Текст книги "История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц"
Автор книги: Степан Козловский
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
Это, в принципе, наряду с упоминанием в сюжете Казани и Рязани указывает на XIV – начало XV в. как наиболее вероятный период создания такого сюжета. Если былина о Глебе Володьевиче также создана в этот период, то она вполне может отражать реалии одного из поздних походов новгородских ушкуйников за добычей. В этом случае вполне вписываются в контекст сюжета строки казачьего варианта о «распроклятых армянах с кизилбашцами», поскольку в данный период Корсунь входила в состав Трапезундской империи.
Вместе с тем, варианты сюжета о Глебе Володьевиче также указывают на относительно поздний характер былины и, вероятно, ее северное происхождение. Об этом можно предположить, исходя из упоминания Новгорода и Москвы, но при этом отсутствия ссылок на Киев и даже самого упоминания о Киеве, что характерно, прежде всего, для типично «новгородских» былин о Василии Буслаеве и о Садко.
Что касается исторического прототипа, то найти его в это время вполне можно. В XIV–XV веках в новгородские пригороды был призван только один князь по имени Глеб (Наримант Гедиминович). Наряду с Глебом Святославичем[875]875
Во второй половине XIV также существовал князь с таким именем: «а се имена избитых князей литовских: …князь Глеб Святославич Смоленский….» // Софийская вторая летопись. // Полное собрание русских летописей. Т. 6. Вып. 2. – М.: Языки русской культуры, 2001. – 446. с.
[Закрыть] он мог стать одним из прототипов эпического Глеба Володьевича (неизвестно, было ли у Гедимина христианское имя). Полномочия призванного из Литвы князя были значительно уже, чем у князя Новгородского – непосредственно охрана пограничья, однако эти земли были отданы ему «в отчину и дедину», что ясно показывает его значение.
Согласно Новгородской IV летописи, он прибыл в октябре 6841 г., а затем выехал, оставив наместников, в 6846 г,[876]876
Новгородская 4-я летопись. С. 265, 480.
[Закрыть] затем летопись указывает на его бегство в Орду в 6853 г.[877]877
Там же, С. 275.
[Закрыть]
Интересы князя Глеба – Нариманта прослеживаются не только в Новгородских землях, но и на пограничье Литвы, в Пинском княжестве, связанном с торговыми путями по Днепру. Вместе с тем, в силу соперничества с Ольгердом он вполне мог осознаваться также и как «московский» князь. В летописи нет непосредственных сведений о том, что он совершил поход на Корсунь, но походы новгородских ушкуйников, правда, по Волге, в это время активизируются настолько, что зачастую неизвестны даже имена предводителей. На их фоне набег на Корсунь, находившуюся в стороне от основных торговых путей, используемых новгородскими купцами, возможно, казался настолько мелким рядовым событием, что просто не был замечен летописями.
В условиях подобной неопределенности появляется неизбежный дискурс между деятелями, известными по письменным источникам, и героями эпических произведений. Их совпадение возможно, но необязательно. Поэтому на первое место при датировке и истолковании былины необходимо поставить свидетельства реальной исторической обстановки – своего рода «дух времени», без которого эпический сюжет перестает отождествляться с определенным героем. Вероятно, именно из-за отсутствия данной концовки в казачьем варианте былина утратила одного из героев – Глеба Володьевича, сохранив Маринушку Кайдарову с характерным для ее образа типическим местом – сбором непомерных таможенных пошлин.
В былине о Глебе Володьевиче именно таким эпизодом является характерное нетипичное подношение Князю чары с «зеленым вином»:
Как поехала Маринка с той стены да белокамянной,
Приежжала к собе да на широкой двор,
Наливала чару зелена вина да в полтора ведра,
А да насыпала в чару зелья лютого,
Выезжала на ту жо стену городо́вую,
Подавала Глебушку она чару зелена вина:
«Уж ты на-тко на приезд-от чару зелена вина!»
А как принимаитьсе-то Глеб да единой рукой,
Ише хочёт он пить да зелена вина;
А поткнулсэ ёго конь на ножочку на правую,
А сплескал-то чару зелена вина
А да за́ тою да гриву лошадиную.
Загорелась у добра коня да грива лошадиная.
А как ту да Глеб испугалсэ жа,
А бросал-то чяру на сыру землю;
Ише как тут мать сыра земля да загореласе.
А как розьерилось ёго серьцо богатырськоё.[878]878
Глеб Володьевич: [Тексты былин] № 195 // Былины: В 25 т. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). – СПб.: Наука; – М.: Классика, 2001 (Свод рус. фольклора). Т. 4: Былины Мезени: Север Европейской России. – 2004. – С. 517–520.
[Закрыть]
В некоторых вариантах вино имеет эпитет «заморское»:
Если не воспринимать этот эпизод как образное изображение «греческого огня» или предложение отравы, уже упомянутой в летописи при описании смерти Тмутараканского князя Ростислава, а допустить, что перед нами простой рассказ очевидца о событии, то все сразу оказывается предельно понятным.
В данном случае очевиден тот факт, что рассказчик и, соответственно, князь, восприняли «зеленое вино» как «лютое зелье», что обнаруживает абсолютное непонимание случившегося события. Этот удивительный факт показывает, что сказитель передает былину «по старинке», не модернизируя ее, и, судя по всему, не осознавая смысл происходящего.
Существуют и другие варианты подобного типического места, например, в сюжете о Скопине:
Опущаитце кума во глубоки погреба,
Наливала она чару зелена она вина.
По краям-то зелье люто стоит, ключиком кипит,
По средине зьмея люта изьвиваитце.
Подносила эту чарочку кумушку:
«Уж ты выкушай, кумушко, чарочку![880]880
Смерть Михайлы Скопина: («Ишше был жил Скопин да сын Васильевич сокол…») / Записано от Ульяны Егоровны Вопияшиной // Беломорские старины и духовные стихи: Собрание А. В. Маркова / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). – СПб.: Дмитрий Буланин, 2002. – С. 614–615. (Памятники русского фольклора). // ФЭБ ЭНИ былины.
[Закрыть]
Отравление зельем абсолютно неудивительно, и именно так былина трактует поведение Маринки Кайдаловны, но суть ее совершенно в другом – всем было известно, что хмельное, пусть и самое крепкое,[881]881
См. также: Похлебкин В. В. История важнейших пищевых продуктов. С. 65. «вино твореное» 1273 г.
[Закрыть] не может гореть – вино не горит, равно как мед, пиво и т. п. Только этим и можно обосновать испуг князя Глеба. Гореть может только СПИРТ, свойств КОТОРОГО, судя по сюжету, ни князь, ни его приближенные ЕЩЁ НЕ ЗНАЛИ и восприняли исключительно как попытку их отравить.
Поэтому то, что в чару на виду у князя насыпали «зелье» вполне объяснимо – спирт содержит немало сивушных масел, запах которых надо было чем-то замаскировать (обычно хмелем либо полынью[882]882
Похлебкин В. В. История водки. – М.: 1991. – С. 44.
«„зелье“, то есть напиток, сдобренный травами, когда наряду с хмелем кладется полынь».
[Закрыть]), более того, это было воспринято нормально, поскольку существовала традиция употребления «зельена» вина, то есть, судя по всему, вина с пряностями. Именно наличием сивушных масел в значительном количестве (чего без перегонки добиться весьма трудно) можно объяснить то, что «Загорелась у добра коня да грива лошадиная».
По-видимому, налицо первое упоминание о бытовании в качестве напитка так называемой «жженки», «горилки», то есть горящего спирта (бранд вайн), который в западной Европе и на Руси вошел в широкое употребление не ранее XIV века. Как выяснил В. В. Похлебкин, «В 1386 году русские ознакомились с виноградным спиртом, вывезенным из Кафы (генуэзской колонии в Крыму)…».[883]883
Похлебкин В. В. История водки. – М.: 1991. – С. 50.
[Закрыть] Учитывая, что его распространение началось с XI века в Италии (в качестве лекарства), объяснить его появление в Крыму в более раннее время можно только деятельностью генуэзских колонистов, которые обосновались здесь не ранее 1170 г., когда они заключили с византийским императором Мануилом договор, по которому им открывались все черноморские порты, кроме Керченского и Таманского.
По мнению В. В. Похлебкина, «все виды вина назывались до XIII в. исключительно просто вином, иногда с прилагательным «кислое» или «осмърненено» (сладкое, десертное, пряное)».[884]884
Похлебкин В. В. История важнейших пищевых продуктов. С. 74.
[Закрыть] Соответственно, датировать этот эпизод сюжета с наибольшей вероятностью можно периодом с XIII до XIV вв., когда стало появляться вино «творёное».
Взятие Корсуни в письменных источниках отмечено трижды: в 989 г. (Князь Владимир Святой), 1299 г. (Ногай), 1433 г. (Едигей). Если при этом учесть, что разгром Корсуни был полным («не щадили ни старого, ни малого»), то остаются два похода – 1433 и 1299 г. В XV веке винный спирт уже был хорошо известен как в Европе (с 1334 и особенно с 1360-х гг.), так и на Руси. Он мог вызвать разве что интерес, но не удивление.[885]885
Похлебкин В. В. История важнейших пищевых продуктов. – М.: 2001. – С. 132.
«1422 г. – тевтонские рыцари-монахи демонстрируют аквавиту в Данциге, 1429 г. – генуэзцы по пути в Литву посещают Василия Темного и дарят ему аквавиту как лекарство».
[Закрыть] Следовательно, наиболее вероятное время разгрома Корсуни, упомянутое в былине о Глебе Володьевиче, относится к Крымскому походу Ногая 1299 г., который мог включать русских ратников и, по всей видимости, задержал дальнейшее распространение «вина твореного[886]886
Судя по смыслу, данный термин являлся синонимом современного «крепленого» вина (С.К.) хотя это понятие употреблялось и по отношению к напиткам невиноградного происхождения (Похлебкин В. В. История важнейших пищевых продуктов. С. 75).
[Закрыть]» (упоминания с 1273 г.), а также винного спирта в регионе.
Кроме указанных косвенных признаков хронологической привязки эпических сюжетов, можно назвать и прямые – соответствие условий социальной практики, известной в отражении летописей по отношению к событиям данного периода, и эпической социальной практики. Здесь речь идет не о частных случаях (датированных фактах письменно зафиксированной истории, доказать отражение которых в былинах практически невозможно), а о массовых проявлениях, типичных фактах нашей истории в определенный период.
Типичные факты социальной практики в их массовом проявлении отражают «дух времени», «моду» на определенные действия, социальную норму, социальную «идею».
Как уже не раз отмечалось, В. Я. Пропп пришел к выводу о том, что «Идея есть решающий критерий для отнесения песни к той или иной эпохе».[887]887
Пропп В. Я. Русский героический эпос. – М.: 1958. – С. 26.
[Закрыть] В данном случае имеется уникальная возможность сравнить идею сопротивления иноземным сборщикам податей в изложении эпоса и летописей.
По всей вероятности, восстания против «баскаков» и других «разбойников-еретиков», продолжавшиеся с середины XIII по XIV вв., являются причиной создания подобных сюжетов с характерными региональными особенностями – в каждой области свой образ «врага» (литовцы, татары, корсуняне, мужики-подорожники) и способ действия. Не меняется только мотивация – непосильное налоговое бремя и иноземец-еретик в роли сборщика пошлин.
Исходя из этого, весь комплекс сюжетов, с одинаковыми по социальной актуальности задачами, то есть по основной «идее», ставшей ядром создания сюжета (О князе Глебе Володьевиче, О Щелкане, О князе Вольге и Микуле, О князе Романе), по всей видимости, следует отнести к периоду (эпохе) XIII–XIV вв.
Таким образом, можно вести речь о том, что былины продолжали свое развитие уже после наступления татаро-монгольского ига, не претерпев при этом существенных изменений в средствах отражения реальности. Об этом можно судить в сравнении с новгородскими былинами (о Ваське Буслаеве, о Садко), которые показывают одинаковую с поздними киевскими былинами (о Чуриле, о Дюке) социальную практику: разбой боярских детей – Васьки Буслаева и Чурилы в отношении «мужиков», чрезмерное обогащение отдельных «гостей» – Садко и Дюка. При составлении сюжетов, как правило, использовались прежние, но основательно переработанные, типические места. Коренные изменения, происходящие в социальной практике, заставляли изменять и модернизировать средства её отражения. В песне о князе Романе и Братьях-Ливиках – тот же эпизод с жеребьевкой, что и в былине о Садко, но при этом в типичном эпизоде «оборотничества» герой часто приводит в негодность огнестрельное оружие, что говорит именно об осознанной переработке с учетом исторических условий, а не о механическом переносе «мотива».
Соответственно, прерывание эпической традиции и прекращение развития былин (появления новых сюжетов) не было вызвано татаро-монгольским нашествием, поэтому его твердо можно перенести на более поздний период, начавшийся не ранее XV в.
4.2 Смена культурно-исторических моделей поведения в эпической социальной практике
4.2.1 Стадиальность и преемственность образа эпического герояСоциальный подход позволяет выявить в эпических материалах смену культурно – исторических моделей престижного поведения, социального фона и мировоззрения в целом. Престижность элитарной культуры предполагает массовое следование ее основополагающим компонентам. Исходя из этого, в дальнейшем появляется возможность соотнесения данных стадий развития эпической и летописной социальной практики и, следовательно, достижения эпического историзма.
Вместе с тем, необходимо отметить, что количество героев весьма велико, часть из них связана определенной преемственностью, но большинство богатырей не имеет даже таких «относительных» координат в эпическом времени.
Это может означать либо вхождение в общерусский (Киевский) эпос богатырей локального значения, либо наличие каких-то особых, не вполне ясных, обстоятельств социальной практики, которые не позволили этого сделать. Возможно, имело место наличие принципиально несовместимых героев, имевших в одинаковой мере высокую ценность для (киевского) общества. Характерный пример – отчетливо выраженный баланс сил в сюжете об Алеше Поповиче и Тугарине, за какового «все поруки держат», который мешал созданию такой преемственности, поскольку Тугарин Змеевич тоже в какой-то мере показан как «Киевский» богатырь в противовес «Ростовскому» наезднику. Социальное равновесие особенно сильно заметно в тех сюжетах, где герои не стремятся убить друг друга. Многие из героев выступают не в одиночку, а в тесном взаимодействии с набирающими силу социальными группами («голи», «богатыри», «церковь» в лице Владыки Черниговского, «Калики» и т. п.).
Киевский социум и князь Владимир, по мере развития социальных отношений, предстают в данных обстоятельствах не как «хозяин» богатырей и их руководитель (что имело место во многих сюжетах «об Илье Муромце», «о Добрыне», «о Дунае», «о Даниле Ловчанине»), но скорее как «арена» борьбы богатырей за влияние в киевском обществе (и во всей русской земле соответственно). В подобной ситуации социальная группа не может добиться абсолютного влияния, появляется некий «баланс сил», поэтому некоторое время в качестве престижных рассматриваются оба образца поведения (старый и новый), без преобладания того или другого. «Новый» тип поведения может оказаться неактуальным для ряда социальных групп («Голи» и «Боярина»). В подобных условиях преемственность как таковая, по всей видимости, не возникает, но два типа престижного поведения сосуществуют в социальной практике параллельно до появления образа героя, актуального для всех слоев общества.
Вместе с тем, «новый» тип престижного поведения в силу своей «свежести» всегда является более «модным», чем предыдущий, и вызывает определенный отклик в эпических материалах.
Становится очевидным: для того, чтобы установить (хотя бы относительные) координаты былинных героев в эпическом времени, необходимо понять, какую «моду» они устанавливали, какими потребностями общества обусловлено их появление, каким правилам они следовали и, соответственно, выразителями интересов каких социальных групп они являлись.
4.2.2 Последовательность социально ориентированных типов героя в цепи эпического повествованияОдинаковые «условия бытования» и происхождения эпических героев означают, по всей видимости, принадлежность к моде на определенный типаж (образ) богатыря. Только выяснив количество «типажей» героев в соответствии с их образом действия (поведения), станет возможным установление количества звеньев эпического повествования о богатырях независимо от их «совместимости». По этой причине необходимо возвратиться к систематизации эпического контекста.
Эпический «контекст», помимо всего прочего, включает в себя обычно стандартные (похожие, типизированные, но не идентичные) формулы характеристики личности, а также описания особенностей совершения подвига (способ, средства) и конечного результата (награды или наказания). Фактически, это почти сюжетная схема, точнее, ее основа, в которую вставить отдельные, чуждые ей элементы без изменения смысла и целостности представленного образа крайне сложно, поскольку они имеют функциональный характер и при их изменении становится непонятен смысл сюжета. Вместе с тем, исключения, возможно, связанные с непониманием устаревших элементов социальной практики, разным восприятием мужчинами и женщинами одних и тех же сюжетов (особенно связанных с любовными интригами), а также редким, но, безусловно, имеющим место волюнтаризмом сказителей и собирателей эпоса, разумеется, существуют.
Подобная (контекстуальная) формула состоит из следующих элементов:
1. Четкого обозначения географического и (или) социального происхождения[888]888
Сравните:
В славном городе во Муромле,Во селе было Карачарове,Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын.
[Закрыть] героя.[889]889
Сравните:
– Ты с какой земли, да с какой ордыДа какого отца да есть матери?По имечки тебе можно место дать,По отечеству пожаловать
[Закрыть]
2. Описания основных качеств его поведения,[890]890
Гильфердинг А. Ф. Онежские былины. 4-е изд. – Т. 1. – № 5.:
Я бы рада тя спородитиА таланом-участью да в Илью Муромца,Силою в Святогора нонь Богатыря,Красотою в Осипа Прекрасного,Славою в Вольгу Всеславьева,А й богачеством в купца Садка богатаго,А й богатого да Новгородского,А смелостью в Олешку во Поповича,А походкою ЩапливоюВо того было Чурилушку Пленковича, —Только вежеством в Добрынюшку Никитича.
[Закрыть] на которые ориентируется сказитель (социальная роль).
3. Описания способа действия[891]891
Пропп В. Я., Путилов Б. Н. Былины. 1958. – Т. 1. – С. 290.
«И сонного мне убить – все равно как мертвого»
(в сюжете «Бой Дуная с Добрыней»).
[Закрыть] и средств достижения цели, которые по традиции характерны именно для этого героя.[892]892
Астахова А. М. Былины Севера. – Т. 2. – М.; Л. 1951. – С. 142., 143, 144.
А если спит-то он богатырским сном,То попробую-ка я ко шатру крадучи,И отрублю ему буйну голову,Да никто про тое не ведает,Тут Алешенька с коня опускается…И от удара Алешина отвалилась голова Идолища.
[Закрыть]
4. Описания результата похвальбы как цели, к которой стремился герой.[893]893
Собрание народных песен П. В. Киреевского. – М.: Вып. 3. – № 2.:
– Правду сказал ты, старой казак,Старой казак Илья Муромец! —Жаловал ево шубой соболиною,А Мишатке пожаловал смолы котел.
[Закрыть]
Сопоставленные в виде таблицы контекстуальные формулы позволяют обобщить все то, что связано с социальным статусом эпических героев, выделить их типичные черты (признаки).[894]894
Таблица № 1
См. также: Русская историческая библиотека. Т. XXXVI. Памятники древнерусского канонического права. Ч. 2. Вып. – 1. Петроград: 1920. – С. 7. Устав Владимира:
«Се же митрополичьи люди …Попович, …Калика, …Хромец».
[Закрыть]
Для лучшего восприятия упростим таблицу до наиболее общих моментов социальной практики, сохранив каждой категории только тот образ действий, который не имеет аналогий с образом действий других групп. Очевидно, что их неповторяющиеся черты не являются характерными для их образа действий в целом (в каждом случае неминуемо наслаиваются черты бытовавших ранее эпических персонажей и героев, приходящих им на смену), но они отчетливо показывают отличия, которые были внесены ими в социальную практику.
При таком подходе к социальному составу героев остается только два типа «Гостей», по роду занятий претендующих на право беспошлинной торговли: Гость – гусляр и Гость – боярин / разбойник. Третий тип «Гостя»: Гость – крестьянин / воин по образу действий и применяемым средствам очень близок к типу богатыря – нахвальщика (поленицы).
Можно сгруппировать неотъемлемые черты их образа действий (без которых герои теряют свою узнаваемость, то есть, фактически, саму основу сюжетного типажа, его отличия от других богатырей), в соответствии с восемью выделенными основными категориями населения, из среды которых появляются богатыри. Часть характерных черт, которые показывают индивидуальность героя в рамках его «типажа», то есть «личные» отличия от других героев примерно того же происхождения и статуса, а потому не позволяющие «типизировать» их в принципе, не учитываются, остальные (типичные отличия) обобщаются по основному значению в рамках представленного диапазона.
Таким образом, можно выделить восемь основных типов социального статуса эпических героев:
1) Князь (княжеский сын)
2) Крестьянин (крестьянский сын)
3) Богатырь-гость (нахвальщик поленица)
4) Попович (сын попа либо монаха)
5) Гость / гостиный сын, боярин (гусляр)
6) Калика
7) Голь (кабацкая)
8) Гостиный сын (боярин // разбойник)
Нельзя не подчеркнуть, что показана лишь наиболее упрощенная схема, отражающая только основные тенденции развития (эпической) социальной практики.
Семейно-брачные предпочтения:
1. Царица (княгиня) – иноземка
2. Отсутствие упоминаний о браке, сожительство
3. Поляница (иноземка)
4. Гостиная дочь (своя) / богатырка
5. Богатырка
6. Отсутствие упоминаний о браке, целомудрие
7. Чернавка (своя)
8. Отсутствие упоминаний о браке, куртуазные отношения с поправкой на самобытность
Способ достижения цели:
1. Оборотничество
2. Сила
3. Поединок
4. Обман
5. Торговля (спор)
6. Переодевание / сокрутничество (анонимность действий)
7. Бунт
8. Пари, Спор
Средства, важные для достижения цели:
1. Дружина
2. Тяга Земная
3. Ярлыки, Конь, стрелы
4. Сабля, молитва
5. Богатство, гусли
6. Клюка, Шляпа
7. Вино
8. Богатство, конь
Атрибуты престижности:
1. Добыча
2. Урожай
3. Захват полона (сватовство – захват женщин)
4. Увод жены от живого мужа
5. Освобождение полона
6. Поездки (святость)
7. Пьянство
8. Богатство
Социально значимая задача (проблема):
1. Поход за добычей
2. Поход против разбойников
3. Захват полона
4. Борьба с вассалами
5. Освобождение полона
6. Насаждение закона (веры)
7. Борьба с вероломными боярами и «Царевичами»
8. Борьба с «Голью» и иноземными «Гостями»
Атрибуты сакральности:
1. Знатность (чудесное рождение)
2. Мать-сыра Земля (Тяга земная)
3. Ярлыки, самоубийство
4. Молитва
5. Гусли
6. Шляпа калики, целомудрие, верность, «золот чуден крест»
7. Вино, печь
8. Конь, Владыка Черниговский, церковь
Нетрудно видеть, что это разновременные персонажи, поскольку имеются различия в том, какая именно задача стоит перед персонажем эпоса и каким образом, тактически, она решается различными героями. Для каждого времени характерны свои представления о том, что считать доблестью, подвигом, сакральностью и т. д.
Так, в частности, выявляются два основных типа «Гостиных детей», в зависимости от присущих им черт – среди прочих отличий наиболее ярким является подчеркнутое «вежество» Добрыни и Соловья Будимировича, с одной стороны, и подчеркнутое «невежество» Чурилы и Васьки Буслаева – с другой стороны. И это наиболее явные различия. В отношении «гостей» последнего типа (периода) можно отметить, что Чурило и Василий Буслаев появляются в примерно одинаковых (эпических) условиях, обладают сходными атрибутами (дружина, борьба против «голей» – мужиков).
Выявление подобных нюансов социальной практики дает возможность предположить, что Новгородский эпос (по меньшей мере, сюжеты былин о Василии Буслаеве) развился не после гибели Киева, а в последний период существования Киевского эпоса, когда Новгород зависел уже не от Киевской, а скорее от Владимиро-Суздальской Земли.
В отношении каждой из представленных категорий можно выделить присущий только для нее образ действий, который характеризуется набором неотъемлемых признаков (характерных черт) типа героя.
Имена героев в соответствии с социальным статусом:
1. Князь – Вольга, Глеб Володьевич
2. Крестьянин – Микула, Илья
3. Богатырь-наездник (поляница) – Святогор, Дунай, Потык, Иван Годинович, Козарин, Сухман, Данило Ловчанин, Мишатычка Заморянин
4. Попович[895]895
Попович вряд ли оказался случайно в роли богатыря. Богатырем является тот, у кого есть средства на приобретение оружия. В псковских летописях есть упоминание участия священника в сражении: «А в то время некто Руда поп Борисоглебский, поверг вся оружие побеже с побоища». – С. 26 // Псковские летописи. // Полное собрание русских летописей. Т. 5. – Вып. 2. – М.: Языки русской культуры, 2000. – 363 с. «Повергнуть» – то есть, сбросить оружие, поп мог только в том случае, если его надевал, а значит, участвовал в битве как ратник.
[Закрыть] – Алеша Попович, Давыд Попов
5. Гость (гостиный сын) / Гусляр – Добрыня, Иван Гостиный сын Садко, Ставр, Дюк
6. Калика – Иванище, Касьян, Пилигримище, Игнат, Илья, Добрыня
7. Голь – Пересмяка (Ермак), Илья (Никита Заолешанин)
8. Гость (гостиный сын, в значении «боярин» / разбойник) – Хотен, Чурило, Василий Буслаевич
Фактически, полученные нами восемь «категорий» населения, способных при определенных обстоятельствах генерировать из своих рядов эпического героя, представляют собой нечто подобное социологической «репрезентативной выборке» (то есть показывают общую картину всей генеральной совокупности «богатырей»).
Вместе с тем, представленные образы действий героев обычно дополняются некоторыми необязательными атрибутами, которые могут принадлежать как предшествовавшим «исполняющим обязанности» (то есть носителям функции) эпического героя, так и последующим.
Исходя из этого, можно говорить об эволюции социальной нормы образа действий, которая представляет собой совокупность всех неотъемлемых признаков эпического героя и их изменений в соответствии с теми задачами, которые появлялись перед эпическим обществом, решение которых для него становилось наиболее актуальной проблемой.
Кроме того, в былинах отчетливо прослеживается отражение столкновения интересов социальных групп:
1. Антигероем для князя является иноземный правитель-разбойник.
2. Антигероем для крестьянина является горожанин-разбойник.
3. Антигероем для нахвальщика-богатыря (наездника-поляницы) является «тесть», то есть, тот, у кого берут «невест» (полон), а также Попович и Калика.
4. Антигероем для Поповича является нахвальщик-богатырь.
5. Антигероем для Гостя / Гусляра является князь и его подручные.
6. Антигероем для Калики является нахвальщик-богатырь.
7. Антигероем для Голи кабацкой является князь, бояре и иноземные нахвальщики – «Царевичи» с татарами.
8. Антигероем для Гостя (Гостиного сына-боярина / разбойника) является «Голь» и иноземные «гости».
Наряду с выявленными социальными стратами, представители которых выходят на передний план эпического повествования, нельзя не учитывать определенной преемственности функции богатыря в былинах.
Применим метод «социометрического» анализа в отношении прямых социальных связей эпических героев. Как уже упоминалось, Илья получает силу от Святогора (иногда – от калик), Добрыню в Киев приглашает Илья Муромец и т. д. Все повествование в былинах прикрепляется не к Князю Владимиру, в большинстве случаев исполняющему роль статиста, а к именитым богатырям, социальные действия которых находятся в центре внимания сказителей.
Реконструировать все звенья этой цепи социально значимых имен богатырей, а соответственно, событий, очень сложно, однако проследить социальные связи и преемственность функции эпического героя в ряде случаев допустимо.
Так, например, Вольга входит в контакт только с Микулой (А ≤ В), Микула (В) – только со Святогором и Вольгой, что можно выразить формулой: (А ≤ В ≤ С), но при этом (А ≠ С), то есть Вольга (А) не входит непосредственно в контакт со Святогором (С). Илья Муромец (D) входит в контакт (без посредников и статистов) только со Святогором и Добрыней (Е) (существуют былины об Илье и Добрыне без упоминания других героев) (А ≤ В ≤ С ≤ D ≤ E), Добрыня – с Дунаем, Алешей, Василием Казимеровым, Дюк контактирует с Чурилой, Чурило – с Бермятой, который имеет эпитет «Старой».
Таким образом, без учета героев-статистов (посредников) прослеживаются две отчетливо различимые цепочки:
1. Вольга – Микула – Святогор – Илья Муромец – Добрыня – Дунай – Добрыня – Алеша (А ≤ В ≤ С ≤ D ≤ E ≤ F + E ≤ G).
2. Старой Бермята – Чурило – Дюк (X ≤ Y ≤ Z).
Немаловажен тот факт, что Вольга, Микула и Святогор показаны без употребления типического места почестного пира у князя Владимира.
Первым на пир к князю Владимиру прибывает Илья Муромец в легендарном возрасте 30-ти – 33-х лет.
Теперь сравним это с наличием выявленного первенства («репрезентативной выборкой») представителей социальных групп.
Социальный статус героя:
1) Князь (княжеский сын)
2) Крестьянин (крестьянский сын)
3) Богатырь-гость (нахвальщик поленица)
4) Попович (сын попа либо монаха)
5) Гость / гостиный сын, боярин (гусляр)
6) Калика
7) Голь (кабацкая)
8) Гостиный сын (боярин / разбойник)
Исходя из проведенного сопоставления прямой последовательности (цепочки) появления именитых богатырей в Киеве и сопоставления таблицы выходящих на первое место (в рейтинге социальных ролей) представителей социальных групп, можно выявить единую картину эпической (альтернативной) истории социальной практики.
Нетрудно видеть, что в этих «цепочках» не представлены богатыри из числа Калик и Голей, поскольку они выступают анонимно, не называя себя.
На этом фоне несколько иначе можно взглянуть на хорошо известные типы приспособления индивидов в обществе, которые представлены в работах Р. К. Мертона, рассмотренные им в отношении современного социума. Вполне возможно, что «ретритизм», который обычно рассматривается как «отвержение культурных целей и институциональных средств»,[896]896
См. также: Мертон Р. К. Социальная структура и аномия. http://www.socioline.ru.
[Закрыть] по крайней мере на почве древнерусской социальной практики, являлся функциональной необходимостью для достижения успеха в конкретно-историческом контексте жестко закрепленной структуры общества.
Наиболее отчетливо это явление можно проанализировать на примере образа «Васьки-пьяницы», некоторых сюжетах об Илье Муромце, в которых герой имеет чрезвычайно непривлекательный социальный статус героя – «Незнай-кто», – «голи», то есть, безродного бедняка. Такой в высшей степени маргинализированный статус позволяет герою оказаться вне общепринятой иерархии, стать в социальном плане «никем». Однако «никто» остается таковым только до того момента, пока не получает имени. Стереотипы восприятия поведения неизвестной личности позволяют обществу дать герою подобающее имя и, соответственно, статус члена социальной группы, для которой этот тип поведения считается характерным.
По всей видимости, эти герои показаны в эпосе под «псевдонимами» – наименованиями Ильи (Псевдо-Илья = Никита Заолешанин), Добрыни (Псевдо-Добрыня), а также Васьки-Пьяницы (Василий Пересмякин), которых признают в качестве «именитых» богатырей по характерным для них поступкам, а не по имени. Последний из них, Василий Пересмякин (прозвище от понятия «пересметить»,[897]897
Григорьев А. А. Архангельские былины и исторические песни. Т. 3. – С. 81 «Приусметить». Судя по всему, Васька-пьяница (Пересмяка), «Ермак», «Бермята» и т. д. – вариации одного и того же имени, характерно и то, что Васька-пьяница часто имеет такой же эпитет, как Илья Муромец и Бермята – «старой».
[Закрыть] то есть сосчитать вражеское войско), подозрительно созвучен с именем Бермяты, который в ряде сюжетов также назван «Пересмякой», Пермякой, Ермаком, Пермятой, Племякой, Пересмякиным племянником и т. п., хотя «Голью» его (в сюжете «о Чуриле и Катерине») уже никто не называет. Возможно, такая ситуация сложилась по причине того, что он уже изменил (повысил) к этому моменту свой социальный статус.
На основании сопоставления традиционной последовательности появления имен богатырей, являющихся основными исполнителями функции Героя, с выявленными в эпосе социальными группами, добившимися доминирующего положения в социуме, мы можем составить представление о том, в какой последовательности социальные страты выходили на передний план и становились первостепенными по своему значению для общества. Это, соответственно, позволит восполнить (пояснить) имеющиеся лакуны в линии преемственности функции эпического героя.
Первая цепочка в таком сопоставлении выглядит так: Вольга (княжеский сын) – Микула (крестьянский сын) – Святогор (богатырь) – Илья Муромец (крестьянский сын) – Добрыня (Гостиный сын-наездник) – Дунай (Наездник-поляница) – Добрыня (получающий черты подобного Наездника и Калики-гусляра) – Алеша (Попович).
Вторая цепочка: Старой Бермята (по всей видимости, выходец из слоя «Голей») – Чурило (Гостиный сын) – Дюк (Гостиный сын).
Разрыв между этими двумя цепочками находится где-то на отрезке функции между Алешей (Поповичем) и Бермятой (Голью). Судя по всему, данный разрыв заполняется «Каликами» (область решений), носителями ортодоксально-христианской идеологии (Касьян), к которым тесно примыкают Псевдо-Илья и Псевдо-Добрыня, отличительной чертой которых является стремление действовать анонимно с использованием характерных «каличьих» атрибутов – «шалыги подорожной», «шляпы каличьей» и т. п., либо под прикрытием псевдонимов – Никита Заолешанин в отношении Псевдо-Ильи и т. д.[898]898
Полный аналог героя сказочного типа «Попял». Судя по всему, именно к данному периоду относится появление (складывание условий) в социальной практике древней Руси социокультурного феномена (психологического синдрома) «Иванушки-дурачка» («Иван-Незнай-кто», «Незнайко» и т. п.) то есть Никитушки Заолешанина и Васьки-«пьяницы» русских былин. Эпический герой данного типа успешно действует вопреки установленным правилам, благодаря сокрытию истинного (подлого) происхождения путем его гиперболизации и последующего, контрастирующего с ним, «благородного» поведения. Это, в сочетании с социокультурным феноменом «местничества», по всей видимости, способствовало закреплению подобного поведения в социальной практике как формы социального лифта (личностного социально-политического и карьерного роста).
Таким образом, по-видимому, удавалось встать вне устоявшейся социальной структуры, заняв в ней на время особую нишу (дурак – то есть, ни «свой», ни «чужой», некий маргинализированный переходный тип социального статуса), и тем самым избежать преодоления «кастовых» барьеров в карьере.
[Закрыть]
Ни «Голь», ни «Калика» на пиру присутствовать не могут (из-за специфики своего низкого социального положения, не позволяющего занять подобающее место), поэтому их имена сложно заметить и выделить в общей последовательности функции эпического героя.
Таким образом, реконструированная функция эпического героя в наиболее общем виде выглядит так: Вольга I (княжеский сын) – Микула I (крестьянский сын) – Святогор (богатырь) – Илья Муромец (крестьянский сын) – Добрыня (Гостиный сын-наездник) – Дунай (Наездник-поляница) – Псевдо-Добрыня (получающий черты подобного Наездника и Калики) – Алеша (Попович) – Псевдо-Илья (Калика, которого на княжеский пир приглашает Добрыня), бунтующий совместно с «Голями» – Василий Пересмякин (Голь – Васька-пьяница) (Бермята) – Чурило (Гостиный Сын) – Дюк (Гостиный сын).
Можно отметить, что в ряде случаев (в отношении «Никиты Заолешанина в частности, и т. п.) Добрыня выступает уже как некий статист, от которого требуется только его «вежество[899]899
Данное «качество», по всей видимости, считалось присущим скорее скоморохам, чем богатырям. См. также: Собрание народных песен П. В. Киреевского. – № 211. – С. 165.:
Скоморохи – люди вежливые,Люди вежливы – очестливые.
[Закрыть]», поэтому наиболее вероятный вариант последовательности функции эпического героя выглядит так: Вольга (княжеский сын) – Микула (крестьянский сын) – Святогор (богатырь) – Илья Муромец (крестьянский сын) – Добрыня (Гостиный сын-наездник) – Дунай (Наездник-поляница) – Алеша (Попович) – Псевдо Добрыня (гусляр) – Псевдо-Илья (Калика) – Васька-пьяница (Голь) = (Бермята) – Чурило (Гостиный Сын) – Дюк (Гостиный сын).
