой земле, два одиноких сердца бились друг другу в такт, но надолго ли?

Он мягко отстранился. Взяв ее за подбородок, приподнял кверху заплаканное лицо и тыльной стороной ладони принялся стирать мокрые дорожки с ее щек. Поцеловал по очереди уголки глаз, где рождались слезы, заправил за ухо рыжие пряди, прилипшие к мокрым щекам.

– Ты жалеешь? – тихо спросил он.

– Нет, – она улыбнулась сквозь слезы и сплела его пальцы со своими. – Совсем нет.

– Тебе стыдно, да?

– За любовь не должно быть стыдно, – снова улыбнулась она.

– Что-то не так?

– Я просто… – не сдержавшись, она снова всхлипнула и тут же размазала по щекам непрошеные слезы. – Я подумала… как мало нам надо для счастья, и как мало самого счастья.

Он не хотел ни считать время, ни думать о нем. И до тех пор, пока еще билось сердце, пока оно окончательно не стало камнем, он думал только о том, чтобы подольше тянулось это мгновение бережной, теплой и смущенной нежности – даже если это станет последним, что он почувствует.

Глава 21

Два мудрых владыки

Осень в горах проливала разноцветные краски. Склоны сперва выгорели под юго-восточным солнцем, потом сделались рыжими, плавно переходя в желтеющий лес. Лиственницы горели, как свечки, осыпая иголки под малейшим ветром, осины дрожали золотистыми листьями, и только могучие кедры по-прежнему оставались глубоко изумрудными. Рассвет приходил дольше, и дольше было холодно по утрам, и ночью оставаться на высоте стало решительно невозможно: поднимался пронизывающий ветер, в глубине низин рождалась ледяная сырость, все это встречалось, и тогда становилось совершенно невыносимо – холодный колючий воздух, влажный от первой росы мох, еще и холод от постоянной близости какой-нибудь реки.

У охотников в тайге всегда были преимущества перед теми, кого природа подобным даром не наделила. Став своими среди дикой природы, они легче выживали в тяжелых условиях, лучше справлялись без привычных удобств, теплой одежды, постели, доступной еды. Чем труднее давалась экспедиция, чем интереснее выглядел путь – тем дороже оказывались найденные камни, и порой за аметисты, топазы и хрусталь с высоты больше трех с половиной тысяч удавалось выручить почти целое состояние.

Хагат не стремился зарабатывать намного больше, чем нужно, зная, что большие деньги – это большие трудности. Он давно обнаружил одно любопытное свойство: даже самый обыкновенный камень можно наделить уникальным даром, если в него поверить самому. И тогда аметисты принесут своему владельцу просветление, сердолик позаботится о крепком здоровье, прозрачный голубой топаз, чистейший, как ледник на высоте, поможет в принятии трудных решений. Но для этого, конечно, нужно очень сильно в них поверить; скептическому сердцу не помогут никакие сказки.

Он сперва не хотел идти с Миргеном, подозрительно чувствуя большой риск, подозрения эти были столь слабыми, что он на них внимания не обратил: такое частенько случалось, если приходилось выбирать между третьей экспедицией в сезон или лишней парой недель дома, у очага, с вкусной едой и теплыми одеялами. За лето он успевал соскучиться, но чем дальше шло время, тем сильнее в четырех стенах становилось невыносимо, и он снова собирал небольшой узелок вещей и уходил. Тара давно привыкла и все понимала.

К сожалению, до Небесного престола снова дойти не удалось, но мастер отнесся к этому философски: значит, не в этот раз. Быть может, ему вообще не суждено это сделать, но и в этом нет никакой беды: на Небо нет пути живым, так может, и торопиться туда не стоит? Ему еще есть, что сделать на земле.

Ювелир шагал по узкой извилистой тропке. Подумать только, всего несколько дней назад они точно так же шли здесь, только их было пятеро, а потом и шестеро, и они вместе смеялись и молчали, разжигали костер и дружно натягивали ткань шатра, готовили ужин и в молчании стучали ложками по деревянным мискам, когда говорить не хотелось. Он не умел привязываться к людям – давно исчезло это странное чувство необходимости кого-то рядом, с вопросами выживания он прекрасно справлялся и сам, а общаться, разговаривать, помогать другому становилось все труднее. Он и сам не знал, хорошо ли это – не привязываться совсем, ни о чем не беспокоиться. Ведь если совсем ничего не чувствовать, то не заметишь вовремя чего-то важного. Человек без чувств – как зимнее солнце. Вроде и светит, но не греет, и не растет ничего под этим тусклым безжизненным светом, и в нем самом жизни тоже нет…

Однако, несмотря на то, что радость и печаль, боль, страх, огорчения и многое другое, что называют порывом, приходило все реже – мастер замечал за собой, что почти с каждой экспедицией все сильнее устают ноги, все чаще хочется сбросить узелок, что висит за спиной, закончить дневной маршрут пораньше и присесть отдохнуть. Когда солнце покинуло горизонт и поползло вниз за черные спины гор, он нашел поляну в уютном ущелье, между двух раскидистых кедров. Ветер сюда не долетал, от бездонной пропасти не тянуло холодом, зато рядом тихо плескался ручей, и последнюю ночь перед холодной, ветреной степью можно было спокойно переждать здесь.

Он устроил себе постель из лапника, сложил небольшой костер, долго чиркал кремнем в попытках разжечь огонь и согреться, но в сыром воздухе искра все никак не хотела выскакивать. В этот раз огонь отказывался ему подчиняться, и тогда он понял, что не выйдет расслабиться и отдохнуть, пока идется – надо идти.

Ночи становились все холоднее, и по утрам выпадала роса: холодные, чистые, крупные капли, словно драгоценные камни, горный хрусталь россыпью на траве. А вот камни молчали. В этот раз улов был крайне плохим: горсть золотого песка, который годился только на позолоту, несколько плохих кварцевых аметистов, которые не обладали и малой частью той силы, что он собирал обыкновенно, два сверкающих солнечными лучами самородка. Конечно, на этом пути у него не было цели работать, но отсутствие камней удручало не только из-за этого. Природа молчала, словно закрывшись даже от своих охотников, кого сама же наделила даром, и все глубже прятала свои богатства, не показывала драгоценности даже тем, в ком сама когда-то уверилась. Что-то в этом было пугающее: что, если она отдалится совсем?

Возможно, в этом была виновата война. И чтобы не погибнуть окончательно, чтобы не разорвали в поисках золота, алмаза, в захвате земель и гор, природа выбрала третий путь, не сопротивление, не подчинение – а молчание. И если сейчас никто ничего не замечал, то в будущем это молчание могло стать страшнее стихийных бедствий. Войну следовало остановить. Остановить во что бы то ни стало.

Поэтому в ту осеннюю прохладную ночь Хагат немного передохнул, так и не сумев уснуть, и, едва рассвет забрезжил над черными хребтами алой полосой, – отправился дальше. Идти было нетрудно; намного труднее было стоять на одном месте, разбивать нехитрый лагерь без шатра и постели, даже спать на холоде было тяжело – все тело мерзло, коченело, его начинала потряхивать мелкая дрожь, которая отнимала даже больше сил и энергии, чем ходьба по горной местности. Он давно привык к таким условиям, но осенью походы за камнями были не приняты лишь потому, что проще простого было умереть, просто уснув в сырую холодную ночь.

На следующий день, когда от холода стало совсем невыносимо ломить пальцы, мир изменился. За очередным перевалом кончились горы, и внизу, до самого горизонта, раскинулось бескрайнее желто-зеленое море. Ветер гулял по нему, ласкаясь к пушистой траве, гнал волны ковыля, пропитываясь ароматом чабреца и полыни. По этому морю повсюду были разбросаны белые лодки – человеческие жилища, кочующие станы. На зиму они уходили дальше к юго-востоку, прижимались к горам, чтобы те хотя бы с одной стороны укрывали от страшного ледяного ветра в снежной пустыне. Кочевникам было все равно, где жить: лишь бы была трава для пастбищ, простор для охоты, река рядом. Дом там, где родные…

Хагат остановился на сыпучем краю последнего перевала и долго смотрел вдаль, от золотого осеннего солнца прикрывая глаза рукой. Здесь, в степи, все выглядело иначе: небо выше, ветер сильнее, люди другие. И та же война.

Он понимал, что человека без роду, племени, без собственной юрты и даже мало-мальских вещей могли принять за врага, однако дойти было необходимо: у него есть цель, а значит, любой путь – это всего лишь путь.

На спуске с перевала, там, где было уже совсем близко селение, его заметили. Дозорные из Салхитай-Газар, небольшой конный отряд, который наблюдал за границей, весьма условной, но все-таки существующей в понимании хана, незаметно проследовали за ним до реки и, когда отступать ему стало некуда, вышли и окружили со всех сторон. Мастер не возражал.

– Кто такой? – вперед выехал предводитель отряда, молодой паренек с жесткими черными волосами, скрученными в пучок. – Назовись!

– Хагат Рави, я охотник из Аршата, – он с почтением поклонился, сложив руки, и беспрекословно отдал оружие молодому предводителю.

– Поздновато для летней охоты! – заметил другой воин, постарше и явно более наблюдательный. – Что привело тебя сюда? Почему так далеко от Аршата?

– Я иду к хану и ламе, – спокойно ответил мастер. – Гийнханцы напали на наши села, сожгли степные станы, увели пленных. Мне нужно рассказать владыкам нечто очень важное.

– Здесь говори, а мы уж решим, важное или нет, – оборвал его молодой командир, но старший вдруг потянул его за рукав и, наклонившись, что-то втолковывал долго и тихо, пока молодой с подозрением косился на одинокого путника. Остальные трое дозорных молчали, только не пропускали ни вперед, ни назад.

Наконец спор закончился, и молодой командир с хмурым видом отступил, позволяя взять вопрос в свои руки старшему. Без золота и драгоценностей, без всяких знаков отличия, он, однако, держался с ним не только на равных, но даже с некоторым снисхождением.

– Мы отведем тебя к хану, если твои слова окажутся действительно полезными, – хмуро произнес он, однако с таким вопросом попасть к владыке казалось намного реалистичнее. – Говори, что за дело. И откуда ты все-таки пришел? Аршат в другой стороне.

– Я знаю, – почтительно кивнул мастер. – Дело в том, что я был не в Аршате. Я там живу, но мы шли на Небесный престол, в монастырь Ча Дзаронг. По дороге между Аршатом и Сайгутом на нас напал большой отряд гийнханцев. Они забрали всех, кто шел со мной. Убили одного из нас.

– Ты пришел просить милости? – усмехнулся старший. – Все мы кого-то потеряли. Всем нам одинаково тяжело. Хан не станет тебя слушать.

– С ними колдунья, – негромко, но веско добавил Хагат. – Девушка, которой подчиняются все эти земли, горы и камни. Она способна изменить их одним словом, оживить или рассыпать в пыль. Если они сумеют склонить ее на свою сторону, уговорами или силой, – нам всем конец.

Очевидно, упоминание о силе стихии многое меняло. Воины снова зашушукались, недоверчиво поглядывая в сторону путника, однако в конце концов предводитель махнул рукой:

– Ладно, отведем тебя к хану. Пусть он сам решает, верить тебе или нет. Адья, Кехут, вы за него отвечаете. Возвращайтесь в лагерь, когда отведете его в ханскую ставку.

– Возьми моего коня, – добавил старший, спешившись, и бросил мастеру поводья. – Ты устал, по степи верховому будет быстрее.

– А ты?

– А я вернусь в лагерь и возьму себе другого, – он пожал плечами. – Ступайте! К утру вернетесь.

Родные степные просторы радовали глаз бесконечным золотом полей, сливающемся с небесной синью на краю земли. Степное моры ковыля и колосьев едва слышно шепталось с ветром, в хрустальной осенней сини кричали птицы, и ветер свистел в ушах от быстрой скачки. Трое всадников мчались по высокой траве, и один из них держался чуть поодаль, с удовольствием разглядывая родную степь, по которой успел затосковать.

До ханской ставки, где стояли многочисленные юрты, горели костры и танцевали девушки, добрались быстро – уже к закату. За все время его спутники не проронили ни слова, словно совсем не интересовались, ни кто он такой, ни откуда принесло его осенним ветром – оба отмалчивались, и он сам не решался задавать вопросы. Иногда молчание – это лишь оборона от ненужных разговоров; что ж, он, привыкший жить и путешествовать в одиночестве, готов был это принять. Оставалось только надеяться, что хан станет с ним общаться немного более охотно.

Большая ханская юрта раскинулась в самом центре стана; юрты военных предводителей расположились вокруг нее, как цыплята вокруг большой белой птицы. Мастер даже немного оробел от количества людей, одетых либо в шелка и бархат, либо в тяжелые, массивные доспехи, и на всякий случай кланялся всем, кто не здоровался с ним первым. В основном, конечно, либо здоровались, либо не замечали. В самой юрте было жарко, поднимался пар от котла, чадил рис с тушеным мясом, пахло жареной дичью, свежими лепешками и сладкими женскими маслами. Хану, видно, уже доложили о странном чужаке с перевала; он сидел в кресле, напряженно вглядываясь в лица входящих. Хан был немолод, но и не стар еще, внушительного роста, но не грузный, широкоплечий и прямой, как стрела. А рядом с ним, по правую руку, чинно стоял невысокий человек в шафрановой самгхати и шерстяной накидке винного цвета – лама Ньяти.

Мастер почтительно сложил руки у груди и глубоко поклонился.

– Амитофо, Великий хан. Амитофо, Владыка.

Правитель кивнул ему в ответ, лама поклонился точно так же, со сложенными руками.

– Меня зовут Хагат Рави, я из поселка Аршат. Ювелир и охотник.

– Это мы знаем, – промолвил хан, чуть наклонив голову и прищурившись. – Расскажи, откуда пришел сейчас и что тебе нужно.

– Мы шли на Небесный престол… – начал Хагат и краем глаза заметил, как при этих словах заинтересованно подался вперед владыка. – Остановились в поселке Сайгут. Хотели переждать грозу, но на нас напали… конный отряд гийнханцев, их было почти два десятка. Мы ничего не смогли сделать. Мои друзья остались в плену. Один из нас погиб…

– Тогда почему ты здесь? – недоверчиво нахмурился хан.

– Дело в том, что они предложили обмен. С нами шла девушка по имени Зурха, которая умеет общаться с природой… по-своему. Природа ее слушает и подчиняется. Она может разрушить горы и проложить новое русло реки, заставить землю потрескаться или вырастить цветы. Ей нипочем ни высота, ни перевалы. Гийнханцы хотят заполучить ее силу, чтобы подчинить горы и нашу землю себе. Их командир предложил сделку. Зурха и наш предводитель, Мирген, пойдут с ними в столицу – а в обмен они отпустят остальных пленных. Мирген согласился. И нас отпустили. Но его сестра отказалась уходить и, вероятно, она сейчас тоже там – поэтому я пришел один.

– Он так легко согласился, не взяв никаких гарантий? – усмехнулся хан и покачал головой. – Что-то мне не верится в человеческое простодушие.

– Мирген на все готов ради других. Он очень добрый и смелый, – мастер опустил голову, вспомнив своего молодого товарища. – Он хотел спасти сестру и меня, но Айрата отказалась, а я решил добраться сюда, раз уж появился шанс. Прошу вас, великий хан, владыка, помогите моим друзьям. Помогите всей земле Салхитай-Газар обрести свободу и покой. Мы должны освободить колдунью, не позволить гийнханцам изменять горы так, как им вздумается. Опасно вмешиваться в живую природу, она не потерпит подобного самоуправства. Будет только хуже.

Мастер умолк, переводя дыхание. Хан задумчиво погладил тщательно выбритый подбородок, переглянулся с духовным учителем. Лама оставался невозмутим.

– Я знаю, о какой девушке идет речь, – произнес он с таким поразительным спокойствием, словно речь шла не о колдунье, которая может склонить на свою сторону победу в бесконечной войне, а о невесте из соседнего стана. – Она родилась в Оросе, выросла в Салхитай-Газар, а судьбу свою нашла в горах Энитхэг. Девушка, которой принадлежит весь мир, и которая не принадлежит никому.

– Она и правда того стоит? – недоверчиво покосился на него правитель. – Никогда еще женщина не была целью войны!

– Она – не цель, – качнул головой лама Ньяти. – Она – рука, держащая меч. И этот меч может обрушиться на наши головы… а может обратиться против врагов. И самое лучшее…

– Если мы вызволим ее и оставим у себя, – проворчал хан.

– Если этот меч не обрушится никуда, но уберется в крепкие ножны, – заметил лама, и в шатре после его слов воцарилась пронзительная тишина – такая тишина бывает, когда люди замирают, услышав нечто удивительное. Мастер и сам молчал, не без тревоги перебирая пальцами браслеты из округлого камня.

– Мы должны освободить девушку и вашего командира, – кивнул наконец лама, когда молчание затянулось. – Но для этого нам придется сложить оружие и убрать в ножны все мечи, которые могут ударить неосторожно и не вовремя.

– Да, – согласно кивнул хан и довольно хлопнул ладонью по резной деревянной рукоятке. – Нам нужно договориться. Это будет трудно… после всего, что случилось за эти годы. Но кто-то должен быть первым. Пусть это будем мы. Ты, охотник, знаешь чужие порядки, знаешь все эти горы. Вот и будешь разговаривать с ними сам.

– С удовольствием, владыка, – мастер Хагат склонился, сложив ладони. – Почту за великую честь.

– Я отправлю с тобой десяток людей, толмача и письмо, с которым тебя пустят через любую границу. Сперва доберешься до монастыря и возьмешь себе в помощь еще монахов. Ча Дзаронг на нашей стороне. Они не откажут в помощи.

– Ча Дзаронг не отказывает никому, – резонно подал голос лама Ньяти. – Если мы хотим быть первыми, то нужно торопиться, мастер.

– Я понял. Мы дойдем, – Хагат поклонился еще раз. Когда его уводили из шатра, он в последний раз оглянулся и увидел, как хан и лама о чем-то негромко разговаривают, согласно кивая друг другу. На душе у него впервые за долгое время было тепло: он и поверить не мог, что разговор обернется так легко, что ему не только поверят, но и самому позволят помогать. Он был бы счастлив прийти в Ча Дзаронг, пусть даже для этого придется третий раз предпринять попытку добраться до Небесного престола и приложить все усилия. Ради тех, кто однажды ему поверил, ради своей земли и ради того, чтобы больше не было невинных смертей, – он готов был рискнуть.

Глава 22

Сердце Великой степи

Ханские дозорные проводили мастера в одну из юрт, где и без него было немного места: там ютились люди, оставшиеся без собственного жилья, и во всем стане подобных временных пристанищ оказалось достаточно. После набегов выжившие уходили из сгоревших сел и сперва нанимались работать за еду: пасти чужой скот, смотреть за детьми, ткать ковры и ходить за чужими лошадьми, а потом искали место, чтобы отстроить новый дом. Правда, нужда была у всех и платили мало, поэтому в работники уходили все на более и более долгое время.

В большой юрте оказалось людно и шумно. Дымил очаг, пахло конским потом, шерстью, жареным мясом и соленым сыром, вокруг громко разговаривали, смеялись чьи-то дети. Под одной крышей собралось две или три семьи, и пришлый мастер был здесь чужим. На него смотрели недоверчиво и не очень-то радушно, но он поприветствовал всех обитателей жилища одинаково ровно и дружелюбно и сбросил узелок с вещами у тканевой стены, поближе к теплому очагу.

После долгой дороги по холодным, вымерзающим к осени горам и непростых разговоров то с дозорными, то с правителями больше всего мастеру хотелось поесть и поспать. С первым было не так-то просто: дом был общий, а значит, и еда общая, и чтобы поесть, надо было что-то вкладывать в общий котел, не дичь, так деньги или что-нибудь полезное для хозяйства. Пока что он не мог ничего предложить, кроме камней, которые для хозяйства полезны только в знающих руках, поэтому выбрал второе. Устроившись поудобнее с узелком под головой, он накрылся собственным жилетом и прикрыл глаза.

Времени прошло немного; даже провалиться в сон он не успел, как чья-то рука мягко тронула за плечо, словно не пытаясь разбудить, а проверяя, спит он или нет. Долгие дни близкой опасности приучили просыпаться мгновенно, соображать быстро и двигаться бесшумно – мастер мигом открыл глаза и перехватил руку рядом с собой.

– Прости, я не хотел тебя напугать, – напротив него с плошкой риса в руке присел на корточки совсем молоденький парнишка лет четырнадцати в свободной белой рубахе с пуговицами наискосок и с большой деревянной подвеской-оберегом на шее. Узкими глазами-щелочками и непослушными черными вихрами он отдаленно был похож на Миргена, и мастер даже протер лицо ладонями, убеждаясь, что ему не привиделось. – Меня зовут Саргал. Я видел, что тебя привели дозорные. Ты, наверно, голоден?

Мальчик протянул ему рис и тонкую сухую лепешку с кусочками сушеного мяса. Самому просить не стоило, но не стоило и отказываться от угощения – мастер поблагодарил и с аппетитом принялся за еду. Мальчик смотрел на него серьезно и испытующе.

– Спасибо тебе большое, – улыбнулся гость и слегка наклонил голову, благодарно сложив ладони. – Ты очень наблюдателен. Меня зовут Хагат.

– Ты охотник, да?

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую, – серьезно заметил Саргал. – Вас, охотников, можно отличить от других людей. У вас очень светлые и умные лица. Как будто вы что-то знаете и молчите.

– Это совсем необязательно, – усмехнулся мастер. – Самые глупые люди могут ходить с самым просветленным выражением на лице.

Мальчик вежливо улыбнулся в ответ на весьма правдивую шутку. Он и сам выглядел умным не по годам: обыкновенно в этом возрасте мальчиков не интересует устройство мира, даже если через пару-тройку лет им предстоит узнать о том, что они – важная его часть. Охотники обыкновенно узнавали о своем даре к восемнадцати годам, когда человеческое тело и разум считались полностью сформировавшимися. Об этом предполагали монахи и лекари.

Саргал сидел рядом, не отводя глаз, и в этом пристальном взгляде было что-то странное: не детское любопытство, а спокойная внимательность, с которой смотрят только старики или те, кто рано повзрослел.

– Ты давно здесь? – спросил Хагат, прожевав последний кусок.

– С рождения, – ответил Саргал. – Я никогда не уходил из степи. А здесь не живу, но помогаю. Я лекарь. Но мне всегда хотелось увидеть горы. Говорят, они касаются неба.

– Кажется, что касаются, – согласился мастер. – Я как раз пришел оттуда. Сейчас там холодно и ветрено, но красиво. Очень красиво.

– А люди там какие?

Хагат помолчал, вспоминая: Панг с его тяжелыми руками и добрым сердцем, командир Церинг, которому надоела вражда. Он совсем не знал их толком, но и судить было не ему, поэтому он ответил просто:

– Разные. Как и везде… Есть хорошие, есть и… те, кто не знают, что они хорошие. Но в основном они так же, как и мы, просто устали от войны.

– У нас тоже устали. Все устали, – вздохнул Саргал. – Мне говорят, что когда я подрасту, тоже пойду на войну, а мне не хочется. Я умею лечить людей, а не убивать… Две луны назад мама рожала братика. А прошлой луной во время набега убили нашего отца. Отнять жизнь легко, а вот дать – трудно.

Он с тоской посмотрел в сторону соседей, которые не обращали внимания на чужака и мальчишку-подростка. Они занимались своими делами: ели, молчали, шутили и смеялись, женщина укачивала ребенка, мужчина проверял на остроту нож, зажав коленями точильный камень, две девочки лет десяти примеряли бусы и хихикали, кривляясь перед друг дружкой. Хагат давно разучился тосковать и жалеть, но что-то грустное и теплое шевельнулось в груди, когда, глядя на мальчишку из чужого стана, он вспомнил Аюра – тоже лекаря, тоже в какой-то мере изгоя, на которого свои посматривали косо за удивительные способности и не принимали, обращаясь лишь тогда, когда нужна была помощь. Аюр был добрым. Он помогал всем, независимо от статуса и прошлых отношений. Он умел забывать, и способность забывать, прощать и не ворошить при удобном случае казалась истинной добродетелью среди тех, в чьих душах жила память о временах кровной мести, расправы за малейшую ошибку.

Аюр был добрым, если война его и касалась, то проходила стороной. Он лечил раненых и помогал тем, кому требовалась помощь и забота, сам тоже носил нож на поясе и прекрасно стрелял из лука, но никогда его оружие не было направлено против людей. Тогда, в доме в Сайгуте, мастер хорошо помнил: он не сражался. Он защищал… И даже то, что он выхватил нож, заступившись за Айрату, совсем не означало, что он мог бы и в самом деле ударить этим ножом человека, пусть даже врага. Напугать, отогнать. Но не ударить.

Хорошо ли это было? Кто знает… Аюр был добрым, а добрые долго не живут.

Щемящая грусть шевельнулась в сердце. Шевельнулась – и вновь ушла на глубину, туда, где были запрятаны последние крупицы всех чувств и памяти. Пока ты жив, надо думать о живых, о тех, кому еще можно помочь.

– Тебе вовсе не обязательно быть воином, – проговорил мастер задумчиво. – На войне нужны и те, кто не бросается грудью на копья. И пожалуй, они даже нужнее, ведь без них не останется тех, кто может сражаться.

Саргал серьезно взглянул на него, и в его взгляде Хагат прочитал благодарность. Может быть, он и не сказал мальчику чего-то совершенно нового, о чем он и сам не догадывался, но иногда мысль становится действием, если озвучить ее вслух.

– Ты очень хорошо говоришь, – улыбнулся Саргал. – Мне нравится… Пойдем, я тебе кое-что покажу. Ты ведь не был в нашем стане?

Они вышли из юрты в синеву вечереющего неба. Солнце уже село, но закат еще горел багровым, и в этом свете степь казалась бескрайним морем черной травы, по которому плыли редкие огоньки костров. У привязи тихо ржали лошади, где-то плакал ребенок, женский голос вдалеке пел протяжную, тоскливую песню. Мастер шел и вспоминал, как пела Зурха, успокаивая огромного и страшного зверя, и как тот послушно улегся на траву, как покорный котенок. Что-то было в женской песне чарующее, древнее, дикое.

Саргал вел его через засыпающий лагерь, мимо притихших юрт, мимо загонов с дремлющим скотом, мимо костров, у которых сидели воины: кто чистил оружие, кто с аппетитом наворачивал горячую похлебку, а кто просто молчал, замерев и глядя на красное солнце, тающее в синем тумане. На них оглядывались, но не окликали – видно, мальчика здесь знали и доверяли ему. Они вышли за пределы лагеря, поднялись на высокий холм, откуда открывался вид, как с ладони великана.

Ступа стояла между степью и лесом, словно пограничная застава, только из белого камня с золотой каемкой. Она была огромная: выше деревьев, выше любой юрты, выше всего, что Хагат видел в своей жизни. Белая, с золотым шпилем, протыкающим черное небо, она сияла в сумерках мягким золотистым светом. Вокруг нее горели масляные свечи, которые принесли жители стана и выставили на каменных возвышениях поменьше, и их огоньки мерцали, как звезды, упавшие на землю. Эта ступа отдаленно походила на ту, что они видели под вершиной Генерала – Мирген тогда еще предположил, что она и принадлежит Генералу. А эта…

– Что это? – нахмурился Хагат. – В степи очень много разных ступ.

– А это сердце Великой степи, – тихо сказал Саргал. – Так старики говорят. Что здесь Великий дух Тэнгэр положил большой камень, чтобы соединить горы, степь и тайгу, чтобы люди не забывали, что они все – одно целое. С землей, с небом, друг с другом. У каждой ступы свое значение. Да, их много. Но и значений в мире много. Правда?

Хагат молчал, завороженный. Он видел много храмов в горах, много ступ, вырезанных в скалах, выбитых из белого камня, но эта была другой. Она не давила величием, не пугала – она просто стояла, как напоминание.

– Можно подойти? – спросил он.

– Иди, – кивнул мальчик. – Только тихо. И без злых мыслей. Она все чувствует.

Хагат медленно шел к ступе и не чувствовал земли. Трава под ногами была мягкой, ночная роса уже начала оседать на листьях серебристой дымкой. Воздух пах полынью и дымом далеких костров. Ступа росла по мере приближения: у подножия она оказалась еще более внушительной, чем издали – белые стены, гладкие, как полированный камень, уходили вверх, к темному небу. У входа горели желтые свечи, и в их отблесках Хагат увидел вырезанные на камне фигуры людей, зверей, колесниц, странных существ.

– Отец говорил мне, что все живое, и у всего есть сердце, – добавил Саргал и преспокойно опустился на траву у подножия, ласково похлопал белый камень, как старого знакомого – по плечу. – У степи такое. У гор тоже есть.

– У гор? – Хагат обернулся.

– Да. Ты знаешь сказку про Генерала и Деву?

– Я знаю, что это было правдой.

– Это и была правда, – кивнул Саргал. – Но людям нравится думать, что это сказка, потому что в сказку легче поверить. Воин, который отдал жизнь за свободу и за любимую женщину. Женщина, которая не хотела войны и пожертвовала собой, чтобы не становиться женой негодяя. Отец говорил, что Генерал и Дева не погибли. Каждый раз, когда старики умирают, а дети рождаются, сменяется семейный круг. И в каждом кругу Генерал и Дева живут снова. И сейчас они где-то среди нас, просто мы не знаем о них. Узнаем, когда придет время.

Хагат замер. Перед внутренним взглядом вдруг явственно появилось кроткое и нежное лицо Зурхи – молодая, но с древней мудростью в глазах. Она говорила, что чувствует горы, что она сама как будто становится их частью. Что у нее есть любимый, что он рисковал собой ради нее. Что она верит, но почти не надеется застать его живым.