Текст книги "История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц"
Автор книги: Степан Козловский
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
Согласно воззрениям «исторической школы» на эволюцию эпического сюжета, которые стали почти «классическими» для современной фольклористики, существовавший некогда изначальный сюжет подвергся так называемой «порче» в крестьянской среде, что оставило свой отпечаток в виде изменения исторического «фона», на котором действуют герои. Именно благодаря этому он приобрел современный облик. Однако при внимательном изучении проблемы развития и видоизменения эпического сюжета ситуация уже не выглядит столь однозначной.
Сюжет, по всей видимости, не столько подвергается «порче», сколько приобретает новое значение в изменившихся условиях социальной практики, явно не имеющих отношения к условиям жизни тех людей, от которых он записывался. В результате таких изменений появляется новый социальный фон, отражающий несомненные признаки новых исторических реалий.
Изменение фона иногда приводит к переосмыслению его значения в обстановке новой социальной практики. Наиболее наглядно это можно наблюдать на примере «типических мест» былин, адаптированных к новым условиям. Их содержание переосмыслялось и подавалось в другой «аранжировке», с измененным значением, в новой системе знаков (мотив). Весьма показательный пример – былина о рождении богатыря:
Ходила княгиня по крутым горам,
Ходила она с горы на гору;
Ступала княгиня с камня на камень,
Ступала княгиня на люта змея,
На люта змея, на Горынича…
От того княгиня понос понесла,
Понос понесла, очреватела…[821]821
Былины и исторические песни из Южной Сибири. Записи С. И. Гуляева. – Новосибирск: Новосибгиз, 1939. – С. 120–121.
[Закрыть]
Для сравнения возьмем типичное начало былины о Ваське-Пьянице (Пересмяке):
Во стольном городе во Киеве,
У той было церкви соборныя.
Выходила там душа красна-девица,
Выносила на руках мала вьюныша,
Клала его на горюч камень…
Истолкование в данном случае показано уже в типично христианской традиции:
Нетрудно видеть, что это «типическое место» (мотив в значении «устойчивой темы, проблемы, идеи») чудесного рождения видоизменилось в соответствии с новой системой знаков, характерной для общества с укореняющимися в социальной практике христианскими традициями. Более того, обе традиции изображения сохранились, несмотря на изменение значения «типического места». Это фактически означает, что они не замещали друг друга, не наслаивались, а присоединялись к имевшемуся эпическому комплексу.
Представленный случай отнюдь не имеет единичного характера.
В былине о Волхе Всеславиче есть еще одно важное «типическое место» – мотив «хитрой учебы» и возмужания богатыря:
А и будет Волх десяти годов,
Втапоры учился Волх ко премудростям:
А и первой мудрости учился —
Обертываться ясным соколом;
Ко другой-то мудрости учился он, Волх, —
Обвертываться серым волком;
Ко третьей-то мудрости учился Волх —
Обвертываться гнедым туром золотые рога.[823]823
Пропп В. Я., Путилов Б. Н. Былины. Т. 1. – С. 9.
[Закрыть]
В ряде случаев героя отдают также в «учение книжное» и т. д. Судя по всему, обучение обычно разбивалось на три-пять этапов – сначала обучение «хитрости» (три этапа по три года) учение книжное (1 этап – 3 года), четье-петье церковное (1 этап – 3 года). Соответственно, герой обычно начинает деятельность после обучения на 10–15 году жизни.
По всей вероятности, данный «мотив» неоднократно трансформировался в ходе развития эпоса в соответствии с эволюцией древнерусской социальной практики. Одной из таких модернизаций, вероятно, третьей по счету, поскольку «учение книжное» особой популярностью на Руси среди недавних язычников до Ярослава Мудрого не пользовалось, является «типическое место» службы при княжеском дворе, которая понимается как череда последовательных этапов его обучения придворному этикету (вежеству):
Таким образом, эпос отражает как минимум три взгляда на престижное обучение и, соответственно, два изменения мировоззрения в отношении карьеры. Вместе с тем, кроме переосмысления старых мотивов в новых условиях социальной практики, которое потребовало частичной замены понятий, в эпосе, по всей видимости, присутствует изменение значения сюжетных ситуаций без трансформации «типических мест».
Если не учитывать переосмысления сюжетов, то некоторые из них сами могут оказаться вариантами одного и того же события, «увиденными», в буквальном смысле слова, с различных точек зрения: так, в частности, княгиня Евпраксия порезала руку на пиру в присутствии Чурилы:
Примерно то же самое в похожих обстоятельствах с участием Тугарина Змеевича:
В данном случае само «типическое место» не изменилось, так как не изменилась традиция пира, однако существенное изменение претерпела общественная оценка имевшего место события, поскольку модифицировалась практика гендерных отношений.
Сходство былинной «социальной практики» в передаваемом эпизоде обоих сюжетов налицо, несмотря на множество различий в предыдущем и дальнейшем повествовании. Поведение княгини не изменилось, поскольку ее действия сохранили функциональный характер в образно-символической системе данного общества. Знак готовности на определенные жертвы ради жениха всегда имел целью привлечь его внимание – впоследствии он трансформировался в обыденной практике в обычай пересаливания пищи (когда соль стала цениться больше, чем намеренное нанесение себе увечья как символ готовности подчиниться власти мужа, пролить за него свою кровь).
«Лебедь белая» во многих случаях славянской социальной практики выступает в качестве синонима невесты (Марья-Лебедь Белая в сюжете о Потыке). Необходимо обратить особое внимание на то место, которое занимает символика «белой лебеди» на почестном пиру. Отдельное ее упоминание в качестве некоего «третьего блюда» (десерта), возможно, указывает на нечто большее, чем простой каламбур.[827]827
Это можно сравнить со сведениями Ибн-Фадлана о Русах в его «Путешествии на Волгу».
[Закрыть] К тому же, мясо лебедя очень жесткое и его употребление можно отнести скорее к символической замене какого-то первоначального, вероятно, важного ритуального действия. Кроме того, символика «лебеди белой» прослеживается и в сравнении с другими обрядами – так, например, эпическая княгиня Евпраксия резала (рушала) лебедь белую – признавалась в любви к Тугарину Змеевичу в сюжете об Алеше Поповиче. Это явление эпической социальной практики имеет близкие аналогии в статье 35 устава князя Ярослава, где говорится об обычае «краять сыр» (т. е. резать его) в ходе помолвки.[828]828
См. также: Лещенко В. Ю. Русская семья (XI–XIX вв.). – СПб: 2004. – С. 45.
[Закрыть]
При этом необходимо отметить, что поведение эпической княгини Опраксии уже не выделяется на общем социальном фоне, допускающем внебрачные половые отношения, близкие по типу к куртуазным, но с русской спецификой:
Побоелись вы-то укоры сестриной,
Не побоелись вы укоры-то жениной;
У большого-то братьця да у Петровиця
Живет его жона да с Ильёй Муровицём,
У меньшого-то братьця да у Петровиця
Живет у его Жона да с Микитушкой Добрыницём
Вариант:
По всей видимости, понятие «куртуазная любовь» было воспринято по-разному мужской и женской половинами социума Древней Руси. Начало ее распространения, скорее всего, можно связать с возрастанием социальной роли Богатырей в образе Гусляров – Ставра, Садко, Псевдо-Добрыни. Каждый из этих образов связан с путешествиями и возвращением героя из странствий к жене. Вполне возможно, что данный образ богатыря появился под косвенным влиянием деятельности трубадуров, как отзвук русского восприятия европейской лирики.
Для мужской части древнерусского общества новое веяние стало логичным следствием существовавших дружинных обычаев, органично вошло в их контекст и понималось своеобразно, в основном, в качестве нового варианта богатырского спора:
Специфика заключается в том, что в данном случае тема «запретной», «недосягаемой» любви мужчины к женщине и лирический ритуал ухаживаний за предметом обожания не привлекает внимания сказителя, поскольку это считается не характерным для образа богатыря в целом. Стереотип общества в отношении «богатырского» поведения изначально предполагает нарушение любых запретов для достижения поставленной цели. Напротив, стереотип «жертвенной любви», заботы об избраннике, стал основой женского поведения и одновременно темы «недосягаемой», «запретной» любви женщины к мужчине (вне брака).
Для женщины такая «ЛЮБОВЬ» действительно является трагической. Ее наказание – продажа или казнь на торгу,[831]831
Добрыня Никитич и Алеша Попович. – М.: Наука, 1974. сюжет «Алеша Попович и Сестра Петровичей-Сбродовичей» – С. 209:
Тогда вывезите меня да середи торгу,Середи торгу да середи ярманги.
[Закрыть] месть мужа,[832]832
Пропп В. Я., Путилов Б. Н. Т. 2. в сюжете: «Чурила и Катерина». – С. 260:
– Женю я тебя, княгиня, на другом женихе,На другом женихе – вострой сабельке.
[Закрыть] оскорбленного по причине неминуемых насмешек в случае огласки, – ничто в сравнении с целью, которой первоначально, по всей видимости, было замужество за наиболее престижным женихом.
Контраст социального восприятия в сравнении двух изображений былинной княгини Опраксии очевиден. В одном случае она получает однозначно негативную оценку.[833]833
Добрыня Никитич и Алеша Попович. – М.: Наука, 1974. сюжет «Про Алешу Поповича». – С. 207.:
Отвечает Алеша Попович млад:«Ах ты гой еси, матушка княгиня Апраксеевна!Чуть не назвал я тебя сукою,Сукою-ту – волочайкаю».То старина, то деяние.
[Закрыть]
В другом случае – поведение княгини не выходит за рамки социальной нормы:
Оно вызывает лишь неодобрение:
Да прекрасная княгиня та Апраксия
Да еще говорила таково слово…
…Да премладому Чурилу сыну Плёнковичу…
…Да бытии ему во постельниках,…
…Да видит Владимир, что беда пришла,
Да говорил Чурилу таково слово:
Да премладый Чурила ты сын Пленкович!
Да больше в дом ты мне не надобно.
Да хоша в Киеве живи, да хоть домой поди.[835]835
Пропп В. Я., Путилов Б. Н. Т. 2. в сюжете: «Чурила и князь». – С. 246.
[Закрыть]
Нетрудно видеть, что в эпических сюжетах налицо изображение не просто разных точек зрения на сюжет («правильных» или «неправильных», «идеальных» или «испорченных»), но разных вариантов социальной нормы в целом, которые не могут быть совмещены в одной социальной практике.
Таким образом, «порча» эпических сюжетов не является намеренным действием. «Испорченные» сюжеты, по всей видимости, со временем отделяются от своих «протографов» и существуют как отдельные новые произведения, отражающие эпическую действительность более позднего периода. В этом качестве они уже не вызывают в обществе отторжения, поскольку соответствуют отображаемой в них социальной практике. Исходя из этого, можно вести речь о существовании в рамках эпоса той же традиции создавать «свое» произведение «из кусочков чужих», что и во всей древнерусской культуре в целом (не только письменной).
По всей вероятности, до определенного времени эти части культуры Древней Руси развивались в одних и тех же или очень близких условиях социальной практики. Тенденции модернизации в них практически одни и те же, различаются лишь взгляды автора летописного либо эпического текста на ситуацию соответственно «сверху» и «снизу», отражающие уровень его компетенции, заинтересованности и осведомленности. Эволюция эпического мировоззрения показывает переосмысление эпических ситуаций, которое, по всей видимости, связано с разным восприятием происходивших событий в различные периоды исторического развития социальной практики и, соответственно, с историческим развитием сюжетного ряда эпических произведений.
4.1.3 Специфика образа эпического герояОбразы героев, несмотря на влияние «фона», имеют различия настолько фундаментальные по своему значению, что перепутать их невозможно в принципе. В тех случаях, когда это все же происходит, можно вести речь о наложении на одно имя образа действий двух (и более) разновременных героев. Именно образ действий и способ осуществления функций является причиной такого «наложения», но оно редко бывает абсолютным. Илья Муромец являет характерный тому пример – в сюжете о бунте Ильи против князя Владимира он называет себя: «Никита Заолешанин»:
Но по его поступкам все решают, что это был Илья Муромец:
Сам князь Владимир также обладает очевидными чертами разновременного происхождения. Он соединяет в себе образ Красного Солнышка, который «всех поит и всех чествует», образ князя-«повара» – данника иноземных «идолищ», образ слабого князя, обладающего силой меньшей, чем у его бояр (Чурило), образ князя – деспота, наказывающего своих вассалов, образ князя, всецело зависящего от бояр (пирующего только с ними), образ князя – покровителя «калик», образ князя-развратника, поощряющего «увод жены от живого мужа».
Каждый герой строго функционален, а потому все, что становится лишним для осуществления его функции, не входит в образ этого персонажа, а эпос пропускает мимо своего внимания.
Данное утверждение обычно вызывает справедливый вопрос о том, сколько же у нас всего эпических сюжетов и фигурирующих в них героев?
Вопрос очень интересный, он ставится уже не в первый раз, но при этом не теряет своей актуальности.
Во-первых, количество героев можно подсчитать. Это сделано, в частности В. И. Калугиным, в предисловии к изданию былин. При желании, возможно подсчитать все эпические сюжеты (есть указатели). Однако механический подсчет героев и сюжетов мало что дает без учета функциональной направленности героев и социальной обусловленности сюжетов.
Во-вторых, при рассмотрении эпических сюжетов и героев с точки зрения их функциональности можно, вслед за Ю. И. Юдиным, выделить «типы героев» по их отношению к ситуации.[838]838
Юдин Ю. И. Типы Героев в русских героических былинах. С. 34–45. // Русский фольклор. Материалы и исследования. Т. XIV.
[Закрыть] Однако более продуктивным, по всей видимости, является использование доработанной методики В. Я. Проппа, благодаря которой можно заметить «дублирование» функции в сюжетах.
В частности, настрелять гусей-лебедей едет и Казарин, и Сухман. Кроме того, бывают одинаковые средства и способ, необходимые для исполнения функции у разных героев. К примеру, игра на гуслях функционально необходима и Ставру, и Садко, и Добрыне при встрече с женой на свадебном пиру.
Таким образом, нетрудно видеть, что некоторые сюжеты создавались в похожих обстоятельствах социальной практики, при которых актуальными были одинаковые средства и способ осуществления функции, то есть ориентировочно в один и тот же период развития эпоса и, соответственно, социальной практики. Это означает, что сюжеты и героев необходимо изучать не столько по их количеству – в разных местах одновременно могли воспеваться герои, совершившие похожий подвиг, необходимость которого существовала в социальной практике, но и по тем задачам, которые решаются в сюжетах.
Типов эпических героев по их социальному происхождению (что обычно показывают средства и способ достижения цели) и задач, которые они призваны выполнять, гораздо меньше, чем число героев и былинных сюжетов.
Исходя из этого, вопрос о количестве сюжетов и героев в социальной практике необходимо поставить несколько иначе: какие задачи общества ставятся в эпических сюжетах и какие по социальному происхождению герои их решают.
Вместе с тем, хотя функция героя одна, она исполняется по-разному в зависимости от конкретных условий социальной практики. Казарин и Сухман; Садко и Ставр очень похожи по средствам и способу достижения цели, но они отличаются по другим характеристикам образа, отражающим изменения, происходящие в социальной практике. Несмотря на сходство, каждый образ героя строго индивидуален.
Так, Илья Муромец никогда не борется со «Змеем», а Добрыня никогда не ловит Соловья-Разбойника. Алеша Попович не побеждает врага в честном бою (только обманом и подлостью), а Иван Гостиный Сын никого не соблазняет своей «щапливой походкой». Это не входит в характерные для них функции.
Два и более образа героя могут быть соединены под одним именем, но при этом они не смешиваются, а присоединяются друг к другу. Так, Илья Муромец получает силу от Святогора и от «Калик», Добрыня Никитич действует вежливо, но открыто в сюжете о Змее, а также скрытно и грубо в сюжете о Добрыне и Алеше.
И Добрыня, в сюжете о женитьбе Алеши, и Илья Муромец, в сюжете о Бунте Ильи, против князя Владимира, приходят на пир анонимно, они не называют себя, напротив, их «узнают»[839]839
Песни, собранные Рыбниковым П. Н. С. 196.:
И говорит Идолище таковы слова:«Как по платьицу – старчище Пилигримище,А по походочке быть старому казаку Илью Муромцу».
[Закрыть]и дают им (по характерным поступкам) имена известных ранее богатырей.[840]840
В ПВЛ есть пример аналогичного восприятия: «И убояшася греци, и ръша: «Нъсть се Олегъ, но Святый Дмитрей, послан на ны от Бога». Древнерусская литература. – М.: Флинта, 2000. – С. 11.
[Закрыть]
Таким образом, даже частичное подражание действиям известных персонажей при отсутствии противоречий общему стилю их поведения способно породить «дублирование имен», благодаря которому в эпосе и, соответственно, в общественном сознании возникает обманчивое ощущение «вечной молодости» эпических героев, изображение которой можно сравнить с «типическим местом» ответа Ставра на вопрос, «почему у него добры молодцы не старятся?»:
Имя в эпосе становится нарицательным, оно может изменяться в ходе восприятия социумом действий героя и соотнесения их с традицией. Это фактически означает, что имя героя перестает быть элементом, датирующим социальную практику. Скорее наоборот, особенности социальной практики в ряде случаев способны пролить свет на время действия эпического персонажа.
Исходя из этих соображений, возникает необходимость комплексного анализа эпического контекста. В отличие от метатекста, обычно лишенного конкретики (некто совершил то или иное действие, которое не было продолжено в дальнейшем повествовании), контекст предусматривает рассмотрение процесса и условий совершения, а также последствий того или иного действия поименно названных личностей.
Можно вести речь о том, что тот конкретный способ, которым совершался «подвиг» и специфические средства, благодаря которым достигалась цель, имеют большое значение для достижения престижного положения в социуме.
Цель не всегда может оправдать средства – «рыцарю» никогда не простят то, за что поощрят «асассина». Так, например, Добрыня не может позволить себе убить сонного богатыря, поскольку в этом случае ему «нечем будет выхвалиться».
Алеша Попович, напротив, всегда побеждает обманом, но и для него существуют определенные «табу»:
К «средствам» непосредственно примыкают те качества в поведении героев, которые дают определенные преимущества в социальной практике, приносят им удачу и успех. Эти качества известны почти поименно: «Богатство» Ставра; «Сила» Святогора; «Меткость» Дуная Ивановича, «Вежество» Добрыни; «Смелость» Алеши Поповича; «Щапление» Чурилы Пленковича и т. д.
Престижность подвигов, по всей вероятности, в общем соответствует иерархии потребностей общества. Люди похваляются на пиру одними и теми же типами «подвигов», но один тип хвастовства как инструмент повышения социального престижа всегда имеет преимущество над другими. Он, по всей видимости, является наиболее необходимым обществу, а потому самым актуальным для приобретения авторитета.
Подвиг Чурилы Пленковича, напугавшего своей разбойничьей свитой князя Владимира, имеет не меньшую известность и ценность для общества, чем подвиг Ильи Муромца, сбивавшего стрельбой из лука маковки церквей, а подвиг Дюка, «перещапившего» «самого Чурилу (!)», имеет не меньшую социальную значимость, чем победа Добрыни Никитича над «Змеем».
Вместе с тем, восприятие подвигов различалось: Сухман-богатырь совершил безусловно полезный для общества, подлинно героический поступок – отбил нападение вражеской рати, но его подвиг не был воспринят как актуальный (героя посадили в погреб до выяснения обстоятельств), поскольку приоритетной задачей, которую он обязан был выполнить, являлся захват живьем «белой лебеди, не раненой, не кровавленой», то есть девушки (полона).
Для сравнения нужно учесть, что Козарин, который дал князю Владимиру точно такое же обещание – «привезти» (настрелять) «белых лебедей», и вместо дичи привез в Киев свою сестру, «освобожденную» из татарского полона, не наказан, а наоборот, награжден, что и заставляет предполагать определенный подтекст (иносказание) в упомянутом приказе князя Владимира и обещании его богатырей (Сухмана и Козарина).
По мере того, как богатырями удовлетворяются одни социальные (эпические) потребности, сразу же возникают (выходят на передний план) новые потребности, которые также теряют свою актуальность вскоре после очередного изменения социально-экономической ситуации, возникновения или исчезновения каких-то особых обстоятельств, угрожающих стабильности древнерусской социальной практики.
Иными словами, считается поведение героя «подвигом» или нет, зависит от восприятия общества. Массовый героизм на поле брани обесценивает каждый подвиг в отдельности. То, что способны совершить многие, воспринимается уже не в качестве «подвига», а как социальная норма, то есть немодное поведение. Героем нельзя стать по своему желанию, им могут только признать с молчаливого согласия общества, независимо от мнения самого героя.
Наличие изменений в социальных представлениях о предпочтительном с точки зрения престижности статусе брачного партнера (гость, дочь гостиная, поляница, царевна); о желаемой форме брака (умычка, венчание, присяга, брачный контракт (ярлыки); о функциональном значении брака как социального института; о допустимости внебрачных отношений (Чурило и Катерина, Алеша Попович), позволяет говорить о значительных переменах в социальной практике.
Так, в частности, имелись следующие эпические предпочтения в отношении престижного идеала «любимой семьи»:
1. Внебрачные отношения (женщина как добыча и наложница).
2. Браки с гостями – иноземцами.
3. Браки с иноземцами – поляницами (обоего пола).
4. Браки до гроба (супружеская верность как идеал).
5. Целомудрие (воздержание) (Калики, Сестра Петровичей).
6. Не вполне ясное наличие «паробков любимых» (Еким, Тороп) и «Бабьих насмешников», брак с которыми позорен для женщины по причинам, почти не имеющим отношения к социальному статусу.
7. Отношения, близкие к куртуазной морали (Чурила и Катерина).
Обосновать такие важные видоизменения социальной практики в рамках традиционного общества можно, по всей вероятности, трансформациями во внутриполитической обстановке и внешней политике и, соответственно, с течением времени.
Можно говорить о том, что для разных «пиров[843]843
Эпическое общество в наибольшей мере представлено былинами в изображении типического места т. н. «почестного пира».
[Закрыть]» эпического общества актуальны различные по характеру (сфере применения) типы харизматических героев, обладающих соответствующей их образу сакральностью.
В отличие от так называемого «метатекста» (который отражает конечный результат эпического опыта, в том числе и в отношении представлений о сакральности), контекстуальные представления эпоса жестко «привязаны» к конкретным условиям социальной практики.
Каждому оберегу соответствует угроза, против которой направлено действие (особый тип Врага, с которым можно бороться при его помощи). Враг в данном случае обладает индивидуальным, четко очерченным социальным «лицом» – он может оказаться Зверем и «Царем» для Вольги; Богатырем из «земли неверной» для Ильи Муромца; бедностью и похмельем для «Голей»; чванливым боярином для Алеши Поповича или Чурилы и т. д. Враг то находится внутри социума, то за его пределами.
Основными (имеющими сакральное значение) средствами вытеснения страха (которые, по всей видимости, считались адекватными существующей угрозе) можно предполагать:
1. Переосмысление образа человека как одного из образов зверя («оборотничество» Вольги, характерные, «чудовищные» черты образа врага). Вольга – типичный охотник-оборотень, для которого «чужие» (люди) являются лишь одной из ипостасей дичи.
2. Наличие «оберегов» (котомка с «тягой земной» у Микулы, крест у Ильи Муромца, шапка «земли греческой» у Добрыни).
3. «Пьянство» (в сюжете о Добрыне и Дунае, О Василии Казимеровиче, который перед трудным заданием пьет чару «зелена вина», поднесенную по приказу Князя); Василий Пересмяка становится «добрым молодцем» после того, как похмелился в «кабаке» у князя Владимира, Илья Муромец, напившись на пиру и осмелев, топчет шубу царя Калина (подарок князя).
4. «Разврат» (Алеша Попович и сестра Петровичей-Сбродовичей, Чурило Пленкович и Бермятина жена).
5. «Гадание» (Приезд Ильи и привязывание коня вместе с богатырскими лошадьми, жребии в сюжетах о Садко, состязание в стрельбе из лука и т. д.).
6. «Принесение в жертву» с целью повлиять на исход ситуации (В сюжетах о Садко), самоубийство Сухмана.
7. «Спасение» (в форме «пострижения» в монастырь в сюжете о Данило Игнатьевиче), «Паломничество» в Святую Землю (В сюжетах о Ваське Буслаеве, о Каликах).
Судя по всему, можно говорить о том, что на различных этапах развития общества сформировались закрепившиеся в социальных атрибутах былинных героев представления о ритуальных мероприятиях наиболее действенных с точки зрения сакрального влияния на окружающую действительность.
Необходимо обратить внимание на то обстоятельство, что почти все указанные «ритуальные атрибуты» (обереги) явно рассчитаны на восприятие их как особой системы знаков, которые могли быть поняты только теми, кто способен их правильно воспринять, то есть отечественным социумом прежде всего. Это означает, что оберег имел значение не только для его обладателя лично как некая духовная опора, символ веры, но и отражал принадлежность к определенному кругу лиц с особыми правами, которыми он наделял своего обладателя.
Более того, наряду с наличием контекста какого-то одного героя и характерных лишь для него особых условий осуществления функции, имеется возможность выделить в эпической социальной практике контекстуальные явления массового характера (но не распространяющиеся на весь эпос).
