Текст книги "Нечестивый союз"

Автор книги: Сюзанна Грегори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

Позднее, вернувшись в Майкл-хауз, Бартоломью подробно передал разговор брату Майклу.

– Я непременно сообщу об угрозах этого бездельника де Ветерсету и епископу, – заявил толстый монах, выслушав товарища. – Не беспокойся, они никогда не допустят твоего ареста. Но хотел бы я знать, с чего это Талейт так на тебя взъелся? Либо он хотел показать нам свое могущество, либо твои расспросы насторожили его не на шутку.

– Но чем я мог так уж сильно его насторожить? – недоуменно вопросил Бартоломью. – Разве что шериф действительно связан с сатанинской сектой. И именно по этой причине плохо ищет убийцу.

– Это вполне возможно, – после недолго раздумья заявил Майкл. – Хотя, наверное, твое предположение кажется мне убедительным, потому что Талейт давно мне не по душе. Все-таки любопытно, почему он так испугался, когда ты упомянул о козлиной маске.

– Я могу предложить одно объяснение: Талейт является членом секты, исповедующей культ сатаны, – ответил Бартоломью. – Мне не раз доводилось слышать, что дьявол предпочитает обличье козла всем прочим.

– Да, это так, – кивнул Майкл. – Рога и раздвоенные копыта – неотъемлемый признак нечистого. Вспомни фреску в нашей церкви. Ту, где изображен дьявол, истребляющий человеческие души.

Перед внутренним взором Бартоломью тут же встала эта фреска. Изображения ада и чистилища встречались в настенной росписи городских церквей весьма часто. Неудивительно, что люди (подобно отцу Катберту и Николасу), которые целыми днями лицезрели подобные картины, становились рьяными членами общин, занятых искоренением греха. Несомненно, им не давала покоя мысль о страшном конце, что ожидает покинувших путь добродетели. Именно такой конец выпал на долю изображенных на фреске грешников. Однако же грех страшил и отталкивал далеко не всех. Иначе среди церковной паствы не нашлось бы отщепенцев, предпочитавших искать спасения и защиты у дьявола.

– Завтра я собираюсь в Или, – сказал Майкл. – Сообщу его преосвященству о результатах нашего дознания и попрошу запасную связку ключей.

– Постарайся выведать, что епископу известно о сатанинских культах и черной магии, – попросил Бартоломью.

Майкл изумленно взглянул на него.

– С чего ты взял, что епископ, член ордена Святого Бенедикта, осведомлен о богопротивных вещах? – спросил он, и в зеленых его глазах зажглись насмешливые огоньки.

– Я полагаю, всякий заботливый пастырь должен быть осведомлен об угрозах, нависших над вверенными его попечению душами, – пожал плечами Бартоломью. – В противном случае его можно упрекнуть в небрежении. И я уверен, стоит тебе хорошенько расспросить клерков епископа, ты узнаешь много любопытного.

Майкл встал и потянулся, хрустнув суставами.

– Неплохо бы заморить червячка перед сном, – заметил он. – Я проведу в Или несколько дней, а ты смотри не наделай здесь глупостей. Перед отъездом я расскажу де Ветерсету, что Талейт напустился на тебя с угрозами. А ты воздержись от каких-либо шагов, пока я не вернусь и не привезу дальнейшие распоряжения епископа. Но, конечно, если родственники Фруассара или Джанетта из Линкольна соизволят появиться, хорошенько расспроси их.

Сказав это, Майкл торопливо зашагал через внутренний двор в кухню. Несомненно, он намеревался исследовать кастрюли. Вскоре оттуда донесся сердитый голос Агаты, застигнувшей толстого монаха на месте преступления. После в кухне воцарилась тишина.

В летнюю пору лишь самые состоятельные магистры и студенты Майкл-хауза позволяли себе жечь свечи. Как правило, после наступления сумерек обитатели колледжа отходили ко сну или предавались беседам. Из темноты то и дело раздавались приглушенный смех и оживленная болтовня студентов. Судя по гневным голосам, доносившимся из зала собраний, францисканцы затеяли там очередной бесплодный спор о природе и сущности ереси.

В троице студентов, расположившихся во дворе, Бартоломью узнал Грея, Балбека и Дейнмана. Он невольно улыбнулся, когда расслышал, как Балбек заунывным тоном повторяет основные положения его собственной лекции о трудах Диоскорида. Время от времени Балбек прерывал рассказ и задавал вопросы, на которые Дейнман отвечал столь несуразно, что Грей покатывался со смеху. Последние отблески заката быстро догорали на темнеющем небе, и Бартоломью поспешил к себе в комнату. Он разделся и улегся на свою жесткую постель, отбросив грубое шерстяное одеяло – ночь была слишком жаркая и душная.

Бартоломью уже закрыл глаза и погрузился в легкую дрему, когда резкий скрежет ставень заставил его очнуться. В свете, льющемся сквозь окно, на дальней стене комнаты возник жуткий силуэт. С губ Бартоломью сорвался крик ужаса, когда он различил очертания огромной козлиной головы, увенчанной витыми рогами. Судорожно сглотнув, доктор бросился к окну, стараясь не глядеть на кошмарное видение. Оно медленно покачивалось, словно дразня его.

Увидав под окном Майкла и Кинрика, содрогавшихся от беззвучного смеха, Бартоломью не сразу поверил глазам. Майкл держал лампу, а Кинрик тем временем слагал из пальцев фигуру, которая и отбрасывала жуткую тень на стену комнаты. При виде Бартоломью шутники выпрямились и разразились хохотом, весьма довольные своей выходкой.

– Это Агата нас научила, – задыхаясь от смеха, сообщил Майкл. – Ох, Мэтт, видел бы ты себя сейчас!

– Агата подучила вас напугать меня? – недоверчиво спросил Бартоломью.

– Нет, конечно нет, – покачал головой Майкл. – Нам не поздоровится, если она узнает, что мы решили подшутить над ее любимчиком. Просто в кухне сейчас горит огонь, потому что Агата варит похлебку к завтраку. Вот она и показала Кинрику, как строить из пальцев фигуры, что отбрасывают на стену тени животных. Козел у нас получился отлично, и я не смог воспротивиться искушению позабавить тебя.

– Что, юноша, душа ушла в пятки? – осведомился Кинрик и снова зашелся хохотом.

Бартоломью оперся локтями о подоконник и уставился на приятелей, стараясь выразить взглядом укор и осуждение. Сердце его по-прежнему бешено колотилось, но от страха не осталось и следа, и он был близок к тому, чтобы разделить их веселье.

– Выходка, достойная безмозглых юнцов, – процедил доктор, но в голосе его не слышалось ни малейшей злобы. – По вашей милости я теперь глаз не сомкну.

Все еще хихикая, Кинрик отправился в кухню, чтобы вернуть Агате лампу. Расшалившийся Майкл дал на прощание Бартоломью тычка и пошел в свою комнату на верхнем этаже. Бартоломью слышал, как друг его тяжело шагает по лестнице и потом рассказывает о развеселой шутке двум своим соседям-бенедиктинцам. Когда до слуха доктора донеслись новые взрывы хохота, он невольно улыбнулся и пообещал себе при случае поквитаться с Майклом и Кинриком. Бартоломью улегся в постель, но через мгновение поднялся и, несмотря на духоту, закрыл ставни. Стоило ему вновь опуститься на кровать, как он провалился в сон. Где-то на краю его гаснущего сознания мелькнула мысль о сборище сатанинской секты, что должно состояться нынешней ночью в церкви Святого Иоанна Захарии. Он намеревался поговорить об этом со Стэнмором, но забыл. Что ж, день выдался слишком долгий и утомительный, и Бартоломью не мог более противиться усталости.

VI

Минувшие три дня были слишком богаты тягостными событиями, и Бартоломью обрадовался передышке, связанной с отъездом Майкла в Или. Он с удвоенным усердием занимался со студентами, и когда в пятницу удар колокола оповестил об окончании уроков, ученики Бартоломью одновременно испустили вздох облегчения. Напряженные занятия изрядно утомили их, и теперь юнцы предвкушали, как вознаградят себя, предаваясь разгулу и веселью.

Привратник передал Бартоломью, что мельник из деревушки Ньюхэм, в миле от Кембриджа, просит доктора навестить его малолетнего сына. Бартоломью торопливо проглотил тарелку жидкого ячменного супа, приправленного обрезками бекона, съел пару неспелых груш и двинулся в путь. Идти пришлось вдоль реки по тропинке, которую вчерашний дождь сделал скользкой и грязной. Река быстро катила свои мутные воды, и Бартоломью разглядел в волнах труп барана, как видно имевшего неосторожность подойти к самому краю крутого берега. Доктор дошел до улицы Малых Мостов и переправился на другой берег, заплатив пенни за возможность воспользоваться деревянными мостиками через обе ветви разделившейся в этом месте реки. Стоило Бартоломью оказаться за пределами города, как безмятежное настроение, царившее в природе, овладело им. В беспредельной небесной выси распевали жаворонки, на полях, разделенных на аккуратные участки, зеленели всходы овса и ячменя. Крестьянин, работавший на одном из полей, враждебно взглянул на Бартоломью и угрожающе вскинул мотыгу. Нехватка зерна была столь велика, что фермерам приходилось днем и ночью охранять посевы, чтобы любители легкой наживы не лишили их семьи пропитания.

Вся семья мельника сидела во дворе за скудным ужином, состоявшим из вяленой рыбы. После эпидемии черной смерти из десятерых детей мельника остались в живых лишь трое, да и они выглядели бледными и истощенными. Мельница замерла в бездействии. Из трех имевшихся в Кембридже мельниц эта, ньюхэмская, была самой маленькой и к тому же стояла на отшибе. Впрочем, две другие тоже работали не много – молоть было нечего. На ярмарке Бартоломью как-то встретил мельника, предлагавшего свои услуги по невероятно низким ценам.

Завидев доктора, сидевшие за столом приветливо замахали руками. На коленях у мельничихи дремал младенец. Бартоломью хватило одного взгляда на тонкие ножки и раздутый живот малыша, дабы убедиться, что тот страдает от голода. Тихо, стараясь не разбудить ребенка, хозяйка сообщила, что молоко у нее пропало, а есть вяленую рыбу младенец отказывается. Она полагала, что виной тому избыток черной желчи, вызывающей у ребенка тошноту, и просила Бартоломью пустить ему кровь. У нее осталось три пенни, и она готова заплатить их доктору, добавила женщина с сокрушенным вздохом.

Бартоломью никогда не мог понять, на чем основана неколебимая вера большинства людей в кровопускание как лучшее средство от всех недугов. Он приказал старшему сынишке мельника взять эти три пенни и сбегать на соседнюю ферму за молоком и хлебом. Мальчуган исполнил поручение, и Бартоломью показал мельничихе, как размачивать хлеб в молоке и кормить ребенка. Но что будет с малышом, когда хлеб и молоко подойдут к концу? И что будет с другими детьми, которые не сводили с еды завистливых глаз? Мысленно доктор пообещал себе никогда более не жаловаться, что в Майкл-хаузе скверно кормят.

Прекрасная погода пробудила у Бартоломью желание прогуляться. К тому же сегодня вечером ему нечего было делать в колледже. Он решил навестить свою сестру, что жила в Трампингтоне. Бартоломью неторопливо шагал по вьющейся меж полей дороге, наслаждаясь чистым, свежим воздухом и мягким теплом вечернего солнца. Птицы перелетали с дерева на дерево, и один раз Бартоломью заметил оленя, мелькнувшего за придорожными кустами. Затаив дыхание, доктор наблюдал, как грациозное животное щиплет травку. Внезапно олень ощутил на себе человеческий взгляд, поднял голову и, дожевывая последний пучок травы, спокойно уставился на Бартоломью. Затем, неспешно и с достоинством, он двинулся в сторону небольшой рощицы, зеленевшей вдали.

Бартоломью вошел в ворота дома, и Эдит, его сестра, выбежала навстречу. Судя по ее сияющему лицу, неожиданный визит брата доставил ей огромную радость. Она обняла Бартоломью, провела его в кухню, усадила за большой дубовый стол, принесла эль и свежеиспеченные пирожки. Бартоломью изрядно проголодался, и лишь удручающее воспоминание о голодных детях мельника сбивало аппетит, с которым он принялся за угощение. Освальд Стэнмор, просматривавший счета в гостиной, услыхал оживленное щебетание жены и спустился поприветствовать шурина. Мясо жарилось на вертеле и наполняло кухню соблазнительными запахами. До прихода брата Эдит заготавливала на зиму ревень – целый ворох его зеленел на дальнем конце стола.

То и дело прерывая свою речь беззаботным смехом, Эдит рассказала Бартоломью о забавном происшествии, оживившем жизнь округи. Крестьянские гуси убежали со двора, отправились к церкви и так перепугали священника, что он целый день не решался выглянуть за дверь. Когда Бартоломью, в свою очередь, поведал сестре о вчерашней проделке Майкла и Кинрика, Эдит хохотала до слез.

– Ох, Мэтт! Да неужели ты испугался такой ерунды! Когда ты был совсем маленьким, я постоянно тебя забавляла, отбрасывая на стену причудливые тени. Разве ты не помнишь?

Бартоломью счел за благо умолчать о козлиной маске, обнаруженной в гробу на голове убитой женщины. Если бы Эдит узнала об этом жутком обстоятельстве, страх брата наверняка не показался бы ей безосновательным. Эдит взъерошила волосы Бартоломью (она всегда так делала, когда он был мальчишкой) и вновь занялась своим ревенем.

Бартоломью сыграл с зятем партию в шахматы, и Стэнмор с легкостью выиграл, ибо доктору никак не удавалось сосредоточиться на игре. Потом, поднявшись в гостиную, Бартоломью долго музицировал на лютне Эдит. Когда день начал клониться к закату, доктор стал собираться в колледж. Стэнмор предложил немного проводить его. Они вышли на дорогу, испещренную длинными тенями, и двинулись в сторону полыхающего алыми отсветами горизонта.

– Тебе удалось выяснить, кто напал на твой обоз и убил Уилла? – осведомился Бартоломью.

– Нет! – с досадой покачал головой Стэнмор. – И я вижу, от шерифа Талейта ждать помощи не приходится. Моим работникам удалось узнать, что за несколько дней до нападения в «Королевской голове» ходили разговоры о предстоящем деле. Как и подобает добропорядочному горожанину, я передал эти сведения Талейту. Однако он не счел нужным опросить завсегдатаев таверны.

– Не счел нужным? – уточнил Бартоломью. – Может, он просто не успел этого сделать?

– Так или иначе, от него нет никакого проку, – отрезал Стэнмор. – В разговоре со мной шериф сказал, что должен убедиться в достоверности моих сведений. Однако содержатель «Королевской головы» утверждает, что люди шерифа и не подумали прийти к нему и побеседовать с посетителями. Как я жалею, что послал в Лондон этот проклятый шелк! Не сделай я этого, бедняга Уилл был бы жив. Видно, теперь мне придется снова красить ткани у де Белема, иного выбора не осталось. Ты знаешь сам – с тех пор как чума унесла его жену, де Белема словно подменили. Красит он скверно, а дерет втридорога.

– Увы, недавно мастер де Белем пережил еще одну тяжкую утрату, – напомнил Бартоломью.

– Да, и как продвигается дознание по поводу убийства его дочери? – спросил Стэнмор. Он поднял с дороги камень и запустил им в пень, возвышавшийся среди болотистой равнины.

Бартоломью рассказал зятю о трупе женщины в могиле Николаса из Йорка и о козлиной маске, закрывавшей лицо убитой.

Рассказ его произвел на Стэнмора удручающее впечатление.

– После прихода черной смерти многие отвернулись от Господа, – пробормотал он, сокрушенно покачав головой. – Зло и порок овладели людскими душами. Кто знает, к каким горестным последствиям это приведет?

– Хотел бы я понять, почему злоумышленник избрал одной из жертв Фрэнсис де Белем, – заметил Бартоломью. – И почему разделался с ней именно в Майкл-хаузе?

– Кстати, помогли тебе в дознании мои сведения о городских общинах? – поинтересовался Стэнмор.

– Пока что я не знаю, с какого конца подступиться к этим общинам, – признался Бартоломью и передал зятю обрывки разговора между Хэрлингом и де Ветерсетом, который ему удалось подслушать накануне.

Стэнмор выслушал его, нахмурился и принялся задумчиво теребить свою холеную седеющую бороду.

– Я приказал двум работникам побольше разузнать о тех двух общинах, что устраивают сборища в пустующих церквях, по словам брата Олбана, – сообщил он. – В церкви Святого Иоанна Захарии теперь хозяйничает община Очищения, в церкви Всех Святых – община Пришествия. Что касается их кощунственных названий, пусть они не вводят тебя в заблуждение. «Очищение», несомненно, подразумевает не избавление от греха, а освобождение от власти Господа. А члены второй богохульной общины ожидают пришествия в мир сатаны, а не Спасителя. Вчера община Очищения и в самом деле устраивала сборище в церкви Святого Иоанна Захарии. Один из моих работников, выполняя мое распоряжение, прогуливался неподалеку. И он собственными глазами видел, как каждый выходящий из церкви чертил указательным пальцем маленький круг на земле.

– Маленький круг? – изумленно переспросил Бартоломью.

Знак, оставляемый преступником на телах убитых женщин, мгновенно пришел ему на память.

– Именно так, – кивнул Стэнмор. – Вижу, тебе уже доводилось сталкиваться с подобным символом. Конечно, работник мой не может утверждать со всей уверенностью, что это был именно круг, ибо из осторожности он держался в некотором отдалении от церковного двора. Но он заметил также, что на всех участниках сборища были длинные черные плащи с капюшонами, закрывавшими лица. Вне всякого сомнения, никто из них не желал быть узнанным. А теперь расскажи, что это за круг и где ты его встречал?

– Маленький круг нарисован кровью на пятках трех убитых женщин, – проведя рукой по волосам, сообщил Бартоломью. – Не знаю, известно ли об этом символе Талейту. Когда я попытался выяснить у него, оставил ли злоумышленник метку на ноге первой жертвы, Хильды, он повел себя в высшей степени странно.

– В высшей степени странно? Что ты имеешь в виду?

– Сначала он буквально зашелся от злости, потом принялся сыпать угрозами. Представь себе – за то, что я позволил себе упомянуть о некоем знаке, он вознамерился посадить меня под арест.

– Посадить тебя под арест! – недоуменно повторил Стэнмор. – Воистину, от такого шерифа городу больше вреда, чем пользы. Прошу тебя, Мэтт, будь осмотрителен. Хотя Ричард Талейт-старший, отец шерифа, более не мэр Кембриджа, он по-прежнему обладает немалым влиянием. Не поладив с сыном, ты, того и гляди, наживешь себе могущественного врага в лице отца.

– А как ты полагаешь, старый Талейт состоит еще в какой-нибудь гильдии помимо общины Благовещения? – осведомился Бартоломью.

– Вне всякого сомнения, он является членом торговой гильдии, которая именует себя достопочтенной гильдией портных, – ответил Стэнмор. – Вполне вероятно, он принадлежит и к одной из богопротивных сект, о которых мы говорили. От такого прохвоста, как старик Талейт, можно ожидать чего угодно.

– Я чувствую, что между убийствами женщин и Талейтами может существовать какая-то связь, – сказал Бартоломью. – Думаю, именно здесь коренятся причины прискорбного бездействия шерифа. А ярость, с какой он принял слова о тайных знаках, значительно укрепила мои подозрения.

– Если твои подозрения справедливы, то отец и сын Талейты действительно принадлежат к одной из сатанинских сект, – нахмурившись, изрек Стэнмор. – Согласно моим сведениям, община Пришествия более могущественна, чем община Очищения. Может статься, среди членов общины Пришествия есть люди, занимающие в городе высокие посты и должности. Не исключено, что они являются сообщниками Талейтов.

В ответ Бартоломью лишь горестно вздохнул. Хитросплетения становились все более запутанными.

– Мои работники попытаются выведать что-нибудь еще, – пообещал Стэнмор, похлопав шурина по спине. – И обо всем, что они узнают, я безотлагательно сообщу тебе.

– Очень тебе признателен, – улыбнулся Бартоломью. – Скажи, а сколько человек посетили сборище в церкви Святого Иоанна Захарии?

– Мой работник насчитал пятерых. Но я полагаю, на самом деле число членов секты несравненно больше.

– А тебе известно имя хотя бы одного из них?

– Может быть, – пробормотал Стэнмор, теребя бороду. – Но мне не хотелось бы ни на кого возводить поклеп.

– Говори, не томи, – взмолился Бартоломью, не сводя глаз с зятя.

– Мне не хотелось бы ни на кого возводить поклеп, – повторил Стэнмор, – но полагаю, одним из членов общины Очищения является де Белем.

– Де Белем? – недоверчиво пробормотал Бартоломью. – Сэр Реджинальд де Белем?

– Именно он, – кивнул Стэнмор, схватил Бартоломью за мантию и притянул поближе к себе. – Только помни – это лишь догадки. Прошу тебя никому об этом не говорить. Сэр Реджинальд и без того сейчас в великом горе. И я не хочу, чтобы моя ошибка послужила для него источником новых невзгод.

Мысли вихрем проносились в голове у Бартоломью. Если предположения Стэнмора справедливы и между двумя сатанинскими сектами действительно существует соперничество, не лежит ли вина за убийства гулящих женщин на членах общины Пришествия? Возможно, они с умыслом оставляли на телах жертв тайный символ враждебной секты, дабы запятнать и опорочить ее? Или же Бартоломью слишком усложняет дело и кровавый круг указывает на то, что убийства совершены членами общины Очищения? Доктор вспомнил недавнее столкновение в саду, когда по меньшей мере трое незнакомцев проникли на территорию Майкл-хауза. Что, если за этим тоже стояла сатанинская секта? Вдруг в городе зреет заговор с участием десятков людей? И как расценивать смерть дочери де Белема? Возможно, Фрэнсис убили члены общины Пришествия, чтобы запугать ее отца. Или, напротив, члены секты де Белема разделались с его дочерью в наказание за его неведомый проступок?

Бартоломью сорвал травинку и принялся с отсутствующим видом жевать ее, по-прежнему теряясь в догадках. На голове женщины, обнаруженной в могиле Николаса, была козлиная маска. Возможно, козел является символом общины Пришествия? Доктор знал, что дьявол нередко принимает козлиное обличье, об этом свидетельствовали и церковные фрески. Значит, члены общины Пришествия лишили некую блудницу жизни и похоронили ее в козлиной маске, тем самым указывая, что гордятся содеянным? Нет, с их стороны это было бы слишком опрометчивым поступком. И замешан ли в убийствах Николас из Йорка? Бартоломью пришло на память, как настойчиво де Белем просил его отыскать убийцу дочери. Возможно, отец жертвы подозревал, что Талейт принадлежит к общине Пришествия и, следовательно, пальцем не пошевелит, чтобы пролить свет на обстоятельства смерти Фрэнсис. Да, но есть еще третья община – община Святой Троицы, о которой рассказал де Ветерсет. По словам канцлера, в этой благочестивой общине состоял Николас из Йорка. Не исключено, что и этот союз имеет отношение к печальным событиям последнего времени. Члены его вполне могли использовать тайный знак другой секты и тем самым навлечь на нее подозрения.

– Мэтт, – донесся встревоженный голос Стэнмора. – Мэтт, все эти злодейства очень беспокоят меня. Но более всего меня тревожит то, что ты вынужден распутывать козни людей, одержимых дьяволом. Прошу тебя, будь осторожен.

Бартоломью повернулся к Стэнмору и крепко сжал его руку.

– У меня к тебе тоже есть просьба. Пока все это не кончится, удержи Эдит от поездок в город.

– За Эдит можешь не волноваться, – с пылом заверил Стэнмор. – Завтра привезу сюда вдову моего брата и ее детей. Здесь они будут в безопасности. И Эдит не придется скучать. А теперь, с твоего позволения, я поверну домой.

Распрощавшись с родственником, Бартоломью продолжил путь в одиночестве. Разговор со Стэнмором изрядно замедлил его шаг, и теперь, когда темнота стремительно сгущалась, Бартоломью стало не по себе. Бесспорно, разгуливать в одиночестве по Трампингтонской дороге поздним вечером да еще с большой кожаной сумкой – чистой воды безрассудство. Любой встречный, не знавший доктора в лицо, непременно решил бы, что в этой вместительной сумке полно ценных вещей или съестных припасов. И подобное заблуждение вполне могло стоить Бартоломью жизни. Только убив его, прохожий получил бы возможность удостовериться, что содержимое сумки представляет ценность исключительно для докторов. Впрочем, с горечью подумал Бартоломью, далеко не для всех докторов. Ведь многие из коллег не желают пользоваться хирургическими инструментами и не имеют представления о тех редких снадобьях, что он неизменно носит с собой.

Бартоломью содрогнулся, заметив темный силуэт, метнувшийся через тропу. Мгновение спустя он вздохнул с облегчением: это всего лишь олень, возможно, тот самый, которым он любовался днем. Где-то поблизости захрустели сучья, и Бартоломью настороженно вперил взгляд в темноту, однако разглядел лишь сову – она преследовала какого-то мелкого грызуна, шуршавшего в траве. Ему вспомнилось, как несколько дней назад они с Майклом присоединились к целой толпе торговцев, опасаясь в сумерках возвращаться с ярмарки по пустынной дороге. Теперь он был совершенно один, вокруг стояла непроглядная тьма, и от города его отделяло куда более значительное расстояние. В кустах вдоль обочины вновь раздался треск и шорох. Бартоломью увидал два грозных сверкающих глаза, мгновенно исчезнувших в зарослях. Дикая кошка, догадался он. Откровенно говоря, доктор понятия не имел, что поблизости от Трампингтонской дороги во множестве водятся дикие животные, способные напугать его.

Судорожно сглотнув, Бартоломью попытался взять себя в руки и решительно зашагал к городу. Возможно, разумнее вернуться в дом Стэнмора и провести там ночь, промелькнуло у него в голове. Издалека донесся цокот копыт, слишком торопливый для мирных путешественников. Что, если это скачут грабители, творящие разбой на дорогах? Чуть живой от страха, Бартоломью сошел с тропы и притаился в кустах в надежде, что всадники его не заметят.

Цокот копыт становился все более громким и отчетливым; кто-то во весь опор мчался со стороны Трампингтона. Бартоломью сжался в комок, ощущая, как башмаки его, попавшие в небольшую лужицу, насквозь пропитались водой. Тут лошадь поравнялась с ним, и доктор едва не вскрикнул от радости – он узнал невзрачного пегого мерина, принадлежавшего Стэнмору. Оставив свое укрытие, Бартоломью выскочил на дорогу.

– Мэтт! – воскликнул Стэнмор, обрадованный не менее шурина. – Представь себе, стоило мне вернуться домой, и я смекнул, что бросил тебя на произвол судьбы на пустынной темной дороге. В одиночестве в такую пору лучше не расхаживать. Не далее как на прошлой неделе здесь едва не убили человека. И вот я кликнул своих людей, и мы поспешили тебе на выручку.

Бартоломью неуклюже вскарабкался на лошадь, которую привел с собой Стэнмор. Руки у него дрожали мелкой дрожью.

– Очень тебе благодарен, – выдохнул он. – Говоря по совести, мне было немного не по себе.

– Иными словами, ты изрядно перетрусил, – добродушно заявил Стэнмор, и работники, сопровождавшие своего хозяина, встретили его слова раскатистым смехом.

– Осторожность никогда не бывает излишней, – произнес Стэнмор. – Вспомните участь бедняги Уилла, – добавил он, и улыбка сползла с его лица. – Времена нынче опасные. Люди, которых пощадила черная смерть, радуются тому, что этот ужас остался позади. Но, может статься, нам предстоит испить до дна чашу гнева Господня. Мерзкие колдуны и чернокнижники, не знающие жалости и снисхождения разбойники, убийцы и воры посланы нам в наказание. Поглядите, что творится вокруг. Повсюду царят голод и нищета, сильные безнаказанно притесняют слабых, блудницы утратили последний стыд и торгуют своей плотью, в городе орудуют убийцы, а шериф откровенно пренебрегает своим долгом…

– Нам пора в путь, сэр, – робко напомнил разошедшемуся Стэнмору один из работников.

Слова эти заставили Стэнмора прервать обличительную тираду.

– Да, время позднее, – спохватился он. – Хью и Нед проводят тебя до колледжа, Мэтт. Переночуют они на Милн-стрит. А остальные вернутся домой вместе со мной.

Второй раз за вечер Бартоломью попрощался с зятем и поскакал в Кембридж в сопровождении Хью и Неда. Несмотря на то что езда по ухабистой дороге не доставила им большого удовольствия, они добрались до Майкл-хауза без приключений. Привратник Уолтер, угрюмый и заспанный, нехотя отворил дверь Бартоломью; он явно не одобрял дарованной доктору привилегии возвращаться в колледж сколь угодно поздно. Мэттью обернулся и заметил, что привратник оставил свой пост и скользнул по коридору, несомненно намереваясь сообщить Элкоту об очередном нарушении правил.

Тихонько заглянув в комнату Майкла, Бартоломью удостоверился, что друг его еще не вернулся из Или. Монахи, с которыми Майкл делил комнату, оглушительно храпели. Спустившись к себе, доктор рухнул в постель и мгновенно крепко заснул.

Ему показалось, что прошло лишь несколько минут. Потом кто-то бесцеремонно затряс его за плечо, вырывая из сладких объятий сна. С трудом открыв глаза, Бартоломью увидал у кровати Майкла со свечой в руках. Горячий воск капнул на руку доктора, и он сердито оттолкнул монаха.

– Что случилось? – пробормотал Бартоломью. – Неужели нельзя дать человеку выспаться?

– Я думал, мы с тобой друзья, – дрожащим от обиды голосом прошипел Майкл.

Бартоломью приподнялся и в недоумении взглянул на тучного монаха. Тот явно был вне себя от волнения. Пухлые руки его тряслись, и горячий воск со свечи вновь заставил Бартоломью поморщиться.

– Скажешь ты или нет, что произошло? – пробормотал Бартоломью, усаживаясь на кровати и пытаясь устроиться на безопасном расстоянии от огня.

– Я никогда не позволял себе потешаться над тобой! – сказал Майкл, и в голосе его зазвенели негодующие нотки.

– Тише. Весь колледж перебудишь. Прости, я никак не возьму в толк, с чего ты так разошелся.

Тут Майкл, содрогнувшись от омерзения, швырнул что-то на пол.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я! – выпалил он. – Как ты мог оставить такую мерзость на моей кровати? Неужели это месть за невинную проделку с тенями на стене?

Бартоломью, по-прежнему в полной растерянности, взглянул на пол и в неровных отблесках свечи различил отрубленную голову молодого козла.

– Ты нашел ее на своей кровати? – прошептал он, пристально глядя на разъяренного монаха.

– А где же еще? – пожал плечами Майкл. – Отбрось притворство, Мэтт. Тебе оно не к лицу. Вот уж не думал, что ты способен на подобное, – добавил он, вперив в Бартоломью укоризненный взгляд.

Пересилив отвращение, Бартоломью посмотрел на козлиную голову. Судя по всему, ее приобрели в лавке мясника. Доктор знал, что Агата частенько покупает эти головы по дешевке и варит из них супы и похлебки. В самой голове не было ровным счетом ничего ужасающего или зловещего, но при мысли, что кто-то положил ее на кровать спящего Майкла, Бартоломью невольно содрогнулся.

– Когда ты вернулся из Или? – обратился он к монаху.

– Примерно час назад. Я заглянул к тебе, но ты спал без задних ног или притворялся спящим – ведь совсем скоро, когда я заснул, ты поднялся в мою комнату и положил на кровать эту гадость.

Глаза Майкла по-прежнему искрились яростью, свеча в его руках дрожала, бросая на стены комнаты причудливые тени.