Текст книги "Будь проклята страсть"

Автор книги: Стивен Коултер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

11

   – Входите, входите, Франсуа[102]102
  Франсуа – слуга Мопассана с 1883 г. и до конца жизни писателя. Оставил интересные воспоминания «Записки о Ги де Мопассане его слуги Франсуа».


[Закрыть]! Всё в порядке – я укрыта.

Слуга чуть поколебался (Мари, временная служанка, утром не появилась, и подавать завтрак пришлось ему), потом толкнул подносом дверь.

   – Добрый день, мадам.

Франсуа – почти облысевший, с овальным лицом, небольшими бакенбардами, крупным прямым носом и глубоко сидящими глазами – выглядел идеальным слугой. Ги недавно нанял его, так как мадам де Мопассан настаивала, чтобы он взял слугу и прислал на виллу в Гранвале, названную Ла Гийетт.

   – Добрый день, Франсуа, – улыбнулась ему с кровати Клем. – Поставьте завтрак сюда – нет, вот сюда.

Она сидела с голыми плечами, запахнув простыню на груди.

   – Какое солнце! Прекрасный день, правда, Франсуа?

   – Да, мадам.

В окна падал солнечный свет, занавеси весело трепетали, снаружи пели ласточки, с тёплым воздухом в комнату доносились ароматы лета.

   – Кофе пахнет хорошо, – сказала Клем. Франсуа отвернулся, когда она выпростала длинную голую руку и стала наливать напиток из кофейника в чашку. Подумал, что эта женщина – красавица, самая очаровательная из всех подружек месье, которых он видел; а их было немало. Но она первой поселилась в комнате для гостей; он слышал, как накануне вечером они с месье шутили по этому поводу. Месье пребывал в приподнятом настроении и хотел, чтобы там всё было в порядке – стояли туалетный столик, письменный стол, зеркала, а позже они ездили покупать духи, пудру, подушечки для иголок.

   – Месье поднялся? – спросила она.

   – Да, мадам. Чуть свет засел за работу. Потом они с Крамуазоном ставили капкан на лису возле курятника.

Клем поглядела на слугу.

   – Он вам по душе, правда, Франсуа?

   – Да, мадам.

   – Это замечательный человек. Будьте поближе к нему – и постарайтесь понять его. Увидите, какое у него золотое сердце, какой он преданный, какой добрый.

После этих слов Франсуа ощутил к ней ещё большую симпатию. Тут на лестничной площадке послышался громкий клёкот, и сдавленный голос произнёс:

   – Шшшш! Хватит! Браво, мой малыш!

Это был голос хозяина. Франсуа попятился и вышел. Ги крикнул: «Клем, можно войти?» – и вошёл, неся на руке попугая Жако, подарок Люсьена.

   – Свинюшка, свинюшка! – выкрикивала птица.

   – Хорошеньким словечкам ты учишь Жако, – заметила Клем.

Ги наклонился, поцеловал её и погладил по голому плечу.

   – Франсуа говорит, ты чуть свет принялся за работу. Пишешь свой новый роман?

Ги кивнул.

   – «Милый друг».

   – Хорошее название, – с улыбкой сказала Клем. – Откуда ты его взял?

   – Услышал кое от кого, – ответил Ги и тут же представил, какую сцену закатила бы после такого ответа Ивонна Фоконье. Но Клем не походила на остальных женщин.

   – Дорогой, давай поцелуемся. Я люблю тебя, люблю.

Ги присел на кровать, и простыня сползла на пол.

Он поцеловал севшую Клем и потянулся губами к её обнажённой груди. Рука ощутила нежность кожи на её спине.

   – Ги, опять начинаешь? Нет.

Он убрал руку и со смехом поднялся.

   – Жако непременно скажет что-нибудь в самый неподходящий момент. Клем, давай покатаемся верхом, съездим к красавице Эрнестине. Я подожду тебя внизу. Давай-давай, одевайся.

Он одним движением сорвал с неё простыню, которой она вновь накрылась. Клем, совершенно голая, вскочила с кровати и запустила ему в голову подушкой.

   – Ладно, ладно... – Ги попятился. Полетела вторая подушка. – Не попади в Жако!

   – Свинюшка, свинюшка! – завопила птица.

О косяк двери ударился рогалик.

   – Любовь моя!

За рогаликом последовала щётка для волос.

   – Милый друг!

Ги выскочил из комнаты и закрыл дверь.

Днём они объездили антикварные лавки на много миль вокруг, привезли домой красивое старое кресло, изящный замок и серебряную безделушку. Когда подъезжали к дому, Ги подумал, как красиво выглядит усадьба. В саду цвели цветы и поздняя клубника. Гуляли куры и петух с блестящим оранжево-зелёным хвостом. Луи Ле Пуатвен замечательно расписал дверь кабинета, на ней были изображены площадка для крокета с шарами, пруд с золотыми рыбками, собаки и кошки. После чая Ги пошёл навестить мать. Она сказал, что Эрмина в Канне, снимает там дом. Это удивило его.

   – Я просила подыскать дом и для меня, – сказала мадам де Мопассан. – Подумываю туда переехать.

   – Насовсем?

   – Да. Ты не против?

   – Э... нет, мама.

Однако Ги почувствовал лёгкий испуг; ему было спокойнее, когда мать рядом.

   – Жозефа говорит, что хочет уйти на покой, и, пожалуй, лучше будет расстаться сразу и с ней, и с Этрета.

Тёплые летние дни летели быстро. По утрам Ги работал над романом, упражнялся в стрельбе из пистолета в саду, ходил с Клем смотреть, как Крамуазон разравнивает мягкий торф вокруг клумб. Или садился с ней в лодку, и они плавали вдоль хорошо знакомого ему берега. Иногда, возвращаясь поздно вечером мимо рыбацких домиков, он окликал друзей детства, останавливался поговорить с ними и выпить стаканчик водки.

Отношения у Ги с Клем были прочными. Он понимал, что ей известно о других его романах, но когда приходили письма от Эрмины, Эммануэлы и прочих, она оставалась всё такой же весёлой, нежной, преданной. Однажды Ги застал её в саду пишущей, рядом с ней лежало на траве несколько исписанных листов.

   – Привет. Это что у тебя? Роман?

   – Оставь, не трогай...

Но он взял один лист и принялся читать вслух:

   – «Ги де Мопассан среднего роста, плотный, хорошо сложенный, с солдатской выправкой».

   – Не смей...

Клем подскочила, попыталась вырвать у него лист, но Ги увернулся и продолжал:

   – «У него прекрасная нормандская голова, затылок образует прямую линию с шеей, как на медальонах с изображениями древних завоевателей». Вот это да! «Лоб у него невысокий, модный, волнистые каштановые волосы зачёсаны назад. Глаза карие, весёлые; изящно очерченные губы наполовину скрыты усами, кожа смуглая, со здоровым румянцем. Во Франции его называют «красавцем», и думаю, красивым бы его нашли где угодно. Одевается этот джентльмен в твидовый костюм, тоже красновато-коричневого цвета, и вам легко его представить стоящим на балконе Ла Гийетт или таким, как я однажды летним днём увидела его у ворот, когда он поджидал друга». Клем, дорогая, это великолепно. Кто был тот друг?

   – Ги, отдай. Я же просила не трогать...

Лицо её мило раскраснелось.

   – Для кого же ты это пишешь?

   – Для журнала «Мир женщины», раз ты так настаиваешь. Авар знаком с главным редактором – это мистер Оскар Уайльд[103]103
  Уайльд Оскар (1854—1900) – английский писатель и критик. Ирландец по происхождению, отец – видный врач-окулист, мать – писательница. Окончил Оксфордский университет. Проповедовал необходимость возрождения красоты в повседневной жизни. Любил эпатировать чопорных викторианских буржуа. В 1887—1889 гг. – редактор журнала «Женский мир». С конца 80-х гг. наступает расцвет творчества. По обвинению в безнравственности был осуждён на два года тюремного заключения. В полном блеске предстаёт дарование Уайльда-прозаика в «Портрете Дориана Грея», являющемся образцом интеллектуального романа XIX в. Он – автор многих пьес, в которых пытался возродить поэтическую драму больших страстей и светскую комедию, полную остроумных парадоксов.


[Закрыть].

   – Что?! Оскар Уайльд редактирует «Мир женщины»?

Ги запрокинул голову и громко рассмеялся.

В ту ночь на пляже Этрета состоялось странное погребение. Крамуазон сказал им, что в воскресенье вечером в городе умер индийский принц, и тело его по национальному обычаю сожгут. В полночь они стояли на вершине большого утёса и смотрели, как внизу на пляже пляшет под ветерком пламя, освещая приближённых и слуг принца, сидящих неподвижно, словно изваяния, и рыбаков, тронутых и взволнованных языческой чужеродностью происходящего.

Ги и Клем возвращались обратно в бледном свете луны. Тропинка была пуста, шагов их по мягкой земле почти не было слышно. Сзади долетал шорох волн. У ворот Ла Гийетт Ги остановился.

   – Подожди минутку, не входи.

Спутница молча взглянула на него. Он сказал:

   – Клем, я благодарен тебе. Благодарен за твою любовь, я твой вечный должник. Запомни.

   – Ги, не надо. – Она приложила палец к его губам. – Мы оба любим друг друга.

Он хотел сказать ей ещё о многом – о поисках в своём сердце, о пустой пугающей тьме, которая окружала его и манила к себе подобно длинным ночным бульварам в газовом свете со стоящими вдоль них острозубыми вампирами-шлюхами, об ужасе мальчика, видевшего, как отец избивает маму в аллее парка. Но позволить пасть своим защитным барьерам? «Каждый защищает себя», – сказал он однажды Клем. Поняла ли она, что имелось в виду? Что опаснее всего радостные минуты, когда ты любишь всех, все живые и страдающие создания? Существует потайное «я», стоит ему раскрыться, и мировое зло его уничтожит. А ты ощущаешь вокруг себя пустоту, хотя твоё сердце колотится, объятия раскрыты, губы ищут – кого? кого? – кого угодно, лишь бы не быть совершенно одиноким. Вы в какой-то степени со мной, Клем, Эрмина, Эммануэла, – ваши мысли, ваше время принадлежит мне. Но даже когда губы соприкасаются с губами, потайное «я» остаётся в одиночестве.

Ги взял Клем за руку.

   – Пойдём.

Потом Клем уехала. Возможно, в тот вечер она уловила какой-то отзвук его мыслей и чувств; на другой день она сказала, что ей нужно ехать в Париж, и Ги не сумел уговорить её остался. Они сели в скрипучую коляску папаши Пифбига, доехали до станции Иф, попрощались, Ги вернулся в Ла Гийетт и с головой ушёл в работу.

Писал он с упоением и пылкостью, каких не знал прежде. В сознании его сами собой возникали образы. Всё виделось с ослепительной чёткостью, эпизоды расцвечивались яркими красками, и он едва управлялся с персонажами, рвущимися на страницы. Рассказы появлялись один за другим – «Кровать», «Сёстры Рондоли», «Встреча», «Взгляды полковника», «Приданое» и «Пьеро» – ужасная история о собачке матушки Тико. Вместе с тем Ги писал «Милого друга», воссоздавая на его страницах газетный мир и жизнь Бульвара.

Ги переполняла мучительная красота жизни. Он пытался глубже проникнуть в убогое и низкое, нелепое и пустое, в красоту обыденного. Его окружала серо-зелёная нормандская природа, печальная и нежная. И он упивался этим напитком жизни. Небо он любил, словно птица, лес – словно волк, скалы – как серна, воду – как рыба, любил валяться в высокой траве, бегать по ней, будто жеребёнок. Ощущал в себе жизнь всех зверей, все инстинкты, все перепутанные страсти живых существ. Ощущал любовь животную и глубокую, несчастную и светлую ко всему, что жило, росло и таилось в глазах живых существ. И слышал голоса, которые отвечали ему: «Люби, Ги, потому что ты одинок. Люби!»

На авеню Опера испытывали новые электрические светильники, именуемые «свеча Яблочкова». Близилась зима. Деревья на Елисейских полях уже обронили листву. Солнце светило на бульвары оранжевым светом.

В тот вечер у Франсуа был ежемесячный выходной; но едва он ушёл, Ги пожалел, что в. квартире с ним никого нет. По настоянию Луи Ле Пуатвена он переехал на улицу Моншанен, в самый красивый район Парижа неподалёку от парка Монсо. Сам Луи жил этажом выше. Переезд этот имел символическое значение. Ги оказался в большом мире богатых, удачливых, знаменитых.

Но в этот вечер Ги знал, что Луи в квартире над ним нет. Он ощущал приближение приступа головной боли, теперь она всякий раз сопровождалась какой-то дурнотой. Перед его отъездом из Этрета доктор Обэ, местный врач, рекомендовал перед началом приступа растирать затылок вазелином. Ги порастирал десять минут, потом лёг на диван. Через двадцать минут голову словно бы стали размалывать две зазубренные скалы. Обливаясь потом, он сорвал с себя воротничок. Глаза будто бы разрезали на мелкие кусочки. Он лежал неподвижно, неспособный думать от боли, однако сознавал, что нужно подняться, найти какую-то помощь.

Край дивана вывернулся из-под него, Ги упал на пол. И пополз, опустив голову. Путь до двери занял у него много времени. Он поднялся на ноги и, держась за стену, вышел в коридор, к шкафу. Флакона с эфиром там не было. Франсуа переставил его в какое-то другое место. Ги повалился на комод. Стоявшая на нём большая ваза грохнулась о пол и разбилась. Консьержка, надо найти консьержку. Ги добрался до парадной двери и ощупью вышел наружу. Было темно; внезапно он очутился под холодным дождём, смутно догадываясь, что находится где-то во дворе. В глазах его переливались огни, казалось, он идёт среди лабиринта зеркал, отбрасывающих на него отражения огней под разными углами. Ги попытался найти в этом лабиринте проход. Зеркала отступили – потом внезапно послышались звуки, похожие на шумы улицы. Сквозь вспышки света ему ничего не было видно. Потом над ухом раздался крик:

   – Господи, держите его!

Завопила какая-то женщина. Руки из темноты ухватили его и потащили назад, в сторону от лязга копыт и громыхания какого-то экипажа.

   – Кретин! Не видишь, куда идёшь? – выкрикнул кто-то на ходу.

   – Да, чуть не попал под колеса.

Дружественные руки держали его.

   – Он болен.

   – Не могли бы вы отвести меня... в десятую квартиру? – произнёс Ги. Даже шёпот отозвался болью в голове. – Скажите консьержке... спасибо.

Через час доктор Робен, которого рекомендовал Луи, стоял у кровати, покачиваясь на каблуках. Ги смотрел на него с надеждой; сила приступа поколебала его скептическое отношение к врачам. От укола боль слегка утихла, но когда кончится действие лекарства, она вернётся снова.

   – У вас ревматическое состояние, которое действует на сердце и на печень, – сказал доктор. – В головных болях ничего удивительного нет. Лихорадки не страшны. Лечение требует отдыха и диеты. Я бы рекомендовал диету из рыбы, салатов и фруктов.

   – Можно мне проводить зиму на Лазурном берегу?

   – Хм-м. Н-нет.

Доктор как-то скис. Ги показалось, что он рассчитывал на продолжительный и прибыльный для себя курс лечения знаменитого и, по слухам, богатого писателя Ги де Мопассана.

   – Может, это парадоксально, но лучше всего я чувствую себя после ледяного душа, – сказал он.

Доктор глубоко вдохнул и поджал губы:

   – Нет, нет. Никаких душей. Ни в коем случае. В вашем состоянии ничего хуже не может быть.

К Ги вернулся его скептицизм. Предписания доктора он выслушал с сомнением. И поймал себя на мысли о Клем. Была бы она здесь. Клем, мне нужна ты, нужна твоя нежность... Клем... Клем.

Гонкур повертел шеей, обмотанной шёлковым шарфом, и покровительственно сказал:

   – Говорят, вы внезапно стали признанным знатоком высшего общества.

   – Я? – Ги рассмеялся. Они встретились на Бульваре и стояли, обсуждая план, предложенный Золя и ещё кое-кем, воздвигнуть в Руане памятник Флоберу. – Мне довелось наблюдать в Канне эту публику. Рекомендую и вам. Хорошее место, где можно узнать, что по-настоящему изысканно. Альфонсы де Ротшильды до того усовершенствовали искусство жить, что, когда мадам Альфонс устраивает скачки с препятствиями в собственном парке, дорожку поливают водой, чтобы при падении она не ушибла задницу.

На полном лице Гонкура не появилось и тени улыбки. Ги ощущал в его упорном взгляде зависть, жгучее желание одобрений и похвал.

   – Кажется, вы вращаетесь в высших кругах, молодой человек? – спросил Гонкур.

Это было нелепостью. Оставалось только отшутиться. Ги сказал:

   – Там была одна ирландка, миссис О’Киф, которая регулярно освежала перед обедом цвет лица, делая себе клизму.

Гонкур кивнул и надел перчатку, лицо его застыло, как всегда, когда он старался запомнить разговор. Протянул, как обычно, два пальца и, останавливая проезжавший фиакр, поднял трость, словно маршальский жезл. Пробормотал: «Пока, пока» – и направился к экипажу. Он спешил домой, чтобы записать всё это в дневник.

Ги, помахивая тросточкой, беспечно зашагал дальше. Месяц назад «Жиль Блаз» поместила оповещение о публикации его нового романа «Милый друг»: «В этом увлекательном романе есть очаровательные, чёткие силуэты парижан, взятые из самой жизни». Теперь, после трёх выпусков, о «Милом друге» говорил весь Париж. Это был громадный успех. Молодые, любящие порисоваться «милые друзья» начали появляться на вечернем бульваре – в цилиндрах с загнутыми полями, с закрученными усами, оглядывающие женщин с ног до головы. Стало модным перенимать манеры грубых, красивых унтер-офицеров в отставке. Мужчины средних лет перенимали сардоническое выражение Милого друга «Это что, фарс?», чтобы придать себе важности. Половина парижских репортёров напускала на себя циничный вид, стараясь показать, что это они послужили прототипом этого персонажа. Женщины называли своих любовников в честь Милого друга Жоржами – словно это имя могло придать им его бессердечной, неразборчивой сексуальности.

Ги зашёл в «Жиль Блаз» за деньгами. В коридоре и комнатах первого этажа теснилась обычная вульгарная публика. Женщины виляли бёдрами, улыбались ему, при случае старались прикоснуться. «Ги... Дорогой, как дела... Добрый вечер... Какой красавчик!» Он протискивался через толпу, похлопывая кое-кого по заду, чувствуя, как к нему прижимаются то грудь, то бедро. Мезруа отчаянно жестикулировал из-за спины какой-то толстухи. Ги подмигнул ему; казалось, Мезруа всегда привлекал самых толстых.

Ги с трудом протиснулся к лестнице. Наверху высокий мужчина в рединготе сердито толкался, спускаясь вниз. Барон де Во с испуганным видом стоял на площадке.

   – В чём дело? – спросил Ги, когда они обменялись рукопожатиями, и указал подбородком на того мужчину. – Один из твоих клиентов?

   – Да, чёрт возьми. – У барона был страдальческий взгляд. – Он вне себя. Сегодня утром я устраивал ему дуэль в парке де Прэнс – ну, ты знаешь, велосипедный трек в конце леса. Дуэль была прекрасной, замечательной! Оба противника сделали по два выстрела. Никто не ранен. Но там тренировался какой-то чёртов велосипедист, который и не подумал остановиться, когда мимо его уха пролетела пуля. – На его лице появилось униженное выражение. – И в результате мой дуэлянт жалуется, что весь поединок был лишён достоинства!

Ги утешающе похлопал его по плечу.

   – Мопассан, дорогой друг.

Это произнёс Дюмон, пощипывая свою густую бровь. От него сильно пахло духами графини Батиста.

   – Очень прошу... Ваш новый рассказ для воскресного приложения... Дорогой друг, так нельзя. – Он пожал плечами. – Мы достаточно непристойны, независимы и неразборчивы – но, чёрт возьми, так нельзя!

   – Не хотите брать его? – весело спросил Ги.

   – Но... но нельзя ведь давать мужчине в любовницы восьмилетнюю девочку! Даже в рассказе. Притом французскому моряку. Чёрт возьми!

   – Почему же?

Дюмон развёл руками.

   – Почему? Но даже от вас это... это непристойно!

   – Не понимаю. В рассказе ясно говорится, что Шали – индийская девочка. – Ги откровенно наслаждался горестными увещеваниями Дюмона, как и шуткой с присылкой рассказа. – Вы, кажется, не понимаете, что в Индии это самое обычное дело. Индийские дети обычно заключают помолвку в шесть-семь лет.

Дюмон застонал и закрыл глаза руками.

   – Собственно говоря, – Ги с трудом сдерживал улыбку, – если б я сделал девочку постарше, вы получили бы протестующие письма от возмущённых индусов, а тем более от французских моряков!

   – Но честное слово, мы не можем этого печатать.

   – Дюмон, читатели с жадностью проглотят рассказ, – сказал Ги, – и вы это знаете. Если он не появится, больше от меня не получите ничего.

   – Нет... нет, нет. – Дюмон со стоном заломил руки. – Ладно, рассказ пойдёт. О Господи...

Когда Ги спустился, Мезруа взял его под руку.

   – Дело в том, что Дюмону из-за этого рассказа устроила скандал мадам Батиста!

   – О!

И оба покатились со смеху.

В тот вечер Ги и Мезруа ужинали вместе. Распрощались они уже за полночь. «Чёрт возьми, хороший выдался вечерок, – думал Мезруа, возвращаясь домой. – Хороший ужин у Вуазена, приятный разговор, метрдотель плясал вокруг нас: «Да, месье де Мопассан. Нет, месье де Мопассан», – девочки за соседним столиком услышали фамилию и, в сущности стали предлагать себя. А коньяк какой! Хорошо, когда в кармане есть деньги». Мезруа вздохнул. Ему никогда не добиться такого успеха. Он представил себе, как годы работы над романами с продолжением уходят в серое будущее. Кто вспомнит его через двадцать лет? «Рене Мезруа? Не знаю такого». Что ж, Мопассан заслуживает всего. Он выдающийся. Отличный парень! Мезруа затянулся сигарой, припоминая разговоры за коньяком. Милый друг в том, что касается женщин, – это сам Мопассан. Он может заполучить любую женщину в Париже и, похоже, заполучает. Как он там сказал? «Думаю, между восемнадцатью и сорока годами, если исключить случайные встречи, которые длятся час, у мужчины бывает около трёхсот женщин». Разных. Мезруа хохотнул. Отличный парень!

Он свернул на улицу Клапейрон и стал искать в кармане ключ. Назвал свою фамилию консьержке и вошёл в неприбранную двухкомнатную квартиру с разбросанными книгами, бумагами, полными пепельницами, пыльными чучелами лебедя, чайки и фламинго из личной коллекции чучел домовладелицы, которые она запрещала ему убирать. Остальные лежали в шкафах, на комоде, в секретере и в ящиках письменного стола. Раз в месяц домовладелица, длинношеяя, как страус, колотила в дверь, врывалась и расставляла по местам взъерошенных макао, колибри, синиц, орлов и линялую сову с несколько властным взглядом, свою особую любимицу.

   – Ах, чёрт возьми...

Мезруа со вздохом подошёл к столу. Завтра нужно сдавать очередную главу нового романа. Он просто литературный подёнщик. Сел, взял лист бумаги – и внезапно подскочил, услышав громкий стук в дверь.

   – Мез-руа!

Он бросился к двери и распахнул её.

   – Мопассан! Господи, что случилось?

Ги стоял, пригнувшись, в дверном проёме, глаза его были широко раскрыты, лицо посерело, и он весь дрожал. Протянул руку и коснулся плеча Мезруа. Тому показалось, что Мопассан вот-вот упадёт в обморок, он подхватил его – и Ги в испуге попятился, словно не владея собой.

   – В чём дело? Ты ранен?

   – Что-нибудь стряслось, месье? – За спиной Ги появилось испуганное лицо консьержки.

   – Не могу...

По лицу Ги струился пот. Он постоянно сглатывал, пытаясь заговорить. Шляпу он потерял и, судя по грязи на одежде, куда-то упал.

   – Вызвать полицию? – Мезруа помог ему выпрямиться. – На тебя кто-то напал?

Ги покачал головой.

   – Там... п-п-призрак.

   – Что?

Мезруа уставился на него, потом втащил в комнату и захлопнул дверь перед носом консьержки.

   – Садись. Тебе нужно...

Он умолк, видя, как неловко Ги рухнул в кресло. Может, не предлагать ему выпивки? Но это немыслимо! Мопассан не мог быть пьяным. Они расстались двадцать минут назад, он был совершенно трезвым. Мезруа пошёл, налил коньяку и подал Мопассану. Зубы Ги стучали о стекло, коньяк проливался на подбородок. Но выпитое его укрепило.

   – Я пришёл домой, заглянул в кабинет – он был там. И теперь там.

   – Кто?

Ги поднял на него глаза.

   – Мой двойник. Мой призрак. Он сидел в моём кресле с книгой, которую я ч-ч-читал до того, как идти на встречу с тобой.

   – Старина, тебе что-то померещилось.

   – Нет.

   – Почудилось, конечно. Допей.

Ги допил коньяк. Мезруа налил ему ещё. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

   – Там, наверное, какое-то зеркало, о котором ты забыл. Открыл дверь и увидел своё отражение.

   – Зеркала там нет. Я вошёл, а он с-сидел не шевелясь.

   – Старина, на секунду-другую тебе что-то привиделось...

   – Я стоял там. Стоял, глядя на него, Мезруа.

На глаза у Ги навернулись слёзы. Наступила пауза. Мезруа загасил сигару в пепельнице.

   – Пойдёшь туда со мной? – спросил Ги. – Я не хочу идти один.

   – Конечно.

Ги сидел, откинувшись на спинку кресла. Он был ещё в напряжении, но постепенно обретал мужество. Через минуту Мезруа спросил:

   – Видел ты... что-нибудь подобное раньше?

   – Нет. – Ги допил коньяк. Потом сказал: – Это не совсем правда. Однажды я видел его – рядом с собой, в зеркале, на улице Дюлон. Подумал – это дефект стекла, какая-то причуда отражения. Длилось это всего секунду.

   – Вот-вот – и сейчас то же самое.

Через пятнадцать минут Ги, казалось, пришёл в себя. Мезруа спросил:

   – Пойдём?

   – Да.

Они миновали вместе тёмный бульвар де Батиньоль, потом свернули на улицу Моншанен. Ги достал ключи. Мезруа зажёг газовую горелку в подъезде. Матовое стекло потрескивало от жара. Когда Ги распахнул дверь, Мезруа вошёл первым. Свет ярко горел. Ги не погасил его, уходя.

   – В дальней комнате, – сказал Ги. Они направились к ней. Мезруа вошёл. Длинная, узкая комната была пуста. Кресло стояло у письменного стола на своём обычном месте. Раскрытая книга лежала страницами вниз, как Ги оставил её.

   – Ну вот! Покой и уединение, – сказал Мезруа.

Ги стоял у двери.

   – Да.

Наступило недолгое молчание, словно оба не знали, что сказать.

   – Спасибо, что пошёл со мной, – поблагодарил Ги.

Мезруа беззаботно ответил: «Не за что» – пожал ему руку и ушёл. Оставшись один, Ги зажёг все лампы. Постоял посреди комнаты, оглядывая её. Потом неторопливо сел в кресло.

Поднимаясь по мраморной лестнице особняка Эммануэли, Ги слышал оживлённый шум голосов в гостиной наверху. Утром один из её лакеев принёс записку: «Вечером явятся не меньше восьмидесяти человек. Будьте, пожалуйста, восемьдесят первым» – полулюбезность-полуоскорбление, совершенно в духе графини. Ги приехал поздно. Люстры ярко горели. Негромко играл оркестр. Там находилась половина предместья Сен-Жермен – титулованные и богатые, титулованные и бедные, малознатные; строгие вдовы аристократов, чьи гостиные были открыты только для узкого круга лиц, бородатые члены жокейского клуба, престарелые дамы с руками, похожими на унизанные кольцами корни, очевидно знавшие всех присутствующих и способные изложить историю семейства каждого.

Эммануэла была ослепительно красива и холодна как лёд. Рядом с ней стоял муж, граф Николас. Она представила ему Ги:

   – Ты знаком с маркизом де Мопассаном, дорогой друг?

Насмешка? Граф протянул вялую руку.

   – Да, да...

Они уже приветствовали кого-то другого. Ги видел там только двоих «трупов» – оба держались поодаль. Он пошёл в гущу гостей, готовясь к мучительному ожиданию той минуты, когда прилично будет уйти.

   – Дорогой мой... – Эммануэла стояла рядом, Ги ощущал запах её духов. – Николас требует, чтобы мы раз в год принимали этих зануд.

Графиня делала вид, будто говорит что-то формальное, ничего не значащее, и при виде этой двуличности Ги сразу же ощутил укол ревности. Сколько интимностей сказала она другим подобным же образом?

   – Единственное их достоинство – они уходят рано. Подождите меня, хорошо? – И скрылась прежде, чем Ги успел ответить.

Обстановка сразу же преобразилась. Теперь Ги с усмешкой взирал со стороны на всё окружающее. Эммануэла просто несравненна. В её «Подождите меня, хорошо?» таилось обещание. Уже знакомый Мопассану Альбер Казн д’Анвер подошёл к нему с Лулией, своей смуглой, привлекательной женой.

   – Жервекс[104]104
  Жервекс Анри (1852—1929) – французский художник.


[Закрыть] говорит, вы пишете роман о жизни неапольского дна.

Ги поцеловал руку мадам Казн.

   – Мари. – Она взяла за руку стоявшую рядом женщину и представила их друг другу. – Месье Ги де Мопассан – моя сестра, мадам Кан.

Мадам Кан ослепительно улыбнулась ему. Она была поразительно красива – с широкими скулами, большими тёмными глазами, высокой причёской, тонкой шеей. Губы её насмешливо изгибались.

   – Значит, в Неаполе у вас было романтическое приключение? – спросила она, спокойно глядя на него в упор.

   – Конечно, – сказала её сестра.

   – Нет, – ответил Мопассан. – Оказалось, что та женщина ждала Пьера Лоти[105]105
  Лоти Пьер (1850—1913) – французский писатель. Член Французской Академии. Около 40 лет провёл на флоте, участвовал во франко-прусской и Первой мировой войнах, в колониальных экспедициях. Литературная манера сложилась под влиянием натурализма братьев Гонкур и символистской прозы. Создатель нового жанра «колониального романа», овеянного романтикой моря и восстания.


[Закрыть].

   – О!

Обе улыбнулись, но у Ги создалось смутное впечатление, что они ведут на него атаку. Вскоре после того, как они отошли, он заметил, что мадам Кан оглянулась на него и повернулась вновь к сестре и ещё нескольким собеседникам, словно речь у них шла о нём. К разговорам о себе Ги уже привык; чёрт возьми, они начинались всякий раз, когда кто-то узнавал его на улице, в бульварном кафе или на перроне вокзала. Однако на сей раз он слегка насторожился. Это её дом... У Эммануэлы все всегда чувствовали себя настороженно. Ги пожал плечами; в конце концов, пусть себе говорят.

Вскоре он заметил, что толпа гостей начинает редеть. Через несколько минут к нему подошла Эммануэла.

   – Спускайтесь. Я следом за вами, – сказала она. Они стояли, разделённые дверью одной из маленьких гостиных. Там никого не было. – Можете пройти здесь.

   – Вы уходите сейчас? – спросил Ги. Гостей оставалось ещё много.

   – Конечно. Остальных проводит Ники.

   – Я думал, публика эта весьма церемонная.

   – Друг мой, хорошие манеры предназначены для общения с бедняками.

Графиня быстро ушла. Ги спустился, взял шляпу и трость и стал ждать её в холле, наблюдая за расходящимися гостями; внезапно забеспокоился, в каком она будет настроении, но Эммануэла появилась одетой для улицы, с опущенной вуалью, спокойная, беззаботная, словно уходящая гостья. Притом одна! Ги осознал, что обожает её больше, чем когда бы то ни было. Стал корить себя за множество ни на чём не основанных подозрений. Ему хотелось взять её за руку, умчаться с ней – торжествующе, куда угодно, – оставив «трупов» и весь Париж с разинутыми от изумления ртами. Она взглянула на него с хитринкой.

   – Эммануэла, поедемте...

   – Я хочу поехать в заведение с сомнительной репутацией, – сказала она. – Вы знаете, где такое найти.

Подобные оскорбительные шутки доставляли ей удовольствие – каждый принимал их, задумываясь, не презирает ли она его за это молчаливое согласие, и сознавая, что если воспримет эту шутку как-то иначе, Эммануэла из каприза захочет чего-то совершенно противоположного, столь же непростого, и при этом обольёт тебя презрением. Сердце у Ги упало.

   – Вот уж не знаю, где их искать.

Ему показалось, что графиня хочет покинуть его.

   – Вы разве их не посещаете? Судя по вашим писаниям, это не так, Милый друг.

Графиня внимательно смотрела на него. И Ги, смятенный, разочарованный, сознающий, что никогда не сможет покорить её сердца, внезапно почувствовал себя уязвлённым. Чёрт возьми, он устроит ей то, чего она хочет! То, что её потрясёт. И взял Эммануэлу под руку.

   – Поедем именно в такое место.

Они прошли между экипажами разъезжающихся гостей. Ги подумал, что подобная насмешливая демонстративность вполне в её духе.

   – Кучер! – Он помог графине взобраться в фиакр. – Кабаре «Каторга». На бульваре Рошешуар.

   – Что оно собой представляет? – спросила Эммануэла.

   – Увидите.

Фиакр поехал по авеню Фридланд, потом свернул на улицу Пигаль. Эммануэла всё время оживлённо говорила и, когда Ги придвинулся к ней и поцеловал её в шею, отстранила его, укоризненно произнеся «дорогой мой друг» таким тоном, словно они были любовниками уже много лет.

Бульвар Рошешуар, огибающий Монмартр, представлял собой далеко не лучшую часть Парижа. Он был плохо освещён, между неприглядными, похожими на коробки домами, вздымавшимися над убогими лачугами, чернели проёмы. Пахло помоями, пропитанной потом фланелью, горелым жиром и вином. Фиакр остановился у входа в виде арки. Ги расплатился с кучером и повёл Эммануэлу к двери, из-за которой доносилось пьяное пение. Постучал ногой, через несколько секунд послышалось лязганье цепочки, скрип засова, дверь открыло какое-то существо с жёлтыми глазами, у которого во рту недоставало зубов, когда они вошли в освещённое керосиновыми лампами помещение, раздался хор грубых выкриков и ругательств.