Текст книги "Нечестивый союз"

Автор книги: Сюзанна Грегори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Но внимание Бартоломью привлекли не ветхие лачуги бедняков. Церковного служки и след простыл, однако улица не была пуста. Несколько здешних жителей, грязных и оборванных, направлялись прямиком к доктору, и выражение их чумазых лиц не предвещало ничего хорошего. Бартоломью, судорожно сглотнув, попытался вновь скрыться в кустах, но двое парней преградили ему путь.

За исключением этих, несомненно, враждебных людей, на улице не было ни души. Окинув взглядом противников, облаченных в старые куртки из грубой кожи и потертые штаны, Бартоломью увидел, что их не меньше восьми. К тому же в любую минуту на подкрепление к ним могли выйти другие обитатели здешних мест. Бартоломью мысленно прикинул, сумеет ли прорваться сквозь ватагу врагов и выскочить на рыночную площадь. Нет, подобная затея явно обречена на провал. Эти люди так просто не расстанутся со своей добычей. Со смешанным чувством страха и любопытства Бартоломью вглядывался в угрюмые лица. Он никак не мог понять, почему они решили разделаться с чужаком, который всего лишь позволил себе сделать несколько шагов по их улице.

Оборванцы окружили Бартоломью, вынудив его прижаться к стене одной из лачуг. Он судорожно сжал кулаки, дабы враги не заметили, как трясутся его руки. Голова его шла кругом от густого запаха немытых тел и прокисшего эля. Один из парней замахнулся, чтобы нанести первый удар, но Бартоломью сумел увернуться. Нападавшие сгрудились вокруг него так тесно, что не оставляли друг другу свободы движений. Удары градом посыпались на Бартоломью, и многие из них достигали цели. Но, к счастью для доктора, его изнуренным нуждой противникам не хватало сил. Бартоломью молотил кулаками направо и налево, отчаянно пинался ногами. Судя по сдавленным выкрикам и стонам, его выпады оказались куда более чувствительны.

Неожиданный удар под колени заставил доктора покачнуться, потерять равновесие и рухнуть на спину; Бартоломью понял, что проиграл. Он дернулся в сторону, дабы избежать сокрушительного удара в голову, но не уберегся от пинка в живот. Дыхание у него перехватило от боли, руки и ноги отказались подчиняться.

– Прекратите! Прекратите немедленно!

Сквозь завесу боли и шумное сопение нападавших до Бартоломью донесся звучный женский голос. Услышав его, оборванцы бросились наутек как ошпаренные. К тому времени, когда Бартоломью сумел приподняться и сесть, прислонившись к стене, на улице не было никого, кроме женщины, пришедшей к нему на выручку.

Бартоломью не сводил глаз с незнакомки, что появилась столь своевременно. На ней было голубое платье из тонкой шерстяной материи – когда-то, несомненно, дорогой, но теперь выцветшей и поношенной. Черные как вороново крыло волосы лежали вдоль спины роскошным блестящим покрывалом; несколько прядей спадали ей на лоб. Резкие черты лица говорили о решительном характере, и, хотя женщину нельзя было назвать красавицей, открытый взгляд ее светлых глаз был очень притягателен. Приглядевшись к своей спасительнице получше, Бартоломью заметил над верхней ее губой и около нижней два небольших одинаковых шрама. Не желая смущать ее слишком любопытным взглядом, он торопливо отвел глаза. Вполне вероятно, шрамы свидетельствуют о принадлежности к какой-то религиозной секте, решил он про себя. Ему доводилось слышать, что в годы великого мора появилось множество сект, члены которых уродовали собственные лица.

– Кто вы? – спросил наконец Бартоломью.

Женщина взглянула на него удивленно, словно не веря ушам, и разразилась смехом.

– Я спасла вам жизнь, и что же я слышу? «Спасибо»? «Я вам так признателен»? Вместо того чтобы поблагодарить, вы торопитесь выяснить, кто я такая.

Она вновь рассмеялась. Доктору, еще не оправившемуся от недавнего потрясения, ситуация отнюдь не казалась забавной. Мысль о том, что незнакомка имеет власть над шайкой голодранцев, которые едва не отправили его на тот свет, ничуть не прибавляла Бартоломью веселья.

– Простите мою неучтивость, – произнес он, покаянно потупившись. – Я вам безмерно благодарен. Дозволено ли мне узнать ваше имя?

Незнакомка вскинула крутую бровь, в голубых ее глазах плясали веселые огоньки.

– Да, если вам так угодно, – усмехнулась она. – Меня зовут Джанетта из Линкольна. Дозволено ли мне узнать, кто вы такой и что делаете на нашей улице?

– На вашей улице? – в недоумении переспросил Бартоломью. – С каких это пор улицы в Кембридже стали частной собственностью?

На губах женщины вновь мелькнула усмешка.

– Для человека, который только что избежал весьма плачевной участи, вы излишне разговорчивы, – заявила она. – К тому же вы так и не соизволили ответить на мой вопрос. Итак, что вы здесь делаете?

Бартоломью замешкался. Посвящать любопытную незнакомку в свои дела ему вовсе не хотелось. К тому же он понимал, что совершил откровенную глупость, бросившись в погоню за церковным служкой. Ведь ничего не стоило узнать у отца Катберта, где живет пугливый человечек.

– Я просто-напросто заблудился, – сказал наконец Бартоломью.

Тут он заметил, что его большая сумка, где лежали не только медицинские инструменты и лекарства, но и мантия магистра, исчезла.

Джанетта, подбоченившись, насмешливо смотрела на него.

– Вижу, благодарность вам неведома, – протянула она. – Я спасла вас от неминуемой смерти. И чем же вы мне платите? Грубостью и неприкрытой ложью.

Против этого Бартоломью нечего было возразить. Смущение, которое он испытывал, усугублялось тревогой. Несмотря на то что злобные оборванцы исчезли и улицу заливал яркий солнечный свет, даже воздух здесь, казалось, был пропитан опасностью. Бартоломью чувствовал, что нужно как можно скорее уносить отсюда ноги. Он с усилием поднялся и глубоко вздохнул.

– Я пошел по узенькой тропинке через эти заросли, – откровенно признался он, махнув рукой в сторону кустов. – И неожиданно для себя самого оказался здесь.

Несколько мгновений Джанетта пристально глядела ему в лицо.

– Вы не шли по этой тропинке, а неслись по ней сломя голову, – поправила она. – Я думала, за вами гонятся псы преисподней.

Бартоломью счел за благо промолчать и окинул улицу глазами, пытаясь понять, как лучше выбраться отсюда. Взгляд его не ускользнул от Джанетты.

– Пока вы со мной, вам нечего опасаться, – заявила она. – Если хотите, я могу вас проводить.

Бартоломью пригладил взлохмаченные волосы и косо усмехнулся.

– Буду вам очень признателен, – ответил он. – Скажите, а как вам удается держать в подчинении этих людей?

Оставив вопрос без ответа, Джанетта сделала ему знак следовать за собой. Улица по-прежнему была безлюдна, но Бартоломью не сомневался – за ними украдкой наблюдает множество глаз. Тишина, висевшая в воздухе, была столь напряженной, что казалась осязаемой. Он взглянул на Джанетту, невозмутимо шагавшую рядом с ним.

Она улыбнулась, обнажив мелкие белые зубы.

– Вы спрашиваете, как мне удается держать местных жителей в подчинении? – произнесла она. – Дело в том, что благодаря мне они сплотились. Мне удалось возродить среди них дух единения.

Бартоломью не вполне понял, что его спутница имеет в виду, но не счел нужным уточнять и переспрашивать. Сейчас ему хотелось одного – как можно скорее выбраться отсюда и оказаться в знакомых стенах Майкл-хауза. По какой-то необъяснимой причине рядом с этой женщиной ему было не по себе. Оглянувшись, он с тревогой увидел, что на почтительном расстоянии за ними следует большая группа местных жителей. Молчание этих людей казалось ему более грозным, чем оскорбительные выкрики и ругательства. Джанетта тоже оглянулась, но, судя по всему, толпа не вызвала у нее ни малейшего беспокойства.

– Они хотят знать, куда вы меня уводите, – пояснила она.

Грязная улочка кончилась, и они окунулись в жизнерадостную суету рыночной площади. Под разноцветными тентами, прикрывавшими товары от палящего солнца, царили шум и оживление. Отовсюду неслись собачий лай, крики торговцев, смех детворы, которую потешал своими трюками фокусник. Сбежавшая от хозяина свинья оглашала воздух пронзительным визгом, а за ней с гиканьем гналась целая толпа.

Бартоломью повернулся к Джанетте. На губах у нее по-прежнему играла рассеянная улыбка.

– Я должен еще раз поблагодарить вас, – с легким поклоном изрек доктор. – И прошу вас, передайте тем, кто похитил мою сумку: со снадобьями, которые там хранятся, следует обращаться очень осторожно. Если употреблять их в неверной дозировке, они принесут смерть, а не излечение. Если неведомый похититель не пожелает вернуть их мне, лучше выбросить лекарства в реку. По крайней мере, так они никому не причинят вреда.

Джанетта медленно кивнула. Взгляд ее, устремленный на Бартоломью, светился откровенным любопытством.

– Прощайте, Мэттью Бартоломью. И помните – на нашей улице не рады незваным гостям, – произнесла она.

Не дожидаясь ответа, Джанетта повернулась и двинулась прочь легкой походкой. Изумленный Бартоломью смотрел вслед, недоумевая, откуда ей известно его имя.

– В какую переделку тебя угораздило попасть? – вопрошал Майкл, в ужасе глядя на разорванную и испачканную одежду товарища.

Вместо ответа Бартоломью взял монаха за руку и подвел к кустам, в которых скрылся церковный служка. Но несмотря на все старания, он не смог разглядеть там ни малейших признаков тропинки. Она исчезла как по волшебству. Сбитый с толку Бартоломью не знал, что и предположить.

– Что ты ищешь, Мэтт? – недоумевал Майкл. – И что с тобой стряслось? Судя по твоему виду, ты с кем-то подрался.

Бартоломью рассказал другу о недавнем приключении и в изнеможении опустился на пень в тени церкви. Майкл, до крайности заинтересованный, устремился в заросли на поиски тропинки.

– Ты уверен, что здесь и в самом деле была тропа? – с сомнением спросил он, так ничего и не обнаружив.

– Еще бы я не был уверен! – откликнулся Бартоломью раздраженно. – Прости, Майкл, – извиняющимся тоном добавил он, опустив голову на сложенные руки. – Сегодня на мою долю выпало столько волнений, что я до сих пор не могу успокоиться.

Майкл похлопал его по плечу.

– Расскажи об этой загадочной незнакомке, – попросил он, присаживаясь на пень рядом с доктором. – Говоришь, она хороша собой?

Бартоломью, прищурившись, устремил на монаха внимательный взгляд. Его частенько посещала мысль о том, что обет воздержания слишком тяжел для сильных и здоровых мужчин вроде Майкла.

– Лучше ты мне поведай, что тебе удалось узнать у клерков, – сказал Мэттью, предпочитая сменить тему.

– Все они утверждают, что в последние три дня в церковь приходил молиться незнакомый монах. Кое-кто даже разговаривал с ним. Монах сообщил, что направляется из Лондона в Хантингдон, остановился в Кембридже на несколько дней, дабы отдохнуть и помолиться. О цели путешествия он умолчал, а клерки не стали расспрашивать. Когда именно он появился в нашем городе, они тоже не могут сказать. По их словам, монах казался чрезвычайно приветливым, любезным и дружелюбным. Он пылко предавался молитве, и никого из клерков не удивило, что он проводит в церкви так много времени.

– Это все? – осведомился Бартоломью.

Майкл кивнул.

– Пока наше расследование не слишком сильно продвинулось, – пожал плечами Бартоломью. – Мы по-прежнему не знаем, кем был этот монах, и что побудило его взломать университетский сундук. Определенно можно сказать лишь одно: он, скорее всего, прибыл издалека. Могу еще добавить, что церковный служка чем-то напуган до полусмерти, а от некоторых закоулков в Кембридже следует держаться подальше.

– Ну, это ни для кого не секрет, – усмехнулся Майкл. – Честно говоря, мне казалось, что ты знаешь все опасные места в городе лучше, чем кто-либо другой.

– Мне тоже так казалось, – пожал плечами Бартоломью.

В самом деле, ему нередко приходилось навещать больных в беднейших кварталах города. Но в этих узких переулках поблизости от рыночной площади после чумного поветрия ему не довелось бывать ни разу. Подобно обитателям улочек, расположенных рядом с замком, владельцы жалких глиняных лачуг или вымерли, или перебрались в лучшие дома, лишившиеся хозяев.

Несколько мгновений Бартоломью с Майклом молчали, погрузившись в размышления. Наконец тучный монах поднялся.

– Ты пока посиди здесь, – обратился он к Бартоломью. – А я пошлю Кинрика в колледж за твоей запасной мантией. Если Элкот увидит, что ты разгуливаешь по городу в таком виде, штрафа тебе не миновать. А сейчас, когда предстоит потратиться на новую мантию, деньги следует поберечь.

Майкл двинулся в сторону церкви. Бартоломью, по-прежнему сидя на пне, утомленно вытянул ноги. Теперь, после пережитых волнений, на него навалилась свинцовая усталость. Он терялся в догадках, пытаясь понять, существует ли связь между мертвым монахом, отравленным замком, убитыми проститутками, исчезнувшим в неизвестном направлении вице-канцлером, сбежавшим церковным служкой и воинственными оборванцами. Или, может статься, все эти происшествия не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Давнишняя досада на канцлера вновь ожила в душе Мэттью. И почему только он должен, позабыв о своих прямых обязанностях, распутывать это темное дело, уже унесшее несколько жизней, с горечью размышлял Бартоломью. Предстоящее вскрытие могилы тоже отнюдь не способствовало поднятию духа.

Прищурившись, он наблюдал, как легкий ветерок играет листьями, которые отбрасывают изменчивые кружевные тени на могильные камни и плиты двора. С рыночной площади доносился отдаленный гам, а из церкви – стройный хор монахов, поющих терцию.

– И о чем только вы думали, ввязавшись без меня в столь опасную переделку? – раздался над его ухом знакомый голос.

Открыв глаза, Бартоломью увидал Майкла и Кинрика. Как истый валлиец, Кинрик обожал всякого рода рискованные стычки вроде той, что пережил сегодня Бартоломью. Кинрик служил Бартоломью посыльным с тех пор, как тот начал преподавать в Кембридже, и за это время успел стать настоящим другом своему хозяину. Когда Бартоломью рассказал о случившемся, Кинрик пренебрежительно фыркнул, откровенно давая понять, что доктор, по его мнению, держался далеко не лучшим образом.

Пока Бартоломью надевал мантию, принесенную Кинриком, тот выразил желание поискать в зарослях исчезнувшую тропинку. Вернувшись через несколько минут, он уселся на пень и довольно прикрыл глаза.

– Никуда тропа не исчезла, – заявил Кинрик. – Я обнаружил примятую траву и сломанные ветви. Надо полагать, жители той славной улицы успели побывать здесь и хорошенько потрудиться над кустами. Всякому ясно, они хотели спрятать тропу от посторонних глаз. Потом я непременно приду сюда и как следует все осмотрю.

– Это совершенно ни к чему, – непререкаемым тоном отрезал Бартоломью. – Кто бы ни пытался спрятать тропу, у него были на то причины. И я далеко не уверен, что желаю эти причины знать. Чутье подсказывает мне, что церковный служка совершил большую ошибку, воспользовавшись этой дорогой. А я, пустившись за ним вслед, совершил еще более серьезную ошибку. Мне крупно повезло, что я остался в живых. Если кто-то хочет скрыть эту тропу от чужих взоров, не будем ему мешать, Кинрик.

Валлиец, несомненно, был разочарован, но счел за благо не спорить с Бартоломью.

– Будь по вашему, юноша, – кивнул он. – Только в следующий раз, если надумаете ввязаться в потасовку, не забудьте про старика Кинрика. Уж он сумеет разобраться со всяким отребьем куда лучше, чем вы.

Бартоломью мысленно выразил надежду, что никакого следующего раза не будет. Перспектива новой потасовки отнюдь его не привлекала. Разумеется, теперь он будет осмотрительнее и постарается держаться в стороне от опасных мест, пообещал он себе.

– Денек сегодня выдался на редкость тяжелый, – провозгласил Майкл, поднимаясь и потирая руки. – Думаю, нам стоит вознаградить себя за труды и тревоги и немного развлечься на ярмарке.

Барнуэлл-козуэй – дорога, ведущая из города в поля, где раскинулась ярмарка, – была буквально запружена народом. Булочники тащили подносы с пирогами и сдобой, водоносы – огромные оплетенные кувшины, из которых струйками стекала речная вода, оставляя на дороге влажные полосы. Вдоль обочины сидели нищие, выставившие на всеобщее обозрение жуткие раны и гнойные язвы. Некоторым из них довелось воевать под знаменами короля во Франции, однако ныне Англия успела забыть своих недавних героев. Сквозь толпу проталкивались люди шерифа, выискивая свидетелей недавнего убийства гончара.

Майкл отрицательно покачал головой, когда сержант спросил, не известно ли ему что-нибудь об этом печальном событии.

– Дороги вокруг города становятся все более опасными, – заметил монах, обращаясь к своим спутникам. – Особенно после захода солнца.

Сержант тем временем направился к шумной ватаге подмастерьев, намереваясь расспросить их.

– Конечно, в такой толпе нам ничто не угрожает, – изрек Майкл. – Но только круглый дурак будет разгуливать по дорогам ночью.

Кинрик сделал резкое движение, и какой-то человек в коричневом плаще отскочил в сторону, взвыв от боли.

– При ярком солнечном свете тоже надо быть начеку, – заявил валлиец, вручив Майклу его собственный кошелек, едва не ставший добычей карманника.

Незадачливый вор, потирая ушибленную руку, припустил наутек.

Майкл удивленно хмыкнул и поглубже спрятал кошелек в складки сутаны. Впрочем, неприятное происшествие не слишком испортило ему настроение. При виде разноцветных шатров ярмарки он просиял и остановился как вкопанный, чтобы как следует насладиться зрелищем. По узкой дорожке вдоль реки прохаживались скаковые лошади, чьи владельцы с гордостью демонстрировали их достоинства. На огромных кострах целиком жарились свиные и бараньи туши, и соблазнительные ароматы жареного мяса смешивались с запахом потных тел и навоза. Шум повсюду стоял оглушительный – животные блеяли и ржали, продавцы расхваливали свой товар, дети визжали и смеялись, а музыканты что есть мочи наяривали на своих инструментах.

Отмахнувшись от назойливого булочника с обсиженным мухами яблочным пирогом, Бартоломью вслед за Майклом и Кинриком устремился в гущу толпы. То и дело он улыбался знакомым, которых встречал здесь во множестве. Тут были и богатые, пышно разодетые купцы, и студенты в черных мантиях, и бедняки, с завистью глядевшие на окружающее изобилие. Рядом с прилавком, заваленным фруктами, Бартоломью увидал младшего проктора Эрлика Джонстана. Тот оживленно беседовал с двумя своими педелями.

Джонстан поприветствовал Бартоломью и приказал педелям разогнать шумную ораву студентов, что наблюдали за представлением бродячих актеров, отпуская насмешливые замечания. Потом он направился в тихий уголок ярмарки, сделав Майклу и Бартоломью знак следовать за собой. Опустившись на деревянную скамью, Джонстан приказал пивовару принести всем по кружке эля.

– Этот малый варит лучший в Англии эль, – сообщил младший проктор, когда кружки были поданы. Он сделал большой глоток, закрыв глаза от наслаждения. Пивовар, польщенный похвалой, расплылся в улыбке.

– Как проктор я, разумеется, не должен подавать Дурной пример, сидя в тенечке и потягивая эль, – вскинув руку, произнес Джонстан. – Но с самого раннего утра у меня не было ни минуты отдыха. А даже человек, всецело преданный своим обязанностям, порой нуждается в подкреплении сил.

– Превосходный эль, – одобрительно изрек Майкл и поднял свою опустевшую кружку, дабы хозяин наполнил ее вновь. – Думаю, все мы заслужили право немного отдохнуть, – добавил он, вытирая с губ пену. – Не все же нам возиться с этими шалопаями студентами.

– Полагаю, мастер Хэрлинг придерживается иного мнения, – с косой усмешкой возразил Джонстан. – Но скажите, брат Майкл, вам удалось разузнать что-нибудь о мертвом монахе?

Майкл опустил кружку на стол и утер рукавом вспотевшее лицо.

– Откровенно говоря, мы не продвинулись ни на шаг, – со вздохом сообщил он. – Все свои соображения по этому поводу мы изложили канцлеру сегодня утром, мастер Джонстан. Но если вы целый день провели на ярмарке, вы, наверное, не знаете, что мастер Бакли бесследно исчез.

– То есть как исчез? – пробормотал изумленный Джонстан. – Сегодня вечером он собирался пообедать у меня дома. Моя матушка будет его ждать.

– Боюсь, ожидание ее окажется напрасным, – ухмыльнулся Майкл. – Но если мастер Бакли все же соизволит прийти, будьте любезны сообщить ему, что канцлер горит желанием его увидеть. А смотритель Кингз-холла не прочь получить назад свои столы и стулья.

И Майкл поведал, как они, придя к Бакли, обнаружили его комнату совершенно пустой. Джонстан слушал, удивленно покачивая головой.

– И с какого же конца вы начнете распутывать такое хитросплетение? – спросил он, переводя взгляд с Майкла на Бартоломью.

– Я бы предпочел вообще ничего не распутывать, – с досадой откликнулся Бартоломью. – Эти дознания не для меня. Работа доктора и преподавателя представляется мне куда более привлекательной.

– Я вас прекрасно понимаю, – сочувственно кивнул Джонстан. – Я тоже преподавал законоведение, но с тех пор, как я стал проктором, мне пришлось оставить занятия со студентами. Я переехал из колледжа, приобретя собственный дом в Сапожном ряду. Теперь матушка ведет хозяйство, а я могу всецело отдаться своим обязанностям. Мне бы очень хотелось способствовать вам в проведении дознания, но, увы, теперь, во время ярмарки, у меня, как и у Хэрлинга, слишком много хлопот. Жара и дешевый эль кружат головы студентам, и сейчас можно ждать любых бесчинств. Мы прилагаем все усилия, чтобы сохранить в городе мир и спокойствие.

Джонстан поднялся, увидев студента, который нетвердой поступью вышел из таверны под руку с рыжеволосой девицей. Встретившись взглядом с проктором, студент немедленно выпустил свою спутницу и устремился наутек. Хмель слетел с него так быстро, словно Джонстан опрокинул ему на голову ведро холодной воды. Девица растерянно озиралась по сторонам, не понимая, почему ее кавалер столь стремительно исчез. Джонстан с довольной улыбкой вновь опустился на скамью.

– Не всегда мне удается навести порядок с такой легкостью, – признался он.

– В городе убита еще одна проститутка, – сообщил Бартоломью.

– Я об этом слышал, – нахмурившись, кивнул Джонстан. – Вам не кажется, доктор, что после черной смерти непотребных девок в городе стало куда больше, чем прежде?

– Таково закономерное следствие опустошений, произведенных чумой, – произнес Бартоломью, глотнув холодного эля. – Многие женщины лишились семей и теперь вынуждены самостоятельно добывать себе средства к существованию.

– Но они могли избрать более достойный способ заработка, – сурово возразил Джонстан. – Например, заняться шитьем или стряпней.

– Возможно, – согласился Бартоломью, с интересом наблюдая, как жаркий спор между продавцом кроличьих шкурок и дородной матроной перерастает в драку. – Только швеям и стряпухам найти работу куда труднее, чем проституткам. К тому же услуги проституток лучше оплачиваются.

– Но продавать свое тело – великий грех, – с жаром заявил Джонстан, и голубые глаза его округлились. – Чума – это наказание, посланное Господом за наши бесчисленные прегрешения. Если мы не вернемся на стезю добродетели, нас ожидает еще более суровая кара. Но, судя по всему, люди глухи к предостережениям свыше. Вместо того чтобы исправиться, они еще глубже увязают в пучине греха и разврата.

Бартоломью не раз доводилось слышать подобные заявления. Многие считали, что чума – справедливое возмездие за грехи, в которых погрязли жители Англии. Список грехов был велик: воровство и мошенничество, война с Францией, работа по воскресеньям, нарушение поста в пятницу, богохульство, стяжательство, прелюбодеяние. Люди не сомневались, что опустошительная эпидемия – лишь первое предупреждение и вскоре новый, еще более страшный мор уничтожит всех, чьи души исполнены зла.

Отдохнув и утолив жажду, Бартоломью поднялся со скамьи. Спутники последовали его примеру. Простившись с Джонстаном, Бартоломью и Майкл окунулись в ярмарочную суету. Неожиданно чья-то рука легла на плечо Бартоломью. Обернувшись, он увидал своего зятя Освальда Стэнмора. Тот взирал на Мэттью с приветливой улыбкой.

Бартоломью улыбнулся в ответ и осведомился, как у Стэнмора идут дела.

– Великолепно, – просияв, сказал тот. – Представь себе, я продал почти всю ткань, что хранилась на складах. Более того, у меня уже есть покупатели на товар, что прибудет через несколько дней.

– Удалось шерифу найти злоумышленников, ограбивших тебя? – поинтересовался Бартоломью.

Не так давно две повозки с тканью, принадлежавшие Стэнмору, были остановлены и разграблены на Лондонской дороге.

– Нет, – ответил Стэнмор. Упоминание о неприятном событии заставило его нахмуриться. – По-моему, шериф ровным счетом ничего не делает для поимки этих негодяев.

Бартоломью сочувственно вскинул бровь. Человек, исполняющий должность шерифа, редко пользуется всеобщим расположением. Но надо признать – неприязнь, которую успел стяжать Ричард Талейт, шериф Кембриджа, была вполне заслуженной. Он уже вызвал недовольство горожан, когда не пожелал должным образом расследовать убийства проституток. А теперь выясняется, что дело об ограблении богатого купца он тоже не считает достойным своего внимания.

– Я понимаю, Талейт занят сейчас недавними убийствами потаскух, – с тяжким вздохом изрек Стэнмор. – Но нельзя позволять разбойникам безнаказанно творить произвол на дорогах. Если дороги день ото дня будут становиться все более опасными, купцы откажутся к нам приезжать, и в результате пострадает весь город.

– Сегодня утром произошло еще одно убийство, – сообщил Бартоломью, чтобы отвлечь Стэнмора от долгих рассуждений о безопасности торговли и мерах, необходимых для ее достижения.

– Да, я слышал, – кивнул Стэнмор. – Многие так напуганы этим убийством, что собираются пораньше уйти с ярмарки и вернуться в город до наступления темноты.

Он наклонился к самому уху Бартоломью и произнес шепотом:

– Знаешь, ходят слухи, что одна из городских общин намерена выяснить, кто убивает девок. Ведь от Талейта, похоже, не дождешься проку.

– Что это за община? – спросил озадаченный Бартоломью. – Уж не охотники ли за ведьмами, готовые обвинить в колдовстве всякого, кто вышел на улицу после комендантского часа?

– Нет-нет, – покачал головой Стэнмор. – Эти люди называют себя общиной Святой Троицы, среди них есть и монахи, и священники. Уж конечно, они не могут замышлять ничего дурного. Короче говоря, это некое сообщество благочестивых людей, обеспокоенных тем, что после мора город погряз в разврате и преступлениях.

Бартоломью в ответ лишь пожал плечами; слова зятя, казалось, не слишком убедили его.

– Многие горожане разделяют их беспокойство, – добавил Стэнмор. – И, насколько я понимаю, в общине собрались отнюдь не религиозные фанатики, подобные твоему отцу Уильяму. Ее члены хотят навести в городе порядок, и дай им бог исполнить это благое намерение.

Во взгляде Бартоломью по-прежнему светилось недоверие. Стэнмор в отчаянии воздел руки.

– Посмотри только, что творится вокруг! – приглушенно воскликнул он. – Даже в нашем маленьком городке жизнь полна опасностей. Кто-то неизвестно зачем убивает по ночам гулящих девок. А повозки с товарами не могут добраться к нам из Лондона в целости и сохранности.

– Но твои повозки были разграблены за много миль отсюда! – возразил Бартоломью. – Скорее в окрестностях Лондона, чем в окрестностях Кембриджа.

– Вовсе нет. Преступление было совершено в Сэффрон-Уолдене, в пятнадцати милях отсюда, – недовольно возразил Стэнмор. – И с тех пор прошло уже немало времени, – добавил он, потирая подбородок. – Я был уверен, что на ярмарке грабители попытаются продать похищенную ткань. Но хотя я приказал своим работникам осматривать все прилавки с тканью, нам не удалось обнаружить ни единого лоскутка.

– Как видно, грабители нашли применение для ткани, – предположил Бартоломью.

– Мэтт, речь идет о превосходной тончайшей шерсти, – важно заявил Стэнмор. – Всякий сброд не шьет себе штаны и куртки из такой материи.

– Значит, грабители оказались умнее, чем ты предполагал, – пожал плечами Бартоломью. – Они догадались, что ты будешь искать пропавший товар на ярмарке, и сбыли его с рук в другом месте.

– Возможно, – согласился Стэнмор. – Если это так, мне никогда не вернуть убытков. Я ведь отправил эту ткань в Лондон на покраску, поскольку цены, которые запрашивает де Белем, переходят границы разумного. Ты сам понимаешь, в какие я вошел расходы. Да, для нас, купцов, настали скверные времена. Работники отбились от рук, а платить им приходится все больше. Хороших красильщиков и ткачей днем с огнем не сыщешь, вот они и дерут с хозяев непомерно высокое жалованье. Да к тому же в любой день мы можем лишиться товара.

– Ну, эти трудности возникли не вчера, – заметил Бартоломью, пытаясь успокоить расстроенного купца. – Однако, насколько я помню, ты всегда успешно справлялся с ними, и торговля твоя приносила неплохой доход.

– Теперь все изменилось! – с горечью возразил Стэнмор. – Когда-то английские шерстяные материи не знали себе равных в мире. Но сейчас в стране почти не осталось хороших пастухов, способных правильно ухаживать за овцами, почти не осталось хороших ткачей, способных производить отменную материю, и…

– И почти не осталось хороших купцов, способных продавать ее втридорога, – со смехом завершил его тираду Бартоломью. – Довольно сетований, Освальд. Все не так плохо. Уж кто-кто, а ты никогда не пойдешь по миру!

– Да, говоря откровенно, эта ярмарка оказалась для меня удачной, – неуверенно улыбнувшись, признал Стэнмор.

Он отвернулся, привлеченный представлением акробатов из Испании. Трюкачи, наряженные в красные куртки и синие трико, выделывали всевозможные штуки – ходили колесом, перепрыгивали друг через друга, кувыркались. Оставив зятя наслаждаться увлекательным зрелищем, Бартоломью отошел прочь. Неподалеку от акробатов труппа бродячих актеров разыгрывала мистерию об Адаме и Еве; им тоже удалось собрать изрядную толпу зрителей. Желающих посмотреть на лицедеев, представлявших сцены времен чумного поветрия, нашлось куда меньше. Как видно, людей отпугивали тяжелые воспоминания, а также сопровождавшие представление призывы раскаяться и встать на путь истинный, чтобы не допустить возвращения черной смерти. Бартоломью вспомнил недавний рассказ зятя об общине Святой Троицы. Возможно, вот эти несколько человек, что с суровыми и скорбными лицами внимают актерам, и являются ее членами, подумал он.

К тому времени, как Бартоломью вновь встретился с Майклом и Кинриком, день уже клонился к закату, и прилавки постепенно пустели. Многие торговцы ночевали здесь же, на ярмарке, и сейчас готовили похлебку себе на ужин. Другие, оставив работников сторожить товар, отправлялись в Кембридж, чтобы весело провести вечерок в таверне или в борделе. Ярмарка началась лишь две недели назад, но весь хворост в близлежащих рощах уже был выбран, ибо по ночам здесь полыхало множество костров.