Текст книги "Большая птица не плачет (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Annotation

В бескрайних степях и предгорьях живут кочевники и охотники. Они верят в богов и духов, а умирая, знают, что вернутся.

Беда пришла в юрту охотника Миргена и забрала у него самое дорогое. Чтобы найти отца и спасти свой народ от войны, ему придется примириться с врагами, столкнуться с необъяснимым и пройти путь от земли до неба. Но когда кажется, что весь путь был напрасным, надо остановиться и взглянуть на него иначе.

Что, если небо – это не предел?

Татьяна Николаева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Бусина 2

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Бусина 3

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Бусина 4

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Бусина 5

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Бусина 6

Узелок

Татьяна Николаева

Большая птица не плачет

Каждую весну Птица Кумай откладывала на древе жизни двенадцать яиц. Когда птица улетала на охоту, она закрывала Солнце своими крыльями, и наступала ночь. Тогда хищный змей Аждахар взбирался на древо жизни и по очереди поедал все двенадцать яиц. Птица Кумай возвращалась в гнездо и плакала, увидев скорлупу съеденных яиц. И в это время на землю проливался дождь. Год начинался снова, и снова Птица Кумай откладывала яйца, и так было все время.

Глава 1

Ветер с пустыни

Иди, иди за пределы,

совсем за пределы,

радуйся!

Сутра Сердца

Ветер пел в пустыне Нартай. Солнце скрылось за высоким барханом, окутанное пыльной завесой, и по ногам резко потянуло пронизывающим ветром. Мелкие песчинки взвились поземкой, с тихим шорохом заскользили навстречу. Устало вздохнув, молодой охотник закрыл лицо рукавом и остановился: против пустынного ветра идти тяжело, песок забивается в глаза и в рот, сапоги на гладкой подошве скользят по песчаным волнам.

Вдоль горизонта вспыхнула золотом широкая полоса, и во все небо раскинулся пылающий закат. Сперва тусклый из-за ветра и пыли, он вскоре освободился и приобрел смелый багровый цвет, яркий и тревожный. Под ногами протянулись длинные темные тени. Песчаные барханы, словно измятое шелковое покрывало, едва уловимо струились под ветром и переливались темными оттенками, принимая на себя последние лучи.

День угасал. К ночи в пустыне похолодало, запахло пылью, жаром и сухой травой. Взбудораженные мелкие песчинки больно врезались в незащищенную кожу, и Мирген повыше натянул нижний платок и опустил верхний, оставив открытыми только глаза. Кожу и без того давно и прочно обветрило, все время она шла пятнами и шелушилась, как ни старайся смазывать жиром. Платки спасали ненадолго, впрочем, все равно уже скоро домой.

Охотник выслеживал джейрана [1]. Легкое быстроногое существо умчалось от него еще засветло, даже раненное стрелой, осталось на удивление прытким, и теперь он по кровавым каплям искал, где джейран встретил свою погибель, но проклятый ветер быстро заносил следы. Пора было возвращаться домой; ночью оставаться в пустыне Нартай было слишком опасно, а с недавней охоты Мирген вернулся не с пустыми руками – еды у них хватит, да и денег тоже. Но жалко было потерять добычу: не найди он ее, наутро не останется и костей. Тело съедят крылатые падальщики и гиены, а остальное проглотит ненасытная пустыня.

Но вот под сапогом мелькнула капля крови, затем еще и еще. Завернув за большие камни, охотник едва не вскрикнул от радости: джейран остановился здесь, укрывшись за природной стеной. А чуть поодаль лежал человек.

Мирген связал передние и задние ноги животного, чтобы было удобнее нести, и осторожно подошел к другой своей находке. Легкие темные покрывала прятали лицо и тело, но по тонким, изящным очертаниям фигуры охотник понял, что это совсем юная девушка. Преодолев суеверную боязнь перед мертвыми, он опустился на колени рядом и резким движением откинул легкие ткани. Девушка была еще жива. Ее смуглое, обветренное лицо отозвалось теплом к его ладони, а тихое, едва уловимое дыхание угасало с каждым слабым выдохом. На тонком запястье, под браслетами и оберегами, почти не угадывалось биение сердца, но оставить ее здесь казалось немыслимым: быть может, ее еще можно спасти, ну а если нет… не хотел бы он стать виноватым в неупокоении души.

Закинув добычу себе за спину, охотник осторожно и бережно поднял девушку, прикрыл ее лицо обратно, чтобы ветер не навредил нежной коже. С двумя ношами, за спиной и на руках, идти стало тяжело: сапоги утопали в песке сильнее обыкновенного, он быстро утомился, из-под платка по вискам побежали капли испарины. По заветам отца и всего рода, он никогда не уходил вглубь пустыни, откуда был риск не вернуться живым, но даже здесь, в недолгой ходьбе от селений, за каждым барханом подстерегала опасность, а теперь охотника сопровождал еще запах крови и дичи. С наступлением темноты земля принадлежала хищникам.

Она была одна. Обыкновенно они бегают стаями и страшно, утробно стонут, отчего и у путников стынет кровь, но эта то ли отбилась от своих, то ли настолько оголодала, что пошла на охоту в одиночку – впалые пятнистые бока, худые, но жилистые ноги, поблескивающие в свете полной луны глаза. Гиена оскалилась, заурчала, захохотала, подкрадываясь ближе и ближе путаной, танцующей походкой. Мирген остановился. Бросать добычу, за которой гонялся полдня, жалко, а с девчонкой на руках драться не выйдет – пришлось опустить на землю, себе за спину. Словно почуяв безнаказанность, гиена прыгнула, а он, размахнувшись ножом коротко и незаметно, снизу, из-под руки, швырнул его вперед.

Остро отточенное лезвие встретило впалую пятнистую грудь еще в прыжке, и гиену отшвырнуло назад, будто она натолкнулась на невидимую стену. Лапы судорожно задергались, на волю вырвался громкий скулеж, который сорвался на лай и хрип. Скоро сюда прибежит родня…

Мирген выдернул нож из застывшего тела, брезгливо поморщившись от тяжелого, гнилостного запаха падальщика, вытер лезвие о край дэгэла [2] и заткнул его за пояс. Не было времени жалеть себя и свои уставшие ноги. До юрт осталось совсем немного, а стая голодных гиен уже наверняка бежит сюда: ветер за спиной нес такой же мерзкий запах гнили и грязной шерсти. Торопясь и спотыкаясь в глубоком песке, охотник вскоре заметил, как мягкие, плавные барханы все чаще сменяются камнями, то тут, то там появляются колючки и оазисы, а потом земля сделалась серой и твердой, и между холмами заблестели костры. Улыбнувшись, он с наслаждением сдернул платок, что закрывал нижнюю часть лица и мешал хорошо дышать, и быстрым, легким шагом направился к холмам.

Их селение было безымянным: они кочевали, перенося юрты и перегоняя стада лошадей, коров, овец и яков, и трудно каждый раз давать имя новому месту. Земля Салхитай-Газар [3] широка и богата, и кочевой народ по праву считал своим домом весь ее простор, что раскинулся от Великого озера на севере до Южного моря. После больших песчаных бурь пустыня Нартай отняла почти пятую часть плодородной земли, но кочевники приспособились к ней, стали охотиться, привезли из-за моря дивных животных с двумя горбами и стали возить через пустыню товар за границу. Через нее лежал большой торговый путь, Харги-Манай, через нее же в Салхитай-Газар шли товары с севера и запада: мед, воск, дорогой пушной зверь, легкая корабельная древесина. Местные жители считали, что в природе все связано: пустыня отнимает, пустыня и дает. Холодны и суровы горы Хойд-Чулуу, но в них скрыты невероятные сокровища, о которых другие земли только мечтают.

Чем ближе Мирген подходил к стану своего рода, тем сильнее чувствовал усталость, боль в плечах от тяжелой ноши, в ступнях – от долгой ходьбы по песку. Вместе с дымом от юрт тянулись умопомрачительные ароматы цуйвана – жареной баранины и овощей с лапшой, свежих сладких булочек баурсак [4]. В каждом роде было принято ждать сыновей и мужей до тех пор, пока они не придут, даже если пора далеко за полночь, и встречать их теплым ужином. Мирген уже не был сыном и еще не успел стать мужем, но младшая сестра Айрата всегда ждала его, верная и любящая. Так и сейчас: пока брат целый день ходил на охоте, она нажарила и насушила мяса, что осталось с прошлой добычи, чтобы не портилось под их палящим солнцем, и напекла его любимых воздушных баурсак.

С наслаждением сбросив джейрана у полога, Мирген ногой отогнул плотную ткань и вошел в юрту с девушкой на руках. За весь путь она так и не пришла в себя: только сильнее побледнела и осунулась, и дыхания совсем не было слышно. Айрата, оставив большой казан, подбежала, всплеснула руками.

– Мирген-ах! [5] Слава всем ветрам, ты невредим… А это кто?

– Сделай чистую постель. Я не знаю, кто эта девушка, – нахмурился Мирген. – Я нашел ее в дюнах без чувств. Но ран не видел. Возможно, она просто очень уставшая…

Айрата хлопотала, легкой птичкой порхая по жарко натопленной юрте: постелила три мягких шкуры, накрыла их чистой тканью и простынями, устроила белый и черный камни в изголовье, побрызгала чистой водой с кисти. Мирген бережно уложил незнакомку на постель, снял тонкое истрепавшееся покрывало, развернул платок с головы – и в юрте будто стало светлее: волосы девушки оказались яркими, медно-рыжими, как закат в пустыне. Прекрасные локоны окутали всю ее фигурку почти до пояса, вот только по бокам неопрятно торчали короткие, небрежно остриженные пряди. А на смуглых руках, худых и обветренных до сухой кожи, виднелись запекшиеся красные полосы. На левом запястье обнаружились простые деревянные четки, обхватившие тонкую руку в пять оборотов.

– Пленница, – прошептала Айрата, испуганно прижав руки к груди. – Мирген… Что нам с ней делать? А если за ней придут?

– Она шла через пустыню долго, наверно, несколько дней, и погони не было. Наверняка ее бы догнали, если бы была очень нужна. А мы… мы вылечим ее, тогда и расспросим, – строго добавил он, помолчав немного. Что-то в глубине души не позволяло приютить беспомощного, а потом просто так его выгнать. Сестра молча и послушно склонила голову. Как-то сами собой перед Миргеном появилась большая глубокая миска с ароматным цуйваном, блестящим от жира и овощного сока, блюдо с маленькой горкой хрустящих булочек и пиала с теплым молоком, а сама Айрата занялась нежданной гостьей. Над очагом нагрела воды, бросила туда травы и капнула немного масла, обмыла тело девушки чистой водой, затем протерла горячей, нанесла едкую пахучую мазь на синяки, ссадины и следы от ударов, перевязала истерзанные руки и ступни, горячую от жара голову остудила холодной тряпицей. Вместо легкого, изодранного о камни и колючки платья надела ей один из своих чистых дэгэлов, заплела волосы в легкую косу, и заботливо укрыла шерстяным одеялом.

Девушка вдруг застонала, шевельнула перевязанной рукой, ее пальцы слабо скользнули по одежде поднявшейся было Айраты.

– Не уходи, – прошептала она на плохом салхите. – Мама…

– Тише, моя хорошая, тише, – Айрата тут же вернулась и, присев в изголовье, принялась гладить мокрые от пота и перевязки волосы. – Ты в безопасности, спи.

– Мама…

Мирген увидел, как в полумраке темные глаза сестры предательски сверкнули от наворачивающихся слез, и поспешил отвернуться. Сильная, смелая, с быстрыми ногами и крепкими руками, Айрата терпеть не могла, если кто-то видел ее плачущей, и хотя брату лишь изредка было позволено знать о ее слабостях, он не хотел смущать ее. И, раздув немного угли в очаге, чтобы обеим девушкам в юрте было теплее, он вышел на улицу и задернул полог.

Ночь натянулась над степью черным бархатным покрывалом, и словно кто-то тряхнул на небо кистью с серебряной краской – так высыпали яркие, крупные звезды. После натопленной юрты природа показалась еще сильнее остывшей. А ветер, к ночи изменив направление, теперь дул с гор, и хотя до них было далеко – даже до степи долетал холод вечных снегов.

К юго-востоку от степи тянулся горный хребет Хойд-Чулуу, и у самого края материка стояли горы такой высоты, что трудно было представить: вершины Генерал и Дева, склонившиеся друг к другу в неслучившихся объятиях, а вокруг них – три охранника, три брата: вершины пониже, Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау. Все они считались неприступными, и не ступала нога человека выше верховья реки Улай-Су: последняя долина перед Небесным престолом, домом всех богов, хранителей и предков, священная земля, пересекать которую не могли простые смертные.

Туда, к Небесному престолу, ушел отец Миргена – и не вернулся. Он тоже был охотником, но не таким, как сын: его охота шла за камнями. Такие люди, как он, удивительно тонко чувствовали драгоценные жилы, умели на глаз определять золото, алмазы, топазы и аметисты под землей. Каждое лето они уходили в горы и поймы рек, а возвращались ближе к первым холодам с богатой добычей: в их заплечных мешках лежали драгоценные камни, которые шли на изделия, обработку и продажу. Камни охотно покупали в больших городах, возили в ювелирные дома, интересовались даже соседи из государства Орос, что раскинулось за Великом озером. Семьи и рода охотников ни в чем не нуждались, но жизнь их самих была опасна и недолга. Нередко охотники погибали в горах, а иные заканчивали жизнь по собственной воле – и никто не знал, почему. Но все замечали, что чем старше были охотники, тем более хмурыми, закрытыми и немногословными они становились.

Мирген с сестрой любили отца, почти не замечали перемен в нем. Он пропал, когда ему минул пятый десяток – для мужчины это совсем не возраст, поэтому его дети долго надеялись, что он вернется, сможет выжить в суровых горах Хойд-Чулуу: быстрый, смелый и ловкий, с крепкими жилистыми руками и загорелым, обветренным лицом, он был для них воплощением силы и храбрости, примером, опорой. Айрата надеялась родить детей и подарить ему внуков, Мирген думал, что приведет в дом жену, и она, как и он, назовет охотника Саина отцом. Но этому не суждено было сбыться. Горы забрали отца, как и многих других охотников.

Но его семья не осталась одинокой. За взрослеющими братом и сестрой остался наблюдать его лучший друг Мунхэ – тем более, что у него самого был сын, сверстник Миргена, Аюр. Юноша вырос не таким крепким и здоровым, как другие парни рода, и его не увлекала охота, не было дара находить драгоценности, зато у него были золотые руки и такое же золотое, кроткое сердце. Мирген с ним дружил. В детстве они делили забавы и горячую бобовую кашу, а став старше, не соперничали за девушек и за первенство на охоте. Аюр во всем уступал товарищу, но Мирген не знал и половины из того, что знал его друг, который любил читать древние свитки и умел разгадывать рисунки на камнях. Природа говорила с ним особенным, тайным языком: Аюр стал прекрасным лекарем, и презрение и насмешки со стороны родичей превратились в большое уважение.

Товарищ уже спал: из его юрты поднимался тонкий, слабый дымок, и полог был плотно задернут и заколот деревянной шпилькой. Перепрыгнув через тонкую изгородь, предназначенную для коновязи, Мирген негромко засвистел с короткими перерывами, что на их языке, придуманном еще в далекой юности, означало – «нужна помощь!». И друг не подвел: вскоре в юрте послышалось шуршание и тихие шаги, а потом полог отогнулся, и, на ходу заматывая пояс от халата, Аюр выглянул к гостю, слегка растрепанный спросонья.

– Здравствуй, Мирген. Что-то случилось?

Осторожно оглядевшись, нет ли в округе лишних ушей, молодой охотник подошел ближе.

– Случилось. У меня в юрте чужая девушка. Я нашел ее в дюнах и… не смог оставить, – он неожиданно почувствовал, как кровь прилила к лицу, и опустил голову, старательно скрывая вспыхнувший румянец. – Айрата ее перевязала, но я думаю, там что-то хуже, чем телесная рана.

– Почему? – нахмурился Аюр.

– Она не приходит в себя и бредит. Зовет мать. Выговор у нее не наш, а скорее, восточный. И еще мне показалось… ладно, неважно. Посмотри ее, а?

Ясные серые глаза друга взглянули прямо в сердце. Он улыбнулся.

– Понравилась?

– Что? – Мирген вспыхнул пуще прежнего.

– Девушка тебе понравилась? – повторил он, то ли спрашивая, то ли утверждая. – Иначе зачем бы ты побежал будить меня среди ночи?

Охотник не нашелся, что ответить, и зашагал к своей юрте, махнув рукой. Забрав заплечную сумку с травами, склянками и табличками из глины, Аюр поспешил следом за ним, все так же улыбаясь. Друг выглядел очень взволнованным, а уж он-то хорошо знал, что спокойного и твердого, как скала, охотника тяжело вывести из равновесия. А еще – он никогда не беспокоил его по пустякам, и даже когда вернулся с одной охоты, израненный и обессиленный, все равно думал вылечиться самостоятельно. Но теперь не постеснялся завалиться к нему в юрту за полночь – значит, и в самом деле случилось что-то из ряда вон.

В юрте у Миргена было тихо. Айрата, уставшая за день, заснула, свернувшись под теплыми шкурами, и незнакомка тоже спала, но плохо и тревожно: металась, стонала во сне, ее пальцы крепко сжимали край одеяла, повязка снова сбилась, рассыпав по светлой ткани копну рыжих волос. Аюр присел на край постели, взял руку девушки в свою, закрыл глаза, стараясь уловить биение сердца, но неожиданно выпустил ее запястье и изумленно поднял голову:

– Мирген, разве ты не чувствуешь?

– Что? – нахмурился тот. – Странная она…

– Эта сила. Ее сила, – Аюр задумчиво провел кончиками пальцев по тонкой смуглой руке, пока не наткнулся на деревянные бусины четок. – Саин-ахатай был такой же. Он искал камни. А она… не знаю. Вот здесь что-то не дает ее силе вырваться наружу, – он снова аккуратно погладил ее предплечье. – Что-то другое, более мощное. Я не могу понять.

– Это из-за этого она… так?

– Нет, – спокойно отозвался Аюр, вернувшись к работе. Его ловкие руки незаметно успели протереть травяным настоем ранки и ссадины и сменить повязки. – Здесь ничего серьезного. Она могла слишком устать, перегреться на солнце и, похоже, не ела несколько дней. Ей надо отдохнуть, через день-другой проснется страшно голодной – не давайте слишком много еды. Это вредно. И не выпускайте пока на солнце – она слишком долго была в пустыне, ей нужна прохлада и теплое питье. И еще… не снимайте с ее руки бусины. Думаю, что они не простые.

Аюр смочил тряпицу в холодной воде и положил на лоб беспокойно спящей. Девушка тут же вздохнула и обмякла, больше не шевелясь, только одеяло тихо приподнималось от дыхания. Мирген щедро отсыпал другу вяленого мяса с тонких дощечек:

– Бери. Это вам с отцом… Спасибо.

– Не за что, – подмигнул лекарь. – Не упусти горную серну, храбрый охотник.

Мирген беззлобно обозвал его дураком и, проводив, закрыл полог изнутри резной шпилькой.

* * *

[1] Джейран – вид антилопы, обитающий в пустынях и горах Азии. В древности был частой добычей охотников, сейчас занесен в Красную Книгу

[2] Дэгэл (дэли) – традиционный монгольский халат, его изготавливали из разного вида тканей и шерсти, в зависимости от сезона.

[3] Салхитай-Газар – «земля ветров» (пер. с монгольского). Вымышленный топоним.

[4] Цуйван, баурсак – блюда древней монгольской кухни.

[5] Ах – традиционное обращение к старшему брату в Монголии.

Глава 2

Чужой секрет

Наутро охотник поднялся ни свет ни заря, хотя поспал совсем немного. Сестра уже была на ногах, успела собрать постель, принести воду из ручья, и в котле уже булькала каша, а сама Айрата занималась шитьем, иногда помешивая в котле длинной палкой. Солнце еще только поднималось, и холмистые склоны уже вовсю заливало золотом рассвета, а в долину тепло еще не опустилось. Мирген зябко закутался в дэлэг, переступил с ноги на ногу.

– Как она? – спросил несмело, словно боясь выдать собственное любопытство.

– Спит, – пожала плечами Айрата. – К утру успокоилась. Жара нет. Жить будет.

Мирген промолчал о том, что это он приводил лекаря ночью и что Аюр помог унять лихорадку. Он был благодарен сестре за заботу и за то, что она всегда его поддерживала, даже если сама считала затею безумной. Когда-то давно они так потерялись в пустыне, когда юный Мирген вздумал поохотиться самостоятельно, еще не пройдя положенный обряд, а оставить одну Айрату побоялся, она была слишком маленькой. Искали их всем поселением; влетело, впрочем, тоже обоим одинаково…

– Поедешь на ярмарку?

– Нет, – качнула головой она. – Кто-то должен за ней приглядеть… Привези мне бусины в косы, – отложив шитье на колени, умильно сложила руки. – Скоро Беркутчи [1], а на меня Джалгар из рода Очира смотрит. Хочу подвести ему коня перед охотой, – совсем уж смущенно добавила Айрата, покраснев. Мирген усмехнулся. Вот так и не заметил, как младшая сестренка выросла и уже готовилась стать чьей-то невестой. Да и сам тоже хорош… Почти разменял третий десяток, а жену себе не взял, наследника не получил. Впрочем, до тридцатой весны ему оставалось еще целых четыре. Айрата была на пять весен моложе. Будь отец с ними, он бы и сам давно выдал красавицу дочку замуж в хороший род… Эх.

– Хороший он, твой Джаргал? – деланно нахмурился брат. Но сестра только засмеялась, зная его сговорчивость и неумение ей, младшенькой, отказывать:

– Славный! Он красивый, богатый. А как пляшет!

– Пляшет? – усмехнулся Мирген. – Эх, ты… Хороший муж не плясать должен.

– А ты почем знаешь, что хороший муж должен? – насупилась Айрата. – Сам никак не женишься, а туда же! Глянулся он мне еще с той осени, как мы одни остались, – тихо добавила она, сменив гнев на милость. – Мы тогда на осенней мене встретились. Было темно и холодно, и он меня до реки провожал, корзину нес. А потом, когда весной открывали Небесные врата – помнишь? – он мне ленту подарил. Вот эту, – смущенно потупившись, Айрата показала выцветшую алую ленту, вплетенную в пояс. – У Очира род небольшой, но богатый. Если ты об этом думаешь, то меня там не обидят.

– Ладно, будут тебе золотые бусины, – махнул рукой Мирген и направился к коновязи. Сегодня день был важным, непростым: он собирался на большую ярмарку в городе. Обыкновенно к этому времени в Салхитай-Газар приезжало великое множество гостей: одних интересовала охота, других – драгоценные камни, третьих – начало свадебной поры. Середина лета у салхитов была богата на праздники. В это время здесь вступали в возраст мальчики, и для них проводился обряд первой охоты; солнце взбиралось на самую высокую точку, и люди праздновали Большое солнце; открывался сезон для охотников за камнями, и те отправлялись в горы знакомыми тропами. А в конце, когда август шел на убыль и раньше начинало темнеть, шаманы торжественно закрывали Небесные врата – до следующей весны. После этого в Салхитай-Газар начиналась глубокая осень, сплетенная холодными степными ветрами и пронизанная бесконечными иглами дождя.

Каждый праздник неизменно сопровождался веселыми, шумными торгами и ярмарками. Охотники за камнями и золотых дел мастера продавали драгоценности, украшения и прочие дорогие безделушки, обыкновенные охотники возили шкуры, мясо, изделия из рога и кости. Мирген точно знал, что к нему за ножами с костяной рукояткой придет бледнолицый старик с толпой внучат, за свежим мясом джейрана – молодая хозяйка из горного поселка, за дорогим кубком с ножкой из рога горного тура – богатый бай [2] с золотыми перстнями.

День обещал быть знойным и пыльным. Еще не успело отступить холодное утро, как воздух накалился и задрожал от обволакивающей жары, травы склонились под ветром, что нес песчинки и сухой воздух пустыни. Солнце выползло из-за холмистой гряды, и сразу же во всем поселении закипела, забурлила жизнь: высыпали из юрт малыши, вышли женщины на реку, мужчины – на охоту и запрягать коней. Ярмарка в небольшом, но хорошо населенном городе Аршат, расположившемся от границы степи с тайгой, привлекала всех мастеров и охотников из окрестных селений.

Мирген надел новый синий дэгэл, расшитый сестрой, сапоги из красного войлока с символом Солнца и высоко загнутыми носами, умылся холодной водой и, немного подумав, стоит ли наряжаться, все-таки надел праздничный желтый малгай [3] с черной опушкой и бисерной нитью.

– Ай, богатырь, – усмехнулась Айрата, когда он впряг своего любимого вороного в телегу с товаром. – Доброй торговли, Мирген-ах!

– Спасибо, цэцэг [4], – он наклонился, поцеловал сестру в лоб и ловко вскарабкался в седло: от белеющих вдалеке юрт чужого рода уже тянулась цепочка идущих на ярмарку, и он поспешил их догнать. Пустыни все опасались, степь знали, как собственную ладонь, а через тайгу в одиночку ходить было опасно: густой лес, полный сумрака и прохлады даже жарким солнечным днем, бурные горные реки, грохочущие по камням и скалам, крутые склоны на перевалах и дикие звери – тайга была сурова, но и учила хорошо, крепко.

Выбравшись подальше от юрт, Мирген бодро пришпорил вороного и, насвистывая, помчался догонять своих. Солнце светило ему в спину, жарко пригревая затылок и шею, на душе отчего-то тоже было тепло, и, поравнявшись с конем своего товарища, Алтана, лихо подкинул шапку, выскочил на корпус вперед и поймал.

– А-а, Мирген, кровь горяча? – засмеялся Алтан, не без труда повторив его трюк. – Что везешь?

– Сурков, джейранов, косулю и рога сайгака, – ответил он. – Весь товар растерял, пока догонял вас. Что не подождали?

– Так мы думали, ты не поедешь сегодня, – понизив голос, Алтан придержал коня и отстал от тянущихся впереди возков. – Ты ведь вчера привез из пустыни… другую добычу.

Что-то тревожное дрогнуло и дернулось внутри: тайна перестала быть тайной, и от того, что кто-то узнал его секрет, охотник почувствовал себя неудобно, будто друг застал его за чем-то нехорошим.

– Ну и что? – он пожал плечами нарочито равнодушно. – За ней сестра приглядит… Алтан, откуда ты знаешь? Кому ты еще рассказал?

– Я видел, как ты в стан пришел с ней на руках, – друг отвел взгляд, смутившись. – Мои все знают. Больше никто.

Мирген провел рукой по лицу, яростно потер пробивающуюся колючую щетину. Теперь, если девушка из пустыни перестала быть тайной, ею наверняка заинтересуются дарухачи [5], могут и выдать туда, откуда она пришла, а могут и… Впрочем, об этом он предпочитал не думать, надеясь, что успеет вернуться раньше, чем наместники доберутся до их родового стана.

Род у Миргена и Айраты был большой, но не больно дружный: многочисленные дядьки поставили свои юрты на лучших местах, отговорившись тем, что семьи у них большие; единственная тетушка, оставшаяся по осени вдовой, тоже вернулась и жила у одного из братьев, помогая его жене с детьми мал мала меньше; старшие братья-уэлы [6] держались особняком, недолюбливали сирот за то, что до того, как Мирген сам встал на ноги, приходилось кормить лишние рты. Еще живы были дед и бабка, родители отца, и у них еще стояла своя юрта, пока дед мог пасти скот и шить кожаные сапоги – они не хотели признавать себя стариками и ютиться у родни. Поэтому Мирген жалел об исчезновении отца и, пока сам придумывал для сестры сказку о том, что отец жив, просто снежные птицы [8] унесли его на небо, – и сам поверил в нее. Верил и надеялся, что сможет однажды подняться в самые высокие горы и найти весточку если не об отце, то хотя бы о его последнем походе.

Вскоре песок и сухую землю начали пересекать многочисленные ручьи, такие чистые, как будто земля трескалась, и в этих трещинах отражалось небо. Стали все чаще попадаться березняки и ельники, лес густел, поднимаясь все выше и выше вдоль узкой тропы, а потом степь и вовсе пропала за темной завесью еловых лап. Тащить возки по склону стало труднее, многие спешились и принялись толкать тяжелую поклажу: отовсюду слышались крики, свист, цоканье. Мирген тоже спрыгнул на землю, подналег плечом на свою небольшую телегу, выкатывая ее на склон поровнее, и дело пошло легче. К плато, на котором раскинулся большой таежный поселок, он поднялся одним из первых – можно было успеть занять в торговых рядах место получше.

В отличие от степи и пустыни, воздух здесь был настолько густой и влажный, что его можно было резать ножом. До Аршата им удалось добраться глубоко за полдень, солнце палило все так же нещадно, но от реки Улай-Су, в тех местах еще небольшой, но полноводной и мощной, веяло живительной прохладой. Они всегда приезжали заблаговременно до ярмарки, чтобы успеть к самому ее началу, и теперь еще можно было обустроить себе ночлег и пройтись по окрестностям. Развернув шатер неподалеку от реки, он стреножил коня, разобрал возок, заранее приглядев удачный кусок земли возле моста, где целый день будет проходить много народу, и пошел искать себе ужин.

Аршат давно сделался излюбленным местом охотников за камнями: у самого начала подъема в горы, окруженный густой тайгой со всех сторон, поселок казался уютным и безопасным. Да и торговать добычей можно было прямо на месте – только дождись ярмарки или большого мена. Здесь же располагался важный узелок на нитке торгового пути через горы к морю: после трудного перехода по высокогорным перевалам или, наоборот, засушливой пустыне, здесь могли подковать коня, дать приют и еду, поделиться знаниями о погоде, о разбойных шайках, о том, что важного изменилось на пути. Местные жители, такие же черноволосые и узкоглазые, как степняки, но более смуглые, загоревшие под злым горным солнцем, были охочи до разговоров и до золота – и небо знает, до чего больше, потому маленький таежный поселок множился и процветал. Вместо привычных юрт здесь стояли дома из толстых бревен с резными двускатными крышами, вместо пустыни – неприступные скалы, а ходить приходилось все время то вверх, то вниз – почти не было ровного места.

В очередной раз вскарабкавшись по узкой тропе между домами, Мирген выбрался на открытые скалы между стройных сосен: отсюда виднелось изумрудное море тайги, стекающее со склонов, долина реки Учай-Су, узкой, порожистой и стремительной, и даже степь до горизонта, как на ладони. Но становище слишком далеко, отсюда не разглядеть… Куда-то скакал конный отряд: далекие точки, летящие вдоль горизонта. Солнце наткнулось на острые пики елей и лопнуло, разливая по небосводу багряный закат. В глубине соседней долины уже стемнело, хотя день едва подобрался к вечеру.

Тайга была маняще хороша, но столь же опасна. Степь казалась роднее: даже с близкой пустыней и пылью, палящим жаром летом и лютыми ветрами зимой.

За спиной неожиданно послышался шорох и треск ветвей. Мирген схватился было за нож, но, увидев, как из-за густых елей выходит белобородый старик с посохом, выдохнул и опустил руку. Путник чем-то неуловимо походил на шамана: совершенно белые длинные волосы и такая же борода, круглое и дочерна загорелое морщинистое лицо, тихая, скользящая и удивительно легкая для старого человека походка. На его широкий пояс были навешаны перья, обереги из аметиста и дерева, на руках – плетеные браслеты из кожи и нитей, на макушке посоха – узел из цветных лент.