Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)

Глава 13

Мы вышли, и наш небольшой молчаливый отряд двинулся по пыльной главной улице деревни. Никто больше не притворялся, что мы идем осматривать достопримечательности или дышать воздухом.

Мы шли молча, быстрым, целенаправленным шагом, плечом к плечу, прямо к высоким деревянным воротам деревни.

За воротами мы сразу же свернули с наезженной дороги на узкую, утоптанную тропу, уходящую в сторону полей. Пшеница и рожь, уже наливавшиеся тяжестью, колыхались вокруг нас под легким полуденным ветром, но мы не обращали на них никакого внимания.

Шли быстро, почти бегом. Через несколько минут напряженного молчаливого хода за изгибом тропы показалась Дубовая Роща – известное всем ребятишкам место. Четыре древних могучих дуба стояли по ее краям, как молчаливые, покрытые морщинами коры стражи. Их раскидистые, густые кроны создавали под собой плотную, прохладную тень. Место было абсолютно пустынным, только стрекоты кузнечиков в траве слышались.

Войдя под сень деревьев, где сразу стало прохладнее и тише, Ваня остановился и медленно обернулся ко мне.

Его лицо окончательно преобразилось. Вся показная вежливость, все смущение испарились без следа, уступив место холодной, хищной, довольной ухмылке. Его глаза сузились до щелочек, словно у кота, который наконец-то загнал мышь в угол и теперь не спешит.

– Ну что, деревенщина, – его голос стал низким, гладким и ядовитым, как масло, смешанное со стеклянной пылью, – начал считать себя сильным после вчерашнего толчка? Думаешь, раз смог тогда, по чистой случайности, врезать мне под дых, то теперь ты что-то значишь? Что ты вырос в моих глазах? Наивный, глупый дурак, – в его голосе зазвучало неподдельное презрение. – Ты всего лишь чуть более живучее, чуть более упрямое быдло. Грязь, которая подняла голову. А грязь нужно ставить на место. И сейчас здесь, без лишних глаз, ты получишь все, что заслуживаешь. С лихвой.

Федя отошел к самому краю полянки, прислонился спиной к шершавому стволу самого толстого дуба и скрестил руки на груди. Его взгляд, тяжелый и недобрый, бдительно скользил по окрестностям. По краю поля, по дальним кустам, по тропе, по которой мы пришли.

– Чисто, – коротко и глухо бросил он через плечо. – Ни души. Никого.

Этого сигнала было достаточно. Ваня не стал больше тратить время на слова или демонстрации.

Он резко, с низкого старта рванулся вперед, и я сразу же, кожей, снова почувствовал тот самый сгусток сжатого, зловещего давления, что формировался вокруг его левой руки. Он заносил ее для размашистого удара, который должен был заставить меня отпрянуть.

И был абсолютно прав, с моим вчерашним уровнем я бы не справился. Но сегодня я был не просто чуть сильнее. Я видел.

В тот момент, когда он начал движение, я направил тонкий, управляемый ручеек Духа в глаза, и мир вокруг мгновенно заиграл теми самыми дрожащими, жаркими переливами.

И я сразу заметил критическую разницу. Основная масса энергии, яркая и клокочущая, копилась не в его замахивающейся левой руке. Она была сосредоточена в правой, закрывающей лицо в притворно-защитном жесте. Левый удар был приманкой, театром.

Я не стал уворачиваться или отскакивать. Твердо встал, принял удар его левой на подставленное предплечье, почувствовав знакомую, глухую боль, отдавшуюся в кости.

В его глазах, совсем близко, мелькнуло быстрое удивление, он ожидал, что попытаюсь блокировать двумя руками или отпрыгну, открывшись для правого. Но ошибся.

В тот самый миг, когда его правая рука, как пружина, начала свое быстрое движение, я был уже готов. Мое тело, без команды разума, само двинулось вперед и вниз и выбросило вперед правый кулак.

Не с замаха, а коротко, резко. Вся плотная сила, накопленная в седьмой позе, весь сгусток Духа из живота был вложен в это движение. Мой кулак встретил его челюсть на полпути.

Раздался сухой, костяной щелчок. Голова Вани резко откинулась назад, будто его дернули за невидимую нить.

Он беспомощно отшатнулся на два шага, едва удерживая равновесие, и его глаза, широко распахнутые, выражали чистое немое изумление, смешанное с болью. Он просто не мог понять, как я, деревенский простак, раскусил его прием с первого взгляда.

Но я не полез вперед, не поддался ослепляющей радости первого успеха, как это было тогда с Федей. Остался на месте, слегка расставив ноги для устойчивости, принял простую, но надежную стойку, подняв руки, прикрывая голову и корпус.

Возможность прийти в себя, отдышаться и атаковать снова я дал ему сознательно. Мне нужно было не просто победить, а сломать его уверенность.

Ваня покачал головой, с силой сглотнув кровь, проступившую на губе, и с низким звериным рыком бросился на меня снова. На этот раз без хитростей и финтов – просто прямой, пропитанный яростью удар правой, в который он вложил всю свою силу и знание техники.

Я встретил его удар уже настоящим блоком, даже слегка подавшись вперед и почувствовав, как кость звенит от чудовищной нагрузки. И тут же, не теряя темпа, не давая опомниться, всадил свой левый кулак ему прямо под ребра, в солнечное сплетение.

Раздался глухой, неприятный звук. Ваня ахнул, но на этот раз не хрипло, а высоко и тонко. Он отступил, судорожно, беспомощно хватая ртом воздух, который не хотел заходить в легкие, и обеими руками вцепился в бок, будто пытаясь удержать боль внутри.

Федя, наблюдавший со стороны, прислонившись к дубу, не выдержал. Его лицо, прежде выражавшее лишь тупое ожидание зрелища, исказилось от злости и разочарования.

– Ваня! Эй, ты же хвастался, что уложишь его за пару приемов! А сам скулишь, как щенок! – крикнул он, и его голос сорвался на визгливой ноте. – Дави его, чего встал!

– Заткнись, деревенское быдло! – прохрипел Ваня, пытаясь отдышаться. Его лицо было бледным и мокрым от пота. – Сам бы попробовал, если такой храбрый!

Этот короткая, гневная перебранка между ними дала мне ту самую нужную секунду. Пока Ваня отвлекся, я рванулся вперед, сокращая дистанцию двумя быстрыми шагами.

Мои удары были грубыми, без какой-либо изысканной школы, просто размашистые, тяжелые хуки в корпус, на которые я тратил всю массу тела. Ваня инстинктивно прикрылся согнутыми руками, отбил один удар предплечьем, уклонился от второго, резко отклонив корпус, но третий, короткий и жесткий, пришелся точно под ребра, в область печени.

Он снова согнулся пополам с тихим, захлебывающимся стоном, и его лицо побелело, будто из него выкачали всю кровь.

Наверняка он понял, что проигрывает в чистой силе и выносливости. И это понимание, смешанное с паникой и яростью, толкнуло его на отчаянный шаг. С низким рыком он налетел на меня, не разбирая дороги, обхватил обеими руками мои ноги ниже колен и рванул на себя.

Мы оба с грохотом рухнули на твердую, утоптанную землю. Но на этот раз я ждал такого развития.

Не дал ему всей своей массой обрушиться на меня сверху. Когда мы падали, я смог вывернуться в воздухе, используя его же инерцию и хватку, и приземлился не под ним, а сбоку, мгновенно перекатившись и оказавшись сверху, придавив своим весом.

И начал бить. Не в слепой, всесокрушающей ярости, как тогда с Федей, а с холодной, размеренной, почти безэмоциональной решимостью. Я не орал, не рычал, не произносил ни слова. Просто наносил удары – короткие, хлесткие, экономичные.

Правой в скулу. Левой в висок. Правой снова в уже травмированные ребра. Он пытался отбиваться, закрывался согнутыми руками, но мои кулаки пробивали его ослабевшую защиту, находили щели.

Он превосходил техникой, знанием, но моя грубая, выкованная работой и мясом Зверя сила, помноженная на устойчивость и плотность Духа седьмой позы, перевесила.

– Хватит! – взвыл он, захлебываясь собственной кровью, которая текла из носа и разбитой губы. – Слышишь? Сдаюсь! Я сдаюсь, черт возьми!

Вот только я помнил прошлый раз. Помнил, как он всадил мне предательский удар в спину, стоило отвернуться и поверить в его капитуляцию. Я не остановился.

Продолжал бить, уже не стремясь причинить максимальную боль, а чтобы добить, обезвредить. Его сопротивление сначала сменилось слабыми, судорожными попытками просто прикрыть голову руками, а затем и вовсе прекратилось.

Он просто лежал подо мной, безвольно раскинувшись, и хрипло, по-щенячьи, скулил, заливаясь кровью и слизью.

Только тогда, убедившись, что он больше не представляет угрозы, я прекратил. Откатился от него тяжело дыша, чувствуя, как горячка боя в крови начинает отступать, сменяясь глубокой, дрожащей усталостью в каждой мышце.

И в этот самый миг, когда слух еще был заполнен моим собственным дыханием и его хрипами, до меня наконец дошло осознание полной тишины вокруг. Тишины со стороны дуба.

Я резко, с холодным ужасом в животе, обернулся, чтобы посмотреть, где Федя. Но было уже поздно.

Что-то тяжелое и твердое, скорее всего дубовый сук, со всей силой, на которую был способен тренированный в Сборе подросток, обрушилось мне на затылок.

Мир взорвался ослепительной, режущей белой вспышкой, которая моментально поглотила все звуки, все ощущения, а затем нахлынула и поглотила меня самого. Абсолютная, беззвучная, беспросветная темнота.

* * *

Пришел в себя от резкой, разлитой боли в левом боку. Воздух с силой вырвался из легких. Еще один удар ногой, на этот раз в бедро, заставил меня сглотнуть ком горькой слюны, и я инстинктивно сжался в тугой защитный комок.

Надо мной стояли две фигуры – Ваня и Федя. Их лица, залитые потом и искаженные не яростью, а какой-то мелкой, злобной усталостью, казались чужими, почти гротескными.

– Деревенское отродье! Убогое! – хрипел Ваня, и его обычно ровный голос срывался на визгливый, надтреснутый звук. Он придерживал рукой свой бок, и каждое слово давалось ему с усилием. – Я тебя… я тебя на куски порву! Кости пересчитаю!

– Получи, ублюдок! Свое возьми! – вторил ему Федя. Его пинок, тяжелый и тупой, пришелся по лопатке, заставив взвыть от новой вспышки боли.

Они осыпали меня градом пинков, тычков и сдавленных проклятий, но я уже физически не мог дать отпор. Все, что оставалось, – поджать ноги к животу, скруглить спину и намертво прикрыть голову и шею сцепленными руками.

Каждый удар, каждый пинок сапогом отзывался огненной волной по всему телу, сотрясая внутренности. Я почувствовал, как что-то хрустнуло и остро заболело в запястье правой руки. А слева, под ребрами, пылала тупая, разлитая, удушающая боль – вероятно, ушиб, а может, и трещина.

Но, странным образом, сквозь эту пелену боли и унижения я ощущал и другое. Знакомый, плотный жар, тлеющий глубоко внизу живота. Тот самый сгусток Духа, что стал больше и ярче после завершения седьмой позы.

Он пульсировал ровно, будто второе сердце. И я четко понимал, он не даст мне сломаться окончательно, не даст уйти в шок. Дух уже работал, сдерживая внутреннее кровотечение, уплотняя ткани вокруг повреждений.

Заживет все это в разы быстрее, чем у обычного, нетренированного человека. Силы, чтобы подняться и уйти отсюда, вернутся через полчаса, может, через час. Нужно было просто продержаться, перетерпеть этот последний, жалкий выплеск их бессилия.

Их запал, подпитываемый адреналином и злобой, быстро иссяк. Пинки стали реже, слабее, больше для галочки, пока совсем не прекратились. Оба тяжело дышали.

– Сдохни тут, тварь паршивая, – прошипел Ваня, сплевывая густую, кровавую слюну в пыль прямо перед моим лицом. – И чтоб я тебя больше не видел.

– Домой, что ль? – буркнул Федя, не глядя на меня.

Их шаги, сперва громкие, затем все тише, затихли вдали, растворившись в стрекоте кузнечиков.

Я остался лежать на прохладной, пахнущей прелой листвой земле, дыша сквозь стиснутые зубы, прогоняя волны тошноты. Мысленно перебирал произошедшее, раскладывая по полочкам.

Единственная моя критическая ошибка, я забыл о Феде. Увлекся добиванием Вани, дал «братцу» возможность подкрасться сзади. Глупо.

В остальном же я все сделал верно. Не поддался на ложную капитуляцию, не остановился, пока не обезвредил угрозу полностью. Их финальная, жалкая расправа была именно от бессилия, они испугались той силы, которую во мне увидели, и попытались затоптать ее, пока я был беззащитен.

Теперь они в любом случае будут думать дважды, прежде чем снова ко мне приставать.

Но этого осознания было мало. Слишком мало. Мне было недостаточно просто отбиться, просто выжить. Я не хотел примитивной мести.

Хотел, чтобы они поняли. Чтобы Ваня, Федя и все остальные, кому в будущем могла взбрести в голову мысль «разобраться» со мной, накрепко, на уровне инстинкта, усвоили. Соваться ко мне – не просто невыгодно или стыдно.

Это опасно. Это категорически нельзя. Нарушение этих границ должно иметь необратимые последствия.

И теперь мне было абсолютно все равно, что подумают взрослые. Все равно, будет ли тетя Катя орать, будет ли староста косо смотреть, будет ли сотник задавать вопросы. Пусть.

Границы, которые я терпел годами, были окончательно и грубо нарушены. И я собирался выстроить их заново. Сам.

Я лежал, пока внутренний жар не принялся гасить самые острые очаги боли, не начал наполнять тело знакомой, упругой, возвращающейся силой. Сломанное запястье ныло тупо, но пальцы слушались, я мог шевелить ими. Ребра болели при каждом вдохе, но дыхание выравнивалось, становилось глубже.

Медленно, преодолевая протест каждой поврежденной мышцы, разогнулся, перевернулся на живот и поднялся сначала на колени, а затем, упираясь здоровой рукой в землю, и на ноги. Голова закружилась, в глазах поплыли темные пятна, но я устоял, широко расставив ноги.

Посмотрел в сторону деревни, на частокол и дымки над крышами. Затем, не колеблясь, развернулся и зашагал, слегка прихрамывая, в противоположном направлении – к темнеющей стене леса.

К Берлоге. К Звездному. Туда, где меня ждали ответы и настоящая сила.

* * *

Я вполз в Берлогу, двигаясь уже сквозь марево боли. Каждый шаг отдавался острым огнем в сломанных ребрах, а правая кисть, перехваченная клочьями рубахи, висела безвольной плетью.

Звездный сидел на своем коврике, неподвижный как изваяние. Но голова его резко повернулась в мою сторону.

В тусклом свете, пробивавшемся с поверхности, я увидел, как его глаза, обычно бесстрастные и отстраненные, расширились от немого удивления.

– Что случилось?

Я сглотнул комок грязи и крови.

– Избили.

– Снова тот городской? – в голосе Звездного мелькнуло что-то похожее на презрение.

– Он и другой. Мой «братец». – Я заставил себя сесть, опираясь спиной о холодную стену пещеры. Плевать, что ребра скрипели и жгли. – Заманили в ловушку под предлогом примирения. Я дрался с городским. Выигрывал. А потом… – Поднял здоровую руку и ткнул пальцем в затылок. – Удар сзади. Обычной дубиной, кажется. Потом они оба пинали, пока не устали.

Звездный слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глубине глаз что-то шевельнулось – холодный, расчетливый интерес.

– И что теперь? Приполз выть и жалеть себя?

– Нет. – Голос мой сорвался на хрип, но я выпрямился насколько мог. – Я приполз, потому что больно и потому что мне больше некуда идти. Но не жалеть себя. Я… я понял. Отбиваться – мало. Они не поймут. Надо сделать так, чтобы сама мысль ко мне приставать… погасла у них в голове. Чтобы они знали тронешь – получишь так, что обратно не соберешься. Не «не надо», а «нельзя». Навсегда.

Я выпалил это залпом, и сразу стало легче. Как будто гнойник прорвало.

Звездный молчал так долго, что я уже решил, он проигнорирует. Он изучал меня своим пронизывающим взглядом, будто видел не только ссадины и синяки, но и что-то внутри, под кожей.

Потом уголок его тонкого, жесткого рта дрогнул. Не в улыбке. Скорее, в гримасе одобрения – холодного и далекого.

– Хорошо. Воля, переплавляющая обиду не в страх, а в решимость, – это и есть фундамент. Желание не просто выжить, а установить свои правила, – достойно внимания. Гораздо интереснее, чем нытье или слепая месть.

Он сделал паузу, его пальцы постучали по колену.

– Когда ты закончишь восемь поз, если захочешь, я помогу тебе стать не просто сильным для деревни. А сильным по-настоящему. Настолько, чтобы подобные… насекомые, даже не думали поднять на тебя глаза.

В его словах не было ни тепла, ни ободрения. Был холодный факт. Предложение сделки.

– Я закончу, – выдохнул я. Не было в этом ни бравады, ни сомнений. Просто констатация. – И я захочу. Сейчас я хочу этого больше воздуха.

– Не зарекайся. Сначала закончи. Последний шаг – самый тяжелый. Потом… посмотрим, на что ты действительно годен.

Я не стал ничего больше говорить. Кивнул, коротко и резко. Затем, закусив губу от пронзившей бок боли, подполз к туше волка. Прямо так, не отрезая, ведь нож остался дома, отгрыз жесткий, жилистый кусок и начал жевать, одновременно пытаясь встать в первую позу.

Первые движения были пыткой. Каждое скручивание корпуса заставляло сломанные ребра скрежетать. Рука отказывалась слушаться, и, когда попытался принять вторую позу, баланс рухнул, а я грузно шлепнулся на землю, задохнувшись от белого сполоха боли в боку.

Ругаясь про себя хриплым шепотом, осмотрелся. Нашел две относительно ровных, сухих палки под стеной. Сорвал с себя остатки рубахи, уже превратившейся в лохмотья, разорвал на длинные полосы.

Приставил палки вдоль сломанного запястья и, помогая зубами, начал туго бинтовать. Узел затянул, впиваясь пальцами. Боль из острой превратилась в глухой, давящий гул. Терпимый. Я сплюнул кровь, снова откусил мяса и поднялся.

День и ночь потеряли смысл. Свет в яме гас и робко возрождался, а я продолжал. Мне было плевать, что в деревне, наверное, уже заметили мое отсутствие.

Пусть ищут. Седьмая поза давалась туго, но я уже стоял в ней устойчиво. Восьмая же, последняя и одновременно зеркальная копия первой, в которую тело возвращалось после немыслимых поворотов и изгибов, оказалась монстром. Вернее, не сама она, а путь к ней.

Казалось, все мышцы тела, каждая связка, должны были напрячься и растянуться одновременно в противоестественном, нечеловеческом напряжении. Даже с мясом Зверя, которое жевал почти непрерывно, заставляя желудок работать на пределе, прогресс был черепашьим.

За трое суток я освоил, наверное, одну пятую пути. Малейшее продвижение давалось ценой чудовищной концентрации и потока пота, заливавшего глаза.

Звездный наблюдал. Молча, неподвижно. Но на четвертые сутки, когда я в очередной раз, с рычанием отчаяния сорвался с полувыполненного перехода и ударился спиной о стену, его терпение лопнуло.

– Хватит.

Голос был тихим, но четким.

Я, тяжело дыша, обернулся. Он стоял, и его высокая, иссушенная фигура отбрасывала длинную тень, накрывавшую меня с головой.

– Ты упираешься в потолок своего нынешнего понимания. Одних поз недостаточно. Твое тело научилось копить и жечь энергию, но не знает, КАК ее применить. Ты как кузнец, что раздул мехи до предела, но забыл, как держать молот. Дальше будешь просто жечь силы впустую, крутясь на месте.

Он сделал шаг вперед, и в его глазах больше не было отстраненности. Был холодный, практический расчет.

– С завтрашнего утра, как только сможешь шевелить тушкой без хруста, я буду учить тебя драться. По-настоящему.

Глава 14

Звездный не стал со мной драться лично, разумеется. На следующее утро, когда я, едва разгибаясь, выполз из угла после сна, он уже ждал. Он не спал, казалось, вообще.

Рядом с ним лежало старое, подсохшее бревно – обрубок толщиной в мое бедро – и горка самых крупных волчьих костей – бедренных, плечевых, маленьких косточек из лап.

– Подойди, – сказал он, не глядя на меня.

Я подошел, все еще скованный болью, но уже чувствуя, как внутри все заживает. Кистью как минимум я уже мог двигать без напряжения и боли. Это за четыре-то дня.

Его пальцы, тонкие и бледные, провели в воздухе перед грудью несколько стремительных, сложных линий. Не символы, которые я мог бы запомнить, а скорее импульсы – резкие и точные.

Кости на земле дрогнули и вспыхнули тусклым, мертвенно-белым светом. Они приподнялись, зависли в воздухе на мгновение, а затем с глухим стуком примагнитились к бревну. Две внизу, как ноги, две по бокам, как руки, позвонки стали суставами и подобием кулаков. Получилась грубая, корявая пародия на человека. Бревно-туловище и костяные конечности, торчащие под нелепыми углами.

– Вот твой противник на ближайшие дни, – объявил Звездный.

И марионетка дернулась. Резко, с сухим щелчком суставов сделав шаг в мою сторону.

Я не удержался. Губы сами собой растянулись в усмешке. Это жалкое сооружение из дерева и останков? После живого волка? После Вани с его техниками?

Сделал небрежный выпад правой рукой, нацеливаясь просто сбить верхнюю «кость-руку» с бревна. Мысль была одна. Закончить этот фарс быстро.

В следующее мгновение костяная «рука» будто исчезла и со всей силой, на которую была способна, врезалась мне прямо в солнечное сплетение.

Весь воздух разом вырвался из легких со свистящим стоном. Я не упал – меня отшвырнуло, будто пинком. Спина ударилась о неровную стену земляной пещеры, и я осел на землю, свернувшись калачом, не в силах вдохнуть, только хрипло и беспомощно ловя ртом пустоту.

– Прелестно, – прокомментировали где-то сверху голосом Звездного. Он даже не пошевелился. – Продолжай недооценивать противника из-за его внешности. Игнорируй намерение, скрытое за формой. Это идеальная тактика. Для короткой, болезненной и исключительно позорной жизни.

С тех пор мои дни обрели неумолимый ритм. Утро начиналось не с пробуждения, а с того, что я, еще не до конца придя в себя, заставлял тело выполнять уже известную мне часть движения к восьмой позиции.

Каждый миллиметр давался ценой ломоты в мышцах и того странного внутреннего жара, который теперь был моим постоянным спутником. Потом – еда.

Я жевал жесткое, ужасное на вкус волчье мясо, похрустывая хрящами и обгладывая кости. И затем – бесконечные, изматывающие спарринги с костяной куклой вперемешку с едой и практикой движений уже на полный желудок.

Кукла была безжалостна и бесчувственна. Ее удары, направляемые невидимой волей Звездного, не имели ничего общего с заученными приемами Вани или диким размахом Феди. Они были экономными, точными и возникали отовсюду.

Она не уставала. Не моргала. Не чувствовала боли.

Моя задача была проста, не быть битым. Уворачиваться. Ставить блоки, которые заставляли кости отскакивать с сухим треском.

Находить слабые места в ее конструкции. Например, точку, где кость крепилась к бревну. Однажды я сумел провернуться и, вложив в удар весь вес, выбил одно «плечо». Оно отлетело и закатилось в темноту.

– Неплохо, – сказал Звездный из своего угла. – Теперь у нее одна рука. И ты расслабился.

И кукла, будто и не заметив потери, продолжила атаковать с удвоенной силой, используя оставшуюся руку и совершая нелепые, но неожиданно быстрые толчки бревном-туловищем.

И во время этих избиений, когда я отползал, чтобы отдышаться, и снова лез в бой, Звездный говорил. Его голос доносился из темноты, холодный и безразличный, будто он комментировал погоду.

– Людьми, щенок, правят два простейших мотора. Страх и выгода. Понял, чего человек боится по-настоящему, – получил рычаг. Понял, что ему выгодно, – получил приманку. Все остальное – шелуха, эмоции, идеи. Шум.

Я пропускал низкий удар «ногой» по бедру, нога подкашивалась, и я валился на колено, едва успев прикрыть голову от следующего удара.

– Сила – это не только кулаки или твой накопленный Дух. Это – решение. Принятое в тот миг, когда другие еще колеблются. Это право сказать «нет» и готовность заплатить за это «нет» любую цену. И умение эту цену взыскать с того, кто твое «нет» оспорит.

Я уворачивался от очередного замаха костяного кулака, пытаясь поймать обманчивый, рваный ритм движений куклы, и получал подсечку по второй ноге.

– Никогда не показывай всю свою силу сразу. Всегда оставляй про запас. Хоть каплю. Сюрприз, о котором противник не знает, – лучшее оружие. Даже если этот сюрприз – просто умение терпеть боль на пять секунд дольше, чем он ожидает.

Меня не учили наукам, не объясняли тонкости строения Духовных Вен или теорию стихий. Меня учили жизни, рассказывали о мире.

За одиннадцать дней мы съели всего волка. Дочиста. Мясо было срезано с костей так старательно, что они побелели и высохли. Я съел печень, тяжелую и железистую на вкус, легкие, отдававшие странной горечью, почки. От тушки осталась лишь груда костей, да несколько темных склизких мешков – желудок, кишки.

– Желудок и кишки не трогай, – сказал Звездный в тот момент, когда я, уже доев последний жесткий лоскут мяса со спины, с тоской посмотрел на оставшееся. – В них перешел весь остаток трупного яда. А сердце и мозг… – он указал на два отдельных, завернутых в большой лист куска в дальнем углу, – отложи. На потом. Для них… нужна иная подготовка.

К тому моменту, как от туши не осталось ничего, кроме чистых костей и нескольких органов, завернутых в листья, я почти одолел восьмую позу. Тело запомнило траекторию, мышцы тянулись в нужном направлении почти без сопротивления.

До полного, идеального завершения движения, до той точки, где поза должна была «защелкнуться» и стать такой же естественной, как первая, оставалось совсем чуть-чуть.

Может, ширина пальца. Казалось, стоит сделать последнее, ничтожное усилие, и все сложится в единую картину, а тот жар в животе, который теперь никогда не угасал, наконец успокоится и займет свое место.

Именно тогда, когда я, отдышавшись после очередной неудачной попытки, сидел на корточках, Звездный нарушил свое привычное молчание. Он не спал. Он вообще редко спал, а просто сидел, наблюдая.

– Теперь можно. Бери сердце.

Я обернулся, кивнул и потянулся к темно-красному мышечному комку, завернутому отдельно. Оно было тяжелым, упругим, размером с мои две ладони.

Но голос остановил меня, прозвучав, как ледяной щелчок:

– Слушай. Не просто жуй. Энергия, запечатанная в сердце Зверя, на порядок выше, чем в мясе. Она концентрированная, неочищенная, дикая. Съешь – и сразу, без паузы на осознание, начинай цикл. От первой до восьмой. Плавно, без рывков, но и без остановок. Ты должен замкнуть круг, провести эту силу по всем восьми позициям, пока она не успела вырваться, прожигая тебя изнутри. Это как раскаленный шлак. Если не вылить его в форму, он прожжет ковш. Промедлишь, задумаешься, собьешься – и твои внутренности превратятся в пепел. Понял?

– Понял, – коротко бросил я.

Обратной дороги не было. Я и не искал.

Впился зубами в упругое, жилистое мясо. Оно было невероятно плотным, жевалось с трудом, а язык ощущал резкий, железный привкус крови и чего-то еще – острого и неприятного.

Я не останавливался, откусывая и глотая, заставляя себя не давиться, пока в руках не остался лишь крошечный, окровавленный лоскут. Проглотил и его.

Обратной дороги не было. Я встал в первую позицию.

Жар поднялся из желудка не волной, а мгновенным, всесокрушающим взрывом. Это был не знакомый, почти уютный, теплый комок, а раскаленная докрасна лава, которая не текла, а врывалась в каждую жилу, в каждый мускул, заполняя до краев и требуя больше места. Казалось, кожа вот-вот лопнет.

Я перешел ко второй позе, концентрируясь на плавности, непрерывности движения. Энергия билась внутри, как пойманная птица, требуя выхода, распирая меня. Третья поза. Четвертая. Я двигался быстрее, чем когда-либо, тело, ведомое этим бешеным напором, почти летело по знакомым траекториям.

К седьмой позе я добрался на инстинктах. Разум отступил, остались только вбитые в мышечную память движения. Жар достиг пика, в ушах стоял звон, в глазах плясали искры.

А потом началось самое трудное. Последний, решающий переход к восьмой. Тот самый, который я не мог закончить.

Начал движение, перенеся вес, развернув плечо, скручивая корпус. Но мышцы, сведенные невыносимым жаром, взбунтовались. Они не слушались, они кричали от боли, они замирали в судороге.

Я не смог завершить скручивание. Не хватило самой малости.

Жар внутри взвыл, не найдя выхода, не замкнув круг. И тогда он развернулся против меня.

Боль – острая, жгучая, точно кто-то вонзил в живот раскаленный докрасна лом, – пронзила все тело от пяток до макушки. Я с силой, со стоном выдохнул, и из горла вырвался клуб пара.

Начинать с начала. Немедленно.

Первая поза. Вторая. Третья. Я пытался двигаться еще быстрее, надеясь проскочить, обмануть сопротивление. Седьмая. Очередная попытка перехода к восьмой. На этот раз я сумел продвинуться чуть дальше, но снова – рывок, мышечный спазм, сбой.

На этот раз боль была такой, что потемнело в глазах, и я едва удержался на ногах. Почувствовал запах гари – резкий, неприятный, как от подгоревшей шерсти.

Глянул мельком на свою левую руку, на предплечье и увидел, как от кожи, красной и воспаленной, поднимается легкий, едва заметный дымок. Не от огня снаружи. Изнутри.

Я горел. Проклятая, неусвоенная энергия сердца Зверя, не найдя выхода, начинала прожигать меня насквозь.

После третьей неудачи я впился пальцами в холодную, сырую землю пещерыи, пытаясь зацепиться за что-то реальное, осязаемое, пока внутренний пожар пожирал меня изнутри.

Мускулы горели будто в огне, сухожилия издавали тихий, тревожный треск под кожей, а сама кожа на моих предплечьях, груди и спине покрывалась алыми, воспаленными полосами и пузырями, источая едкий, тошнотворный дымок.

Он был виден краем затуманенного болью глаза – тонкие серые струйки, поднимающиеся от моего собственного тела. Этот вид, этот запах собственного тления придавал мне не ярости, а холодной, дикой, отчаянной решимости.

Я скорее сгорю дотла, чем сдамся сейчас. Еще раз!

Первая поза, вторая. Третья. Четвертая. Пятая! Шестая! СЕДЬМАЯ!..

В ушах зазвенело так, что заглушило все другие звуки, и я почувствовал на губах теплый, солоноватый вкус крови. Я прикусил их до мяса, стиснув зубы, чтобы не закричать.

И тут что-то щелкнуло. Не в костях или суставах, а где-то глубже, в самом потоке неистовой энергии, что билась во мне. Острая, разрывающая боль не исчезла, но она вдруг сменилась странным ощущением правильности, идеальной состыковки, будто последняя шестерня в сложном механизме наконец встала на свое место.

Тело, преодолев невидимый барьер, приняло положение, зеркальное самой первой позе. Я замер, удерживая эту невероятную, выстраданную форму, чувствуя, как внутри все вибрирует от напряжения.

И тогда что-то глубинное и древнее повело меня дальше. Не размыкая круга, я начал повторять все те же позы, но в их зеркальной проекции. Из восьмой – в отраженную вторую, третью… шестую, седьмую…

Когда я снова, плавно и без единой ошибки, вернулся к самой первой, исходной позе, случилось то, на что я уже почти не надеялся.

Всесокрушающий, сжигающий жар, что вот-вот должен был испепелить меня изнутри, вдруг дрогнул, сжался в плотный шар где-то в центре живота и… рухнул. Не наружу, а вовнутрь.