Текст книги "Он социопат. Только бы не влюбиться... (СИ)"
Автор книги: Татьяна Карсакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Глава 4
Артём
Прочесываю камеры, которые можно найти в тех местах, откуда были сделаны фотографии. Сопоставляю факты.
Во-первых, там, где поймать фотографов можно, фотографируют разные люди. Значит, та же схема, что и с детьми. Юльку фоткали в институте. В машине с ее Денисом. На улице, в парке, на пробежке, с подругами…
Смотрю, как меняется Юля от фотки к фотке. Сначала яркая. Красивая, живая. Мимика очень выражена. Юля улыбается, грустит, о чем-то думает. Эмоции легко считываются, Юлька горит. На каждой фотографии – яркая искорка. Красивая. Объективно красивая. Миниатюрная, хорошенькая. Из тех, кто всю жизнь выглядит как ребенок.
Чем дальше листаю, тем больше меркнет Юля. Эмоции исчезают. Взгляд дикий, Юля худеет, бледнеет и даже мне заметно, что сходит с ума.
Набираю Маньку.
– Маньяка надо искать там, где Юля бывает каждый день, – сообщаю. – Или очень часто.
– Откуда выводы? – с интересом.
– Смотри, – рассуждаю. – Мы уже поняли, что маньяку нужен Юлькин страх. Фотографируют разные люди. Не сам. Как думаешь, ему хватает ее страха на фотографиях?
– Ну, судя по тому, что обнаглел настолько, что залез в дом – нет.
– Вот и я о том же, – внутри глухое удовлетворение от того, что я до этого додумался и Маша со мной согласна.
– Как Юленька? – переводит тему. – Еще не спит? Сможешь расспросить?
– Спит, – вру. – Поела и легла. Проверял. Дышит ровно, не прикидывается.
– Какая сильная девочка! – в голосе Маши удивление. – Женя сказал, что ела сама.
– Поуговаривал, – вру, чтобы было убедительно. – Пришлось нести на руках, рассказывать, как важно есть.
– И даже внутривенно кормить не угрожал? – Маша смеется.
– Сама поела, – вру. – Умная.
– Серьезно? – Маня удивлена. – Ты считаешь умным кого-то, кроме себя?
– Еще тебя иногда считаю. Кстати, как называется, когда человек вроде умный, но иногда не замечает обмана и тупит на ровном месте?
– Наивная, – подсказывает подруга. – Да, Юленька очень наивная девочка. Она молоденькая, может себе позволить.
– Плохо. Поговори. Мудаков выбирает, присмотреть некому.
– А ты чего за нее так печёшься? – Маша удивлена.
– Как ребенок, – объясняю ей и самому себе. – Дурная. Защитить некому. Опять вляпается, никого рядом нет.
– То есть ты относишься к Юле, как к ребенку? – по голосу слышно, что ответ Машу удовлетворил. – С детьми ты дружишь. А с Юлей? Еще не доконал?
– Кидалась флакончиками, злилась, говорила, что не влюбилась бы в такого, как я, ни за что на свете, – говорю часть правды, чтобы Маша не переживала.
Зачем я это делаю? А я пока не понял. Не хочу, чтобы кто-то вмешивался. Маша поймет, что Юля ведет себя нетипично, и прилетит разбираться. Вот. Я просто Машу берегу.
– Ладно, завтра заеду к вам, – судя по голосу, ответ всех удовлетворил. – Узнай у Юли про учебу в институте, мне кажется, она провисла. Напомни заниматься. Артём, напомни, а не стой над ней, как удав над кроликом, пока она все не вызубрит? Понял?
– Понял, – киваю.
– Ложись спать, завтра много дел.
– Хорошо, – киваю.
– Я очень люблю тебя, – в голосе тепло.
– Я тоже, – улыбаюсь. В руках тепло. – Малого береги. Его тоже люблю.
Отключаюсь. Еще какое-то время купаюсь в эмоциях. Машка. Светящееся пятно у меня в голове. Едва ощутимое тепло по телу. От Маши светло. И тепло. Без нее и Жени было холодно, и я, как дурак, даже летом спал под тремя одеялами. Жить без них научился. Но не хочу. Без них единственное, что спасало – адреналин. Было весело. Денег много, на работе ценили. Но дурацкий холод. Тепла больше хочется.
Иду в душ. Достаю из рюкзака чистую одежду. Машка называет меня педантом. И подозревает ОКР. По факту, напрягает любой намек на грязь. Терпеть могу, но стараюсь не терпеть. Переодеваюсь опять в рабочее. Джинсы, толстовка. Мало ли что будет ночью.
Проверяю Колю, который сегодня дежурит в квартире напротив на подхвате. Тоже хлюпик, но может пригодиться.
– Можешь подремать в коридоре, – отдаю приказ. – Только в коридоре. Чтобы я стукнул в дверь, и ты тут же выскочил.
– Не буду замыкаться, – Коля кивает. Лицо сосредоточенное.
Внутри глухое удовлетворение. Молодец. Знает, что я опытнее. Признает правоту. Старается. Со мной не сравнится, но толк может и будет. Мне было бы спокойнее с Бессмертным. Он опытнее, сильнее. От Коли с Жекой ничего особо не жду. Но пойдет. Иду обратно к нам проверять Юлю. Запираю дверь на все замки, прислушиваюсь. В Юлькиной комнате тихо, но я всегда все делаю качественно.
Захожу к ней, прислушиваюсь к дыханию. Дыхание сбивчивое, как будто рыдает. В комнате душно и затхло. Балкон закрыт.
– Во-первых, я знаю, что ты не спишь, – выношу вердикт. – Во-вторых, не знаю, что с этим делать.
– Идти спать, – тонкий голос с кровати.
Ага, размечталась.
– Давай откроем балкон и окна на проветривание, – предлагаю. – Я услышу, если кто-то полезет. Я чутко сплю.
– Нет! – подрывается и закрывает собой балконную дверь. Снова трясется, зуб на зуб не попадает.
Маша, я тебя ненавижу. Никого умнее к ней приставить нельзя было?!
Включаю свет, изучаю детали. Юлька зареванная, растрепанная, влажная и несчастная.
– Вот что мне с тобой делать? – спрашиваю в пустоту.
– Оставить в покое? – робко.
– Не прокатит, – качаю головой. – Давай лягу у тебя в комнате.
– Со мной на кровати? – глаза распахиваются. Боится.
– Нет, – успокаиваю. – На полу.
Что мне с ней еще делать?..
Приношу одеяло и подушку. Открываю балкон, выключаю свет и ложусь между балконом и кроватью, перегородив собой всю комнату. Комната для меня маловата, ноги упираются в стену, но жить можно.
Пол твердый. Мне нравится. В интернате частенько так спать приходилось, я привык и оценил преимущества.
Спина выравнивается сама собой, позвоночник хрустит. Полезно, да.
Перевожу взгляд на Юлю. Сидит, прижав коленки к груди, на меня смотрит.
– Что? – уточняю.
– Тебе неудобно! – с ужасом.
– Нормально, – отмахиваюсь. – Спи.
Не ложится. Что ты будешь делать?!
– Ну иди сама попробуй, – предлагаю. – Это приятно. И полезно.
Юля медленно слезает с кровати. Реально ко мне пойдет, что ли? Я бы хотел.
Подвигаюсь, освобождая место рядом с собой на подушке. Интересно, ляжет?
Замирает, разглядывая.
– Можно вслух? – пытаюсь наладить коммуникацию между нами.
– Это некрасиво, – Юля присаживается рядом со мной на колени, щупает руками жесткий паркет.
– Со мной некрасиво молчать об эмоциях, это как разговаривать на иностранном языке рядом с незнающим его человеком.
Почему-то совсем не напрягает объяснять Юле такие нюансы. Как своим. Меня бесит, когда люди спрашивают из любопытства. Мартышкой в зоопарке себя чувствую. Но нравится, когда реально хотят наладить общение. Тогда, наоборот, чувствую себя таким же, как и они. Только иностранцем. Юля хочет наладить общение. Это приятно.
– Ты очень большой, – шепчет.
– Генетика плюс тренировки, – объясняю. – Мы находили фотографии моего деда. Настоящий богатырь. Все село держал в страхе.
– Почему в страхе? – Юля удивляется.
– Потому что считали колдуном. Поржать хочешь?
– Ну, давай, – неуверенно.
– Мы с напарниками пробовали выяснить мою генетику, чтобы понять, с чем имеем дело. Нашли село, откуда я родом, ездили туда поговорить. Так одна бабка стала креститься и брызгать в меня святой водой… – смеюсь, вспоминая. Юлька тоже смеется.
– А ты что сделал? – с любопытством.
– Стал корчиться и делать вид, что из меня демон выходит.
– Маша тебя побила? – спрашивает Юля с пониманием.
– Когда перестала смеяться, – улыбаюсь, вспоминая те времена. Второй год нашей работы в команде. Молодые, туповатые, азартные, инициативные. Попёрлись к чёрту на кулички мою родню искать. На машине. По дороге заглохли в какой-то глуши. Я толкал, Женя газовал, Маша рыдала от смеха и снимала на камеру. Почему-то хочется рассказать об этом Юле. Кажется, она поймет и оценит. Легко. Нашел нужное слово. С Юлей легко. – Самый прикол в том, – рассказываю, – что деда местные считали каким-то суперколдуном. Мол, он нечисть с кладбища водил, демонов вызывал, порчи делал… А я на него очень похож внешне. А по характеру – не похож. Дед был буйный, его реально боялись. Та бабка решила, что я то ли демон, то ли наказание деда за все его грехи.
– Тебе было обидно? – в голосе Юли сочувствие.
– Не-а. Просто стал перечислять названия болезней на латыни. Даже выражения лица не менял. Ту бабку как ветром сдуло. Больше она к нам не вышла, как Маша ни старалась.
Юля смеется. Мне нравится ее смех. Он как золотисто-розовый ручеек. Красивый. И Юля красивая. И голос красивый. Нравится смотреть. Как на картинку. Со стороны.
– Может, всё-таки пойдешь на диван? – Юлька мрачнеет.
Не хочу. С ней все тухнет. Когда смеется – светло. Когда мрачнеет – тьма беспросветная. Если я это так ощущаю, то каково ей?
Пытаюсь понять, чего ей сейчас хочется. Чтоб пожалели. Маша говорила, что женщина в уязвимом положении всегда хочет, чтобы ее пожалели, как маленькую девочку. Машу жалел Женя, я жалел делами. Ну не способен я жалеть кого-то. Или всё-таки?..
Ищу в себе. Хочется. Чего?.. В голове картинка, как глажу Юлю по голове. Милая. Не хочу, чтобы ты грустила.
– Иди ко мне, – зову.
Юлька отпрыгивает.
– Выплюнь свою милашную личину и больше никогда мне ее не показывай! – хочет сказать строго, но получается мило.
– Да я не милашка, я уже от себя импровизирую, – объясняю. – Иди, я же знаю, что хочется. Просто обниму и поглажу по голове. Тебе сейчас надо.
– Не хочу, – складывает руки на груди.
– Почему? – становится интересно.
– Ты подумаешь, что я влюбилась, и будешь мне капать на мозги, – решительно отползает подальше.
– Не подумаю, – уговариваю. – Ты слишком умная, чтобы влюбиться. Просто каждому человеку нужно быть слабым с кем-то.
– Даже тебе? – с любопытством.
– Даже мне, – признаюсь. – Но редко.
– И что ты делаешь? – подползает чуть ближе.
Копаюсь в себе. Никому об этом не говорил. Ладно…
– Только это большой секрет, – предупреждаю. – Об этом знают только напарники.
– Ты делаешь что-то странное? – снова отползает.
– Да нет, – признаюсь. – Просто тупое.
– И что же?
Борюсь с внутренним протестом. Ладно уж, расскажу, чтобы ты расслабилась.
– Тут два варианта. Либо сижу у Жени, играю с ним в плейстейшен и на всех жалуюсь. Либо иду лежать у Маши на коленях и тоже ей на всех жалуюсь.
– Это мило, – Юля улыбается.
– Ага, – киваю. – Иди ко мне лежать и на всех жаловаться.
Неловко подползает, укладывается на плечо. Обнимаю, ужасаясь тому, насколько худая и хрупкая. Накрываю одеялом, глажу по голове. Волосы мягкие, от Юльки пахнет чем-то сладким и женским. Милая. Как котенок на плече. Тонет в моем теле, реально, как под еще одним одеялом.
– Ну, – тороплю, – кто обидел? Я никому не расскажу, что ты мне говорила.
– Папа, – вздыхает. – Сначала не поверил в маньяка. Потом сказал, что это глупые шутки, – всхлипывает.
– Урод твой папа, – констатирую.
– Артём! – строго.
– Вещи своими именами, – объясняю. – Я, как закончим дело, из принципа ему скину фотографии с расчлененкой и пояснениями. Там тоже сначала не верили, что все серьезно. Потом было уже поздно. Но тебе не буду рассказывать. Может быть, потом, как дело раскроем.
Ловлю себя на том, что вообще-то не против продолжить с Юлей общение, когда дело закроется. Что со мной? Где Белкина, чтобы объяснить и вылечить?!
– Ты их ловил? – снова оживляется Юлька у меня под боком.
– Часть – да, часть просто скопировал у коллег для коллекции. Мне нравится держать у себя как память о том, что бывает, когда люди слишком беспечны. Действует отрезвляюще.
– Это законно копировать? – протеста в голосе нет, значит, говорим правду.
– Нет. Но иногда можно, если очень надо.
Молчит.
– Еще жаловаться будешь? – уточняю.
– Наверное, нет.
– Жених твой, – подталкиваю. – Ну?
– Некрасиво жаловаться на жениха, – тихо мне в плечо.
– Так он всё еще жених? – становится интересно.
– Не знаю, – Юля всхлипывает. – Решу, когда все это закончится.
– Тоже верно, – соглашаюсь. – Глупо принимать решения на эмоциях.
Молчим. Просто глажу Юльку по голове, перебирая мягкие волосы, а она рыдает, заливая слезами мне толстовку.
– Хочу тоже у тебя спросить, – поднимает голову. – Только это бестактный вопрос.
– Не захочу – не отвечу, а ты не обидишься, – предлагаю сделку.
Кивает.
– Как ты стал таким?
– Каким? – пытаюсь понять.
– Ну, без эмоций. Ты таким родился?
– Не знаю, – говорю честно. – Родители маргиналами были, когда мы с ребятами пытались что-то выяснить, их уже не было в живых. Маша говорит, что не знает, генетическое или потом появилось. Просто, сколько себя помню, были какие-то слабые отголоски. Но тут есть еще такой момент: у меня бывает сезон экзорцизма.
– Тебя поливают святой водой и читают молитвы? – Юля хихикает.
– В первые два раза хотели, потом поняли, что за штука. Раз в год-полтора я резко начинаю чувствовать. И меня накрывает. И я веду себя, как дурак. Но в моменте кажется, что я прав и ничего сделать я с этим не могу. Ругаюсь со всеми, ухожу с работы… – не хочу посвящать Юлю в некрасивые подробности с групповыми драками и разгромленной квартирой. – Потом меня отпускает, и я пару дней хочу, чтобы меня пожалели. Потом еще пару дней у меня все прекрасно, я всех люблю и со всеми дружу, – сам смеюсь от идиотизма того, что со мной происходит. – Из этого Маша сделала вывод, что всё-таки не в генетике проблема. Просто родителям было пофиг на меня, а мне теперь пофиг на всех.
– Пофиг? – Юля пугается. – Родителям?
– Мы читали мое дело из интерната, – объясняю. – Когда меня забирали, мне было три года, я жил в собачьей будке и пытался обглодать кости, которые ей кидали, – снова смеюсь, представляя эту картину.
– Тёмочка! – Юлька, наоборот, лезет с обнимашками.
– Ну пожалей, если хочется, – разрешаю.
Раньше такое разрешал только Маньке. Ладно, Юле не жалко. В конце концов, я ее тоже жалею.
– Тёмочка! – гладит меня по голове.
– Да я не помню уже, – смеюсь. – Осознавать себя начал в детском доме. Там все дрались за кусок хлеба, воспитатели на нас орали и били, а по вечерам запирали провинившихся в темной кладовке. Мне повезло. Мне было реально пофиг. Кусок хлеба себе отобью и мне прекрасно. Кашу у старшаков сопру – вообще замечательно, – смеюсь. Умом понимаю, что треш, а все равно смешно от себя и этого кошмара. – Так вот, ребенок учится распознавать и испытывать эмоции у родителей. Я не научился. Потом в детском доме и интернате были две эмоции – злоба по детству, и секс, когда подросли и трахались каждый с каждым, когда воспитатели не видят. Вот этому и научился. Можешь не дрожать, Маша меня перевоспитала. Еще был один наставник. Он был полковник в отставке. От нечего делать стал с детдомовскими заниматься. Меня приметил, стал учить. От него я узнал про психологию противника. Вот такой и есть – мужскую психологию понимаю, какие-то реально сильные чувства могу ощущать отголосками, остальное – мимо.
– Ты не умеешь влюбляться? – смотрит на меня с любопытством.
– Влюбляться – нет, это слишком сложно для меня. Любить – да.
– И кого же ты любишь? – Юля снова устраивается на плече. И мне приходится рассказывать ей сказочки, чтобы не рыдала.
– Машу и Женю. Еще их детей. Все. Ладно, не все. Что-то очень похожее на любовь испытываю к Миле и Максиму, детям другого напарника. Но своих больше.
– А что такое для тебя любовь? – Юля ерзает. – Мне просто интересно.
– Когда от человека тепло, – пытаюсь воспроизвести в себе это чувство. – А еще тебе главное, чтобы у него все было хорошо. Рядом он или далеко. Просто все хорошо.
– Ты поэтому говоришь, что не готов к отношениям? – спрашивает любопытная заноза.
– Да, – объясняю. – Я способен любить только по-семейному. Все. С остальными мне не интересно. Давай теперь тебя пытать буду? Почему только я рассказываю?
Мне вообще-то тоже интересно, что у нее там с женихом, что с отцом, а что с чувством вины. Новое чувство. Мне интересно узнавать человека.
– Спать хочу, – Юля зевает.
– Реально или от разговора уходишь? – пытаюсь понять.
– От разговора ухожу, – признается. – Давай завтра.
Нечестно, но ладно. Спасибо за то, что не обманула. Я этого терпеть не могу.
– Можно я на тебе посплю? – жалобно.
– Спи, – разрешаю. Поворачиваюсь на бок, чтобы голова Юли была на подушке. Прижимаю к себе. Тонкая совсем. Мне приятно впечатывать ее в свое тело. Чувствую себя сильным. А она маленькая и хрупкая. Спи уже, заноза, поймаю я твоего маньяка. Из депрессии выведу, плюс-минус помню, что Маша обычно делает. И с институтом посмотрю, что можно сделать завтра. Кто ж еще, кроме меня, тебя спасет?..
Глажу Юльку по голове, закачивая и ее, и себя. Нежная. Чувствую, что в ней мягко всё – волосы, кожа. Только тело острое, одни кости торчат. Кто ж тебя довел до такого состояния?.. Найду – убью. Даже я понимаю, что нельзя так поступать с беззащитными людьми.
Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Я умею делать это по команде. И практически никогда не сплю глубоко, просыпаюсь от малейшего шороха. Сейчас остро ощущаю, как Юля ворочается и вздрагивает во сне, пытается плакать, но быстро успокаивается. Равномерно гудит холодильник на кухне, ветер шелестит на улице, кто-то ходит по подъезду… Проваливаюсь в глубокий сон, в котором остается только Юлино дыхание и мягкие волосы у меня под носом.
В глаза что-то светит. Открываю их и одновременно встаю. На окне светом вырисовывается смеющийся клоун.
На автомате хватаю Юльку вместе с одеялом, тащу в коридор, сгребаю со стола свои вещи, открываю дверь и ногой бью в квартиру Коле.
– Держи! – сую Юлю ему. Сам бегу по подъезду, рассовывая вещи по карманам. В голове есть картинка двора, я точно могу сказать, из какого окна светили. Дом такой же, значит, могу просчитать и расположение квартиры…
Спускаюсь вниз практически по одним перилам, магнитным ключом открываю дверь подъезда напротив. Мчусь вверх, на восьмой этаж. Пинком открываю дверь нужной квартиры, врываюсь, держа наготове пистолет.
Черт! У окна стоит перепуганный подросток с лазером. Хочется побиться головой о косяк. Да что за невезуха сегодня?!!
Глава 5
Юля
Засыпаю у Артёма на плече. Это странно. Спать вот так, в чьих-то объятиях. А объятия у Артёма стальные. И сам он стальной. Хотя тёплый.
Кажется, что я в какой-то неприступной крепости. Мышцы перекатываются под моим телом, прикосновения скорее механические, хоть и приятные. Я под защитой. Мария Александровна была права – с Артёмом я как за каменной стеной. Слёзы остаются на его толстовке. Мне нравится прикосновение мягкой ткани к щекам. Влюбиться… Пожалуй, даже без всякого милашечного амплуа в него можно влюбиться. Но я не стану. Я же умная.
Хотя и от его смеха, историй, заботы и от самого Артёма очень тепло. Пожалуй, мне с ним интересно. Специфическое чувство. Когда рядом с тобой человек из другого мира. И его мир явно интереснее и ярче, чем твой.
Засыпаю. Впервые за долгое время спокойно, без истерик и страха. Во сне приходят кошмары, но я просыпаюсь в железных тисках и снова засыпаю. Какие уж кошмары, Артём страшнее любых кошмаров.
Какой он интересный человек!
Проваливаюсь в сон под эти мысли, а просыпаюсь…
Сама не понимаю, в какой момент я просыпаюсь, просто меня передают из рук в руки и дальше только грохот шагов.
– Тёма! – кричу в панике.
– Всё хорошо, он маньяка ловить побежал, – на меня смотрит приятный парень в очках. – Меня Коля зовут, мы познакомиться не успели.
– Очень приятно, – бормочу на автомате. Прислоняюсь к стене и так по ней и спускаюсь на пол, только одеяло, слетающее с меня, подхватить успеваю.
– Юля, – Коля подаёт руку, – пойдём, тут холодно.
После Артёма очень непривычно смотреть на человека, лицо которого выражает хоть какие-то эмоции. Коля дружелюбно улыбается, приходится принять его помощь.
– Где он? Что случилось? – пытаюсь понять.
– Сейчас вернётся, – Коля встревоженным не выглядит. – С Артёмом всегда так. Куда-то убегает, а возвращается уже с преступником.
– Он сейчас моего маньяка поймает? – не могу поверить. – Серьёзно?
– Если повезёт, – Коля выглядит воодушевлённым. – Надеюсь, повезёт.
Прижимаю одеяло к груди и встаю у окна. Артёма вижу заранее. Огромная тень в свете уличных фонарей. Тащит за шкирку какого-то парнишку. Это и есть мой маньяк?..
Вижу, как заходят в подъезд, и подлетаю к двери. Жду щелчка лифта.
– Маньяк? – бегу по подъезду.
– Тапочки для слабаков? – Артём отдаёт мальчишку Коле и берёт меня на руки.
– Не маньяк, да? – спрашиваю разочарованно.
– Маньяку лет тринадцать от силы, – Артём заносит в квартиру и сажает на кровать. – Оденься, если хочешь выйти.
Уходит, впрочем, тут же возвращается.
– Коля допросит и найдёт родителей, – отчитывается. – Глянь, что нашёл, – достаёт что-то из кармана, клацает кнопкой. На стене тут же появляется лицо клоуна, искажённое гримасой смеха.
– Артём! – слетаю с дивана и с писком врезаюсь ему в спину.
– Скажи, что ты реально испугалась, а не влюбилась и решила меня облапать, – холодно.
– Скажи, что ты сейчас прикидываешься, а не реально так считаешь, – отвечаю в тон.
– Не факт, – равнодушно.
– И у меня. Не факт, – передразниваю его манеру говорить.
– Я сейчас на полном серьёзе решу, что ты в меня влюбилась.
– Решай, – соглашаюсь. – Тогда я скажу Маше, что ты меня влюбил.
– Юль, – оборачивается. Глаза чуть прищурены. Хитрые. – Ты же понимаешь, что это будет подстава?
– Понимаю, – улыбаюсь. – Понял эмоцию?
– Злорадствуешь.
Киваю. Смеёмся.
– Иду обратно в кровать. Артём садится рядом.
– Иди играться будем, – манит к себе.
– Что делать? – подползаю чуть ближе.
– С клоуном играться, – светит на стену, и я снова с визгом кидаюсь ему на плечо.
– Я сейчас решу, что ты в меня влюбился и делаешь это специально, чтобы я тебя лапала! – рычу ему в кофту.
– Кхм, за идею спасибо, – Артём оборачивается и меня отлепляет. – Чего боишься?
– На него неприятно смотреть, – пытаюсь сформулировать.
– Это обман мозга неизвестностью, – объясняет. – Маша рассказывала. Это как с маньяками. Мы их боимся, потому что знаем, что опасные и делают остро неприемлемые для людей вещи. Но когда ты понимаешь механизмы их психики и почему они так поступают, они перестают быть страшными. Неприятными – да. Но не страшными. С клоуном то же самое. Ты его боишься, потому что непонятно, что под маской. Но под маской человек. Теперь осознай это и смотри.
Снова клацает лазером.
Честно стараюсь смотреть, но получается плохо.
– Тёма!!! – отворачиваюсь.
– Уже лучше, – соглашается. – Давай ещё раз. Смотри.
Поворачиваю голову.
– Это всего лишь человек, – монотонно твердит Артём. – Просто его сфотографировали в неподходящий момент. У всех же есть плохие фотографии. Вот и здесь. Придумай для него историю. Что это за человек?
– Добрый, наверное, раз в клоуны пошёл, – соображаю.
– Ага, – Артём кивает. – А ты его боишься.
– Он становится милым, – понимаю. – Мне кажется, дома его ждут жена и дети.
– Сколько детей? – равнодушно, но я ловлю интонацию любопытства.
– Трое, – придумываю. – Два мальчика и девочка. Он приносит им с работы воздушные шары и конфеты.
– Вот. Это милый клоун, правда?
– Что ты сейчас делаешь? – хмурюсь.
– Простенькая проработка страха, – Артём суёт мне лазер. – У Маши научился. Страх надо сделать понятным, потому что человек очень часто боится неизвестности. И добрым. Потому что мы иногда видим зло там, где его нет. Поняла?
Киваю. Нажимаю на кнопочку, сама уже вожу изображением клоуна по комнате.
– Ты волшебник! – понимаю. – Реально не страшно!
Ещё какое-то время играемся с лазером, светя друг на друга и смеясь.
– Всё, спать, – Артём забирает лазер у меня и прячет в кармане.
Укладываюсь на кровать.
– Тебе спать одетым удобно или не напрягает? – становится интересно.
– Напрягает, – равнодушно с пола. – Но надо. Потерплю.
Замираю. Артём лежит на полу, перегородив собой всю комнату. Спокойно дышит, кажется, собирается засыпать. Но мне неловко.
– Может, на кровать ко мне ляжешь? – предлагаю шёпотом.
– Будет тесно вдвоём, – равнодушно. – Хочешь – иди ко мне. Тут удобно.
Вспоминаю ощущения от пола. Твёрдо, да, но не смертельно. Пойти спать рядом? Это странно.
Замираю в кровати. Стараюсь уснуть. И почти засыпаю под размеренное дыхание Тёмы. Но во сне приходят кошмары.
С писком поднимаюсь, пытаюсь отдышаться.
– Что? – с пола.
– Сон плохой, – жалуюсь.
– Лучше сейчас будет, если ты научишься справляться с ними сама, – глухо.
– А хуже?
– А хуже так, – перекладывается ближе к кровати, закидывает руку ко мне. – Держись, я монстров прогонять буду.
Беру его за руку, ладошка тонет. У Артёма хватка, как у бультерьера. Ладонь в тисках, но мне нравится. Кошмары уходят, я засыпаю.
* * *
А просыпаюсь утром от трёхэтажного мата Артёма. В голосе едва заметно, но есть злоба. Эмоций уже больше, чем вчера. И что его так довело?
Сажусь в постели.
– Оденься быстро и идём, – приказ. В меня летят джинсы. – Быстро.
Выходит.
Влетаю в одежду за пару мгновений, бегу к нему.
– Что там?
– Маша, – суёт мне обувь. – Пойдём убьём и вернёмся.
– Что?! – присаживаюсь от удивления, но Артём поднимает. Вытаскивает из квартиры.
Ногами пола почти не касаюсь, больше вишу на его руках. По ступенькам поднимаемся на девятый, оттуда Тёма тащит на чердак. Дверь открыта, поэтому мы без проблем выходим туда. Чихаю от пыли, с любопытством оглядываюсь.
– Нам на крышу, – Артём тащит дальше.
– Зачем? – пытаюсь понять.
– Машу убивать. Морально. Физически жалко.
Выходим на крышу. Издалека замечаю Колю, а рядом с ним Мария Александровна ходит рядом с краем крыши.
– Белкина, на месте! – холодный приказ, и Маша, да, как по волшебству, замирает.
– Тёмочка, – оборачивается. Улыбается заискивающе. – А как ты узнал, что я тут?
Артём быстро идёт к ней, рывком хватает за плечи, и вот на нём с двух сторон висим уже мы вдвоём. Что примечательно, прекрасно помещаемся, тонем в огромном теле, прикрытые рукавами широкой толстовки.
– Дура! – с явно читаемой злобой ругает Артём. – Хуле полезла? Больная совсем? Волкову жаловаться?
– Тём, я же с Колей, – оправдывается Мария Александровна, словно маленькая девочка, чем доводит меня до шока. – Что кричишь?
– Не кричу, – так же холодно, уже по дороге вниз. – Кричал бы – уже бы услышала.
Широко раскрытыми глазами слежу за тем, как Артём отчитывает собственную начальницу.
– Больная совсем? – рычит по дороге к квартире. – Себя не жалко, малого пожалей. Он не выбирал родиться у дуры. Роди, тогда уже делай, что хочешь, и без тебя воспитаем.
– Тёмочка, давай не будем злиться, – уговаривает его Маша.
– Не злюсь, – Артём открывает дверь в квартиру. – Разочарован.
Оборачивается ко мне:
– Пока свободна, – снова смотрит на напарницу. – А ты разделась и села.
Шмыгаю в ванну, чтобы не видеть этого безобразия. Умываюсь.
В комнате Артём громко ругает Машу.
– Бесит! – слышу холодный, безэмоциональный голос. – Тебе что врач сказал? Ну, Маша! Что тебе сказал врач?
– Беречь себя, – отвечает Мария Александровна, словно послушная девочка.
– А ты? – холодно.
– Берегу, – отвечает.
– Лазить по крыше – это не беречь, – монотонный голос Артёма. Только по тому, что стал громче и едва заметными нотками узнаю в нём злость. – У тебя могла закружиться голова. Ты могла оступиться. Почему меня не позвала?
– Ты бы не разрешил, – оправдывается Маша и окончательно превращается в моих глазах в ту девочку, о которой Тёма вчера рассказывал.
– Разумеется, я бы не разрешил, – рык. – На девятом месяце на крышу. Колю с собой взяла. Потому что только Колю бы и уговорила. Никто бы больше тебя на эту грёбаную крышу не пустил. Я звоню Волкову. Пусть он тебе объясняет.
– Артём, нет! – испуганно.
Прижимаюсь к двери ванной и с любопытством подслушиваю.
– Тёмочка, зайка, – уговаривает начальница. – Ну не рассказывай, он в ужасе будет. Из дому больше не выпустит.
– И без тебя раскроем, – глухо. – Не пуп земли.
– Тёма! – возмущённо. – Я беременна. Меня нельзя волновать.
– Зато на крышу выпускать можно, – почти вижу, как приподнимается уголок губ в ухмылке.
– Артём, если мне не дадут продолжить расследование, я буду злиться. Просто в бешенство приду, – объясняет Маша, как маленькому. – Буду пытаться сбежать, кидаться вещами, закатывать истерики. Испорчу нервы и себе и всем вокруг. А если дадут – обещаю, больше на крышу не полезу. Давай не будем усугублять.
– Дура! – как диагноз. – Идиотка больная на голову. Сейчас дам папку с падениями с крыш. Чтобы каждую фотографию посмотрела и осознала. Ясно?
– Да ясно, – соглашается Мария Александровна обречённо. – Только Богдану не рассказывай.
– Я подумаю, – холодный голос Артёма. Слышу шаги и его стук в дверь. – Юля! Ты чего там застряла? Выходи, надо есть.
Покорно открываю.
– Всё подслушала? – пристальный взгляд.
Тушуюсь и опускаю голову. Действительно, подслушивала.
– Артём! – строгий голос Марии Александровны. – На меня злись, Юлю не трогай. Ты и не старался говорить тихо.
Выскальзываю из ванны и сажусь на стул. Что делать сейчас – понятия не имею.
– Слышала, как ругаться умею? – Артём сверлит взглядом.
Киваю.
– На тебя так же буду, если начнёшь тупить, как она.
Отходит к холодильнику и начинает готовить завтрак.
– Может, и правда кого-нибудь другого к тебе поставить? – рассуждает Мария Александровна вслух.
Внутри рождается тревога. В смысле, другого? Мне и с этим хорошо!
– Зачем? – Артём оборачивается. – Юль, помидоры ешь?
Киваю. Смотрю, как он ловко жарит яичницу с колбасой и помидорами.
– Потому что ты её в депрессию вгонишь! – Мария Александровна смотрит строго на подопечного.
– Не вгоню, – равнодушно. – Выведу.
С любопытством наблюдаю за их диалогом. Эти двое много значат друг для друга. Я сейчас ощущаю особую связь между ними. Маша то ли мама, то ли старшая сестра, а Артём с ней, как маленький мальчик, который уже перестал быть маленьким, но она об этом забыла.
– Тёма, – Мария Александровна склоняет голову, смотрит на него пристально, – вот ты так легко хозяйничаешь на кухне. Ты хозяйку спросил?
– Будет напрягать – скажет, – отвечает Артём не оборачиваясь. – Договорились. И без тебя тут прекрасно справляемся.
– Юль, – детектив оборачивается ко мне, взгляд снова становится ласковым, – помнишь, я тебе сказала слушаться Артёма? Забудь. Можешь не слушаться, если не нравится. Я смотрю, он наглеть с тобой начинает.
– Юля, не слушай её, – механический голос от плиты. – Артёма надо слушаться. Что бы ни случилось.
Почему-то очень смешно. Они вдвоём как дети, которым в душе нравится эта игра с вечными спорами и препирательствами.
– Артём иногда делает странные вещи, – Мария Александровна повышает голос.
– Артём всегда делает всё правильно, – отрезает Тёма. – Даже если тебе что-то кажется странным, потом оказывается, что делал правильно.
