Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

Глава 10

Следующая неделя пролетела в размеренном, почти мирном ритме, словно кто-то подкрутил ход времени. Я работал с самого рассвета, пока последний розовый отблеск не таял за лесом, и тетя Катя уже не просто давала задания, а как бы испытывала меня, поручая то одно, то другое, пытливо наблюдая за скоростью.

Справиться с полем брюквы к полудню? Получилось. Перекрыть ту часть крыши на амбаре, что протекала уже второй год? Сделал за день. Каждый раз я укладывался быстрее, чем она ожидала, и каждый раз она лишь хмыкала, пряча удивление, и искала мне новое дело.

После обеда, в самую жару, когда деревня замирала, я находил укромный уголок – заброшенный сарай за баней или глухой, заросший лопухами угол огорода у самого частокола. И там отрабатывал позы.

Первая, вторая, третья, четвертая, пятая – переход стал таким же естественным, как вдох и выдох. Тело само знало путь, мышцы тянулись без сопротивления. А вчерашней ночью, на залитой холодным лунным светом поляне, мне впервые удалось, шатко, с трудом удерживая баланс, перейти от пятой позы к шестой.

Это было похоже на попытку вывернуть все свои суставы, но я сделал это. Жар в животе отозвался немедленно, снова усилился, разлившись по жилам густым, тягучим теплом. Хотя и не так взрывно, как в прошлый раз.

Теперь внутри меня пульсировал уже не комочек, а плотный сгусток живой, теплой энергии размером с кулак.

Каждую ночь, как тень, я пробирался в Берлогу. Ставил перед Звездным горшочки с едой – теперь я приносил больше и разнообразнее, так как мог без лишних вопросов и упреков наедаться дома, а также успевал иногда бывать в столовой ополчения, где меня уже знали как парнишку, который помогает с уборкой, – садился на корточки у входа, спиной к прохладной земле.

И начинал говорить.

Это стало ритуалом. Я рассказывал о прошедшем дне, вываливая все, как из дырявого мешка.

О том, что Федя сегодня при виде меня на площади аж споткнулся, отвернулся и быстро ушел, будто я прокаженный. Аж уши у него красные были. О том, что Фая начинает на меня странно смотреть. Без прежней холодности, но я не могу понять, о чем она думает. О том, что тетя Катя перестала кричать. Она все так же ворчала, бормотала под нос, но ворчание это стало каким-то привычным, без прежней едкой злобы.

– Она даже спросила, не хочу ли я новую рубаху, – удивился вслух. – Говорит, старая-то вся в заплатках. Никогда такого не было. В доме… в доме впервые за много лет стало тихо. Не мирно, нет. А именно тихо. Как после долгой бури.

Звездный молча слушал, сидя в своей каменной позе, лишь слабый свет пламени дрожал на его неподвижном лице. Он никогда не перебивал.

А потом, когда я выдыхался и замолкал, повиснув в тишине, он мог бросить короткую, обезличенную фразу – точную и холодную, как отточенный клинок.

– Страх – это реакция животного на явную угрозу, – сказал он однажды, и его голос был сухим, лишенным тембра. – Уважение – это расчет разума на потенциальную. Не путай эти стимулы. Первое пройдет, когда угроза исчезнет. Второе – останется.

Или в другую ночь, когда я с жаром рассказывал, как легко теперь дается работа и как я ждал одобрения тети Кати, когда приходил сообщить о завершении работы.

– Сила дается не для того, чтобы доказывать ее наличие каждому встречному. Она дается, чтобы отпала сама необходимость что-либо доказывать. Тратить энергию на демонстрацию – признак слабости, а не силы.

Его слова были сухими и колючими, в них не было ни капли утешения или одобрения. Зато была какая-то странная, жесткая правда. Они застревали в голове и заставляли думать, переворачивать все мировосприятие с ног на голову.

И вот сегодня днем, забивая последний гвоздь в починенный забор на участке у школы, я увидел, как по пыльной главной улице движется группа городских в своих красных мундирах.

Они шли не строем, не как солдаты, а вразвалочку, усталой, растянутой гусеницей. Их лица, заросшие щетиной, выражали одно – неизбывную скуку и желание поскорее оказаться где угодно, только не здесь.

Никакой тревоги, никакой спешки, никаких озабоченных лиц. Обычная рутина конца командировки. Они уезжали. Ничего не найдя.

Ночью я пробирался в Берлогу с легким сердцем. Воздух в лесу казался чище и свежее, будто его вымыл долгий дождь, а сквозь редкие прорехи в кронах звезды светили ярче и бесстрашнее. Даже привычный путь показался короче.

Я сконцентрировался на входе, почувствовал знакомое упругое сопротивление и протиснулся в прохладную, пахнущую сырой землей и дымком темноту. Поставил два полных горшка с едой рядом с неподвижной фигурой Звездного.

– Городские ушли, – выпалил я сразу, не дожидаясь его молчаливых вопросов. – Сегодня погрузились и уехали. Все до одного. Ни с чем. Лес обыскали вдоль и поперек, но, видимо, ничего не нашли.

Звездный, сидевший в своей каменной, медитативной позе, медленно открыл глаза. В их глубине, отражающей мерцание моей лучины, мелькнуло что-то острое, быстрое и безраздельно удовлетворенное.

– Наконец-то. Надоели, как назойливые мухи, жужжащие под ухом. Тупое, методичное топтание – худший способ что-либо найти.

Он помолчал, его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по моему лицу.

– Но мои дела от этого лучше не становятся. Мне нужен еще месяц. Как минимум. Чтобы восстановить хоть толику того, что было, чтобы привести систему в относительный порядок. И все это время тебе придется продолжать выполнять свою часть договора. Кормить, поить и обеспечивать тишину.

– Я не против, – тут же без раздумий ответил. – Я рад, что встретил тебя.

И это была чистая правда. За эти недели наши односторонние, а затем и сухие беседы стали чем-то важным, необходимой отдушиной. Он был единственным существом, кому я мог выговорить все, что копилось внутри, не боясь насмешки или упрека.

А его колкие советы помогали расставить в голове все по полочкам. Я начал к нему прикипать, к этому грубому, молчаливому, невероятно могучему существу из мира, о котором я мог только догадываться.

Он отвел взгляд, его длинные, тонкие пальцы слегка пошевелились на коленях, будто перебирая невидимые нити. В этом движении была тень какого-то странного беспокойства, даже смущения. Но слов он не нашел, или не захотел их произносить.

А через три дня, когда я снова принес еду – на этот раз это была густая похлебка с крупой и остатки жареной рыбы – и начал свой очередной монолог о том, как пришлось выравнивать покосившуюся калитку у соседей, он неожиданно прервал меня.

Его голос прозвучал в полумраке пещеры низко и ровно, безо всякого вступления:

– А как продвигается твоя практика? Позы. Сколько освоил?

Я оживился, отложив в сторону пустой горшочек.

– Шестую из восьми удалось закрепить. Вчера получилось сделать переход от пятой к шестой три раза подряд, хотя и с трудом. Думаю, еще через пару месяцев и до восьмой, заключительной, доберусь. Потом можно будет начинать Сбор по-настоящему, да?

Он покачал головой, и в этом медленном, уверенном движении была ледяная ясность.

– Через месяц, когда восстановлю достаточно сил, чтобы отсюда выбраться, я уйду. Сразу. Мне здесь, в этой… глуши, больше нечего делать. Моя задача – выжить и уйти. Чем дольше я тут, тем опаснее, в том числе и для тебя. Так что, если ты хочешь получить от меня что-то еще, помимо этой книжонки, – он кивнул в сторону моей груди, где я носил завернутую в тряпицу книжечку, – если хочешь, чтобы я что-то показал или объяснил, ускоряйся.

Мое настроение, такое приподнятое минуту назад, резко рухнуло, словно сорвавшись с обрыва.

– Я не могу быстрее! – В голосе прорвалась давно забытая нота отчаяния. – Каждая новая поза требует уйму еды, сил, времени на восстановление! Я и так ем за троих, тетя Катя уже косо смотрит, бормочет что-то про «обжору». Больше она готовить не станет, это точно. А воровать целыми днями, чтобы прокормить и себя, и тренировки… Рано или поздно заметят. Не могу я.

Звездный помолчал, его взгляд, медленно скользнул по стенам пещеры, по низкому потолку, будто заново оценивая размеры и возможности этого укрытия. Потом он перевел его на меня.

– Тогда нам нужно использовать доступный ресурс эффективнее. Притащи сюда тушу того волка, которого задушил. Ту, что у входа в яме.

Я кивнул, развернулся и полез обратно через узкую яму, ощущая скользкую глину под пальцами. Тело волка, пролежавшее на прохладной, плотной земле уже дней семнадцать, было не просто тяжелым – оно стало одеревеневшим, негнущимся монолитом.

Нечеловеческой, всесокрушающей силы, что Звездный влил в меня тогда, в первую ночь, давно не было. Но я уперся ногами в скользкие стенки ямы, сгреб пальцами жесткую, свалявшуюся шерсть и потянул на себя, задействовав спину и ноги.

Мышцы ответили резким, жгучим напряжением, и я тут же почувствовал, как знакомый, плотный жар в глубине живота отозвался направленной волной, которая прилила к рукам, к плечам.

Это было трудно. Пот крупными каплями выступил на лбу и залил глаза, дыхание стало хриплым. Но туша с противным, чавкающим звуком оторвалась от земли и, описав короткую дугу, с глухим, влажным стуком свалилась вниз, в пещеру, сотрясая пол.

Спустившись следом, отряхивая с рук грязь и шерсть, я попытался оттащить ее подальше от входа, вглубь пещеры. Но это было бесполезно. Мускулы дрожали от перегрузки.

– Не могу, – выдохнул я, вытирая лоб рукавом. – Слишком тяжело.

Звездный, наблюдавший за мной все это время с каменным, ничего не выражающим лицом, тяжело, будто с усилием, вздохнул:

– Помоги мне встать.

Я подошел и осторожно, чтобы не задеть его раны, просунул руку ему под локоть, другую – под спину. Его тело было удивительно легким и хрупким под тонкой тканью мундира, словно у большой птицы.

Он оперся на меня, и его пальцы впились в плечо с такой силой, что стало больно. Мы двинулись медленно, шаг за шагом, к краю Берлоги. К тому месту, где пол обрывался в пещеру. Он сел на землю, свесив ноги в темноту, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли и крайнего напряжения.

– Сейчас я тебя спущу, – предложил я, готовясь взять его на руки, как тогда, из воронки.

– Не надо! – резко, почти отрывисто мотнул головой он. – Тратить силы зря.

И он просто съехал вниз, неуклюже цепляясь ладонями за скользкий край ямы. Его ноги подкосились при приземлении, он потерял равновесие и наверняка бы шлепнулся навзничь, если бы я не спрыгнул следом и в последний момент не подхватил его. Он повис на моих руках – холодный и мелко дрожащий, как в лихорадке.

– Спасибо, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы, и в этом слове было больше злости на собственную немощь, чем настоящей благодарности.

Опираясь на меня всем весом, он сделал несколько неуверенных шагов к туше волка. Его дыхание было хриплым и прерывистым.

Звездный опустился на колени рядом с ней, с трудом удерживая равновесие, и положил ладонь на бок зверя, где шерсть уже начала сбиваться в колтуны. Его длинные бледные пальцы впились в жесткий мех.

– Отойди. Дальше. К стене, – коротко бросил он, не глядя на меня.

Я отступил на несколько шагов, пока спина не уперлась в прохладную земляную стену. В следующее мгновение рука, лежащая на волке, вспыхнула.

Она излучала ослепительный, чистый, почти болезненный для глаз белый свет – тот самый, что я видел в ядре огненного шара, падающего с неба, и потом в воронке.

Пламя, не похожее ни на один огонь, который я знал, мгновенно перекинулось на тушу, охватив ее с тихим звуком, похожим на шипение раскаленного железа, опущенного в воду.

Я смотрел, завороженный, как белое призрачное пламя лижет тушу, не оставляя ни клубов дыма, ни привычного запаха гари. От тела волка, объятого этим сиянием, не исходило ни малейшего тепла – напротив, от него веяло легким холодком.

– Это Пламя Духа, – голос Звездного прозвучал глухо, с заметным усилием. Он все еще сидел на корточках, его рука была погружена по локоть в неестественное сияние. – Это моя клановая магия, наследие крови. Оно сжигает дух, суть вещей, все лишнее и чужеродное. А еще очищает.

Он медленно повернул ко мне бледное, истощенное лицо, на котором резко выделялись темные круги под глазами.

– Тела Зверей… они аномально крепки, пропитаны дикой духовной энергией. Даже после смерти гниение и порча берут их не сразу, их плоть сопротивляется. Прошло две с половиной недели, но для Пламени Духа этого срока достаточно. Оно выжжет всю скверну, всю потенциальную гниль из большей части мяса, сделав его… съедобным.

Я сглотнул, глядя на тушу, которую объял холодный, безжизненный огонь. Мысли путались.

– Серьезно? Его можно будет есть после этого? Это… безопасно?

– Физически – да. Можно. Организм не отравится в обычном смысле. Вкус, предупреждаю, будет отвратительный, все-таки гниение в нем уже началось, и, даже устранив причину, свежим и сочным мясо я не сделаю. Но главное не это. – Он выдержал паузу, собираясь с силами, и его глаза, казалось, сверкнули тем же холодным светом, что и пламя. – Пламя само является чистой энергией и насытит ею мясо. Его энергетическая насыщенность возрастет в разы. Для обычного, неподготовленного желудка, для тела, не умеющего усваивать такое… это чистый яд. Сожжет изнутри, вызовет лихорадку, судороги, смерть. Но! – Он пристально смотрел на меня. – Если ты хочешь пройти все восемь позиций как можно быстрее, тебе нужно есть не ту похлебку, что ты таскаешь мне. Тебе нужно есть это. Каждый день. Столько, сколько сможешь проглотить и переварить.

Он снова перевел взгляд на тушу, и в его чертах читалась та же безжалостная, прагматичная решимость, что была в голосе.

– И мне тоже. Довольно полагаться на твои скудные объедки. Чтобы восстановить хоть часть сил, чтобы затянулись внутренние раны и система стабилизировалась, мне нужна настоящая, плотная, высокоэнергетическая пища. Я не использовал Пламя раньше… боялся, что маги из города, их сенсоры, почуют даже малейший всплеск. Теперь они ушли. Действительно ушли, я проверил. Так что риск минимален.

Пламя продолжало гореть ровным светом, почти не колеблясь. Озаренная им часть пещеры казалась нереальной, вырезанной из другого пространства.

Из любопытства и неверия я осторожно поднес руку ближе, почти к самому краю белого сияния. И не почувствовал ни малейшего жара, ни даже легкого тепла, однако пальцы скрутило болью, будто по ним врезали молотом.

Зашипев, я отдернул руку. Звездный усмехнулся.

Прошло минут пятнадцать. Белое пламя внезапно погасло, словно его и не было, не оставив после себя ни дыма, ни углей. Звездный тяжело вздохнул, его рука бессильно опустилась на колено. Казалось, он потерял последние силы.

– Тратить столь чистую энергию на какого-то низшего, одичавшего Зверя… – пробормотал он с глубоким отвращением. – Противно. Унизительно. Но… выбора нет.

Он несколько раз поводил указательным пальцем в воздухе перед собой, будто прочерчивая невидимые схемы или проверяя что-то. Затем с трудом повернул ко мне голову.

– В твоем хозяйстве есть нож? Острый. Большой.

– Конечно, – ответил я, немного ошарашенный неожиданным вопросом. – На кухне. Большой разделочный, для мяса и костей.

– И что же ты стоишь, рот разинув, как рыба на берегу? – его голос резко взвизгнул от нетерпения, заставив меня вздрогнуть. – Беги! Тащи его сюда!

Я рванулся прочь из Берлоги. Пулей выскочил из ямы, промчался через спящий лес, через темное поле и, запыхавшись, забрался в тихий дом. Схватил с кухонной полки знакомый тяжелый нож с широким, слегка изогнутым лезвием и массивной деревянной ручкой и так же стремительно помчался обратно.

– Вот, – выдохнул я, возвращаясь в пещеру и протягивая нож рукоятью.

Звездный выхватил его почти силой.

– Тушки свежевать, разделывать умеешь?

– Только кронтов, – признался я, чувствуя себя неловко. – Они маленькие. Да и то, нечасто.

– Анатомия та же. Сухожилия, суставы, фасции. Принцип тот же, только масштаб иной. – Он кивнул в сторону туши. – Освежуй этого. Отдели хотя бы один окорок.

Я взял нож обратно, но он не отпустил рукоять сразу. Пальцы сжали металл у основания лезвия, и по всей длине стали пробегать слабые, почти невидимые белые искры, похожие на миниатюрные молнии. Они сконцентрировались на режущей кромке, и на секунду она засветилась тусклым белесым светом. Звездный отпустил нож.

– Теперь он будет резать лучше. Будь осторожен. Одно неверное движение – и отхватишь себе палец быстрее, чем успеешь это осознать.

Я сглотнул и подошел к туше. Волк лежал наполовину на боку, наполовину на животе, и это было не слишком удобно для разделки. Я ткнул кончиком ножа в шкуру у бедра – там, где, по идее, должна быть мягкая ткань, – привычно надавив, чтобы сделать начальный надрез.

Лезвие явно вошло легче, чем должно было, но усилие приложить все-таки пришлось. Как минимум потому, что нож был широким и вгонять его в мясо Зверя было непросто.

Но я совершенно точно смог это сделать. Начал сдирать шкуру, делая надрезы и поддевая их лезвием. Из-за моей неопытности шкура сходила клочьями, а не аккуратным пластом, но острота компенсировала отсутствие навыка.

После получаса напряженной борьбы, скользких рук и литра пота, мне наконец удалось отделить от туши всю заднюю ногу, очистив ее от меха и большей части соединительных тканей.

На земле передо мной теперь лежал огромный голый кусок темно-красного, почти бордового мяса. Без единой жилки или пленки, с идеально гладким, будто отполированным срезом. От него исходил легкий, едва уловимый запах… не мяса, а скорее старого дерева и холодного камня.

Я посмотрел на мясо, потом перевел взгляд на Звездного. Он сидел, прислонившись к стене, и его лицо в свете лучины казалось вырезанным из бледного воска.

– А как готовить будем? – спросил его неуверенно. – На твоем пламени?

Глава 11

Он медленно повернул голову, и его взгляд был настолько насыщенным презрением, что я почти физически почувствовал, будто меня обдали ледяной водой.

– Мое Пламя Духа предназначено не для примитивной жарки, как у дикаря на костре, – процедил он. – И вообще, чтобы извлечь из мяса Зверя всю концентрированную силу, есть его нужно сырым. Режь. Отрежь мне часть. Побольше.

Я вздохнул, ощущая странный металлический привкус во рту еще до того, как попробовал мясо. Ножом отсек от бедренной части добрый кусок размером с мою ладонь и протянул ему.

Он взял его длинными пальцами, не глядя, и безо всякой брезгливости откусил. Его лицо не дрогнуло, но я увидел, как резко напряглись мышцы на скулах и шее, будто он разжевывал не мясо, а кусок плотной коры.

Затем я поднес ко рту свою часть. Запах ударил в нос – плотный, дикий, с явным железным привкусом крови и чем-то еще, древесным и горьким. Я заставил себя откусить.

Мясо оказалось не просто жестким. Оно было волокнистым до невозможности, и каждое волокно сопротивлялось, его приходилось долго и упорно разжевывать, буквально перетирая зубами, как самую сухую и старую кожу.

Слюна почти не выделялась. С трудом проглотил первый комок, и он, как камень, упал в желудок.

Я внутренне сжался, ожидая, что внутри тут же что-то взорвется, загорится, сведет судорогой. Но ничего не произошло. Только тяжесть – тупая и неподвижная, как будто проглотил булыжник.

– Ничего не чувствую, – сказал я, разочарованно глядя на оставшееся мясо. – Только тяжело.

– Это мясо, а не зелье, дурак, – проворчал Звездный, не прекращая разжевывать свой кусок с невозмутимым видом. – Ему нужно время, чтобы раствориться в твоей пищеварительной системе, чтобы ферменты и твой собственный, едва проклюнувшийся Дух начали работу по усвоению. Продолжай есть. Не останавливайся.

Я заставил себя откусить еще. И еще. Каждый кусок был испытанием. Вскоре желудок налился свинцовой, распирающей тяжестью, и горло сжалось от тошнотворного привкуса. Я отодвинул остатки, едва сдерживая рвотные позывы.

– Больше не могу. Сыт. Будто камней наелся.

– Тогда не сиди без дела. Начинай практиковать, – приказал Звездный, облизывая свои пальцы от невидимого сока. Его глаза сверкнули в полумраке. – Энергия уже внутри. Не теряй времени, пока она не рассеялась впустую, на обогрев твоего бесполезного тела.

Я отложил нож в сторону, встал и отошел на свободное место пещеры. Первая поза, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая. Тело двигалось легко, по накатанному пути.

Закончив шестую, я по инерции собрался опуститься в первую, чтобы начать цикл сначала, но ноги сами собой, будто их вела чужая воля, попытались изменить положение, потянулись к началу седьмой позы – той, до которой я еще не добрался.

Мгновенно все мышцы на спине, бедрах и икрах загорелись знакомой, рвущей болью. Но на этот раз не было изматывающего, высасывающего все соки голода.

Вместо него из переполненного, тяжелого желудка поднялась волна насыщенного, почти вязкого тепла. Оно растекалось по жилам и не жгло, а питало, подпитывая напряженные мышцы, давая им выдержать это неестественное напряжение.

Я не смог завершить переход. Боль и сопротивление были слишком велики. Мне пришлось отступить, оборвать позу и вернуться к первой. Но в следующий раз, когда я снова после полного цикла попытался двинуться к седьмой, мои стопы сместились чуть дальше по воображаемой линии, спина прогнулась на сантиметр глубже, плечо провернулось на градус больше.

Я повторял цикл снова и снова, игнорируя боль в мышцах. И с каждым разом продвигался на миллиметр, на волосок вперед.

Тепло от мяса медленно, но верно таяло, преобразуясь в упрямое усилие мышц, в преодоление. И когда жар в животе наконец сменился привычным пустым сосанием под ложечкой, а мышцы задрожали от истощения, мне удалось продвинуться к седьмой позе примерно на одну десятую от полного пути.

Я стоял тяжело дыша, весь в поту, и смотрел на свои дрожащие руки с немым изумлением. Так быстро. С мясом Зверя все шло так быстро.

Восторг от такого прорыва ударил в голову – опьяняющий и острый, сильнее любого удара Феди. Я тут же наклонился, схватил отложенную ногу Зверя и снова впился в жесткое мясо зубами, спешно, почти яростно пережевывая неподатливые волокна, стараясь не думать о вкусе.

Краем глаза заметил, как Звездный, сидящий у стены, наблюдает за мной. Не просто смотрит, а изучает с непривычным, почти настороженным выражением – его тонкие брови слегка приподнялись, а губы плотно сжались в жесткую линию.

– В чем дело? – спросил я, с трудом проглатывая очередной волокнистый комок. – Что-то не так?

– С тобой… все в порядке? – его голос прозвучал необычно осторожно, без привычной колючей резкости. – Голова не кружится? Темноты в глазах нет? Сердце не колотится?

– Конечно в порядке. – Я снова откусил, уже чувствуя, как знакомая, тяжелая энергия начинает растекаться от желудка, заполняя тело густым теплом. – Все замечательно. Лучше некуда. Мышцы горят, но внутри… внутри сила. Не прощу себе, если не продолжу.

Звездный коротко, нервно рассмеялся – это был сухой, отрывистый звук, больше похожий на покашливание. Он покачал головой и отвернулся, глядя в темный угол пещеры, пробормотав под нос так тихо, что я едва разобрал:

– Чистота крови или просто дикая удача… интересно…

Я не стал вникать в его бормотание. Мне было не до того. Всю оставшуюся ночь я превратил в однообразный, почти маниакальный цикл. Есть до тошноты, заставляя себя глотать невкусное, древесное мясо, затем вставать и практиковать.

Первая, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая – попытка седьмой. Отступление. Заново.

Мышцы горели огнем, сухожилия ныли, но густая, насыщенная энергия мяса Зверя давала топливо, позволяла терпеть и двигаться дальше, преодолевая сопротивление собственного тела на сантиметр за раз.

Когда первые бледно-серые лучи солнца начали робко пробиваться сквозь щели у входа в пещеру, я, весь мокрый от пота и дрожащий от напряжения, стабильно продвинулся на целую треть в сложном, изломанном движении к седьмой позе. Стоял, опираясь руками о колени, и тяжело дышал, но на губах была победоносная ухмылка.

Перед уходом, уже при дневном свете, я подошел к очищенной ноге и срезал с нее остатки мяса. Половину сложил у ног Звездного, который снова погрузился в неподвижную медитацию. Другую половину завернул в несколько больших, сочных лопухов, сорванных у входа в лес, чтобы скрыть запах, и сунул за пазуху, под рубаху. Холодок от мяса и листьев приятно обжег кожу.

Днем, после обеда, который я едва тронул, чувствуя еще сытость от ночной «трапезы», тетя Катя, мешая что-то в котле, коротко бросила, не оборачиваясь:

– Ступай к старосте. Ему во дворе помощь нужна, дрова там, хозяйство. Не задерживайся.

Я молча кивнул и пошел. Дом старосты Евгения Васильевича был одним из самых больших и крепких в деревне, под новой, темно-коричневой кровлей. Я вошел в распахнутую калитку и сразу увидел его самого – плотного, седовласого мужчину в холщовой рубахе. Он набирал дров из поленницы.

– Здравствуйте, Евгений Васильевич, – позвал я, останавливаясь на почтительном расстоянии. – Тетя Катя сказала, помочь надо. Что делать?

Староста обернулся, и его обычно серьезное, обветренное лицо озарила непривычно широкая, искренняя улыбка, от которой морщинки у глаз разбежались лучиками.

– А, Сашка! Спасибо, что пришел, не заставил себя ждать. Вот, поленницу эту бестолковую поправить, дров наколоть… – Он небрежно махнул рукой в сторону хаотичной кучи полешек, но тут же перебил сам себя, и его глаза засверкали почти по-детски – А знаешь, у меня радость-то какая! Внук из города приехал!

* * *

Я быстро управился с работой. Сначала разобрал кучу, аккуратно сложил полешки в ровную, устойчивую поленницу у самой стены сарая, чередуя направление поленьев для прочности.

Потом взял тяжелый колун и принялся за толстенные чурбаки, сложенные рядом. Ровные, сильные удары раскалывали древесину с глухим треском.

Жар в животе, все еще тлеющий после ночной тренировки, давал силы – я не уставал, руки не дрожали. Горка аккуратных поленьев росла быстро.

Последним делом я подмел разлетевшуюся вокруг щепу и кору, сгреб мусор в кучу и отнес ее к дальнему забору. Еще поправил теплицы, подвязал кусты помидоров, подмел дорожки. В целом самым долгим и сложным была именно поленница, но даже с ее учетом работа была сделана меньше чем за три часа.

Подойдя к дому, чтобы доложить, я увидел, что староста и его внук сидят за простым деревянным столом прямо на крыльце. Молодой человек лет восемнадцати был одет в простую, но явно городскую одежду. Темные штаны из плотной ткани, светлую рубаху с высоким воротником, без лишних вышивок или украшений. Волосы аккуратно зачесаны, под носом были заметны тонкие юношеские усики.

– Сделал, Евгений Васильевич, – сказал я, останавливаясь в шаге от нижней ступеньки крыльца.

Староста обернулся – его лицо все еще светилось от тихой, глубокой радости.

– А, Сашка! Молодец! Шустрый. Знакомься, это мой внук, Ваня. Из города. Живет там с родителями, в Академии учится. На факультете Духовных Искусств.

Я кивнул Ване, встречая его оценивающий взгляд.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, – ответил он.

Его голос был ровным, спокойным, вежливым. Он осматривал меня с безразличным, но пристальным любопытством.

Меня сразу же, как крючком, зацепило слово «Академия». Учеба. Настоящая, системная. Не украдкой подглядывать за уроками сотника, а сидеть в классе, слушать лекции, практиковаться под руководством…

– А в академии… как учат? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучало простое, почтительное любопытство деревенского парня, а не тот жадный, голодный интерес, что клокотал внутри. – Чему именно? Все сразу или как-то по частям?

Ваня едва заметно улыбнулся уголками губ, но в его глазах не появилось ни тепла, ни участия.

– Системно. Начинают с основ. Теория Духа, его природа и свойства. Потом практика. Концентрация, начальный Сбор, циркуляция, изучение техник.

Его ответ был гладким, как заученный урок. Мне же хотелось живых подробностей.

– А много там учеников? И как попасть? Испытания какие-то есть?

– Есть несколько классов, – ответил Ваня, его взгляд стал чуть отстраненнее. – В моем сорок человек. Для поступления требуется рекомендация от официального наставника и успешная сдача вступительного экзамена на чувствительность к Духу и базовые интеллектуальные способности. Плюс, разумеется, оплата обучения.

– А… а Духовных Вен вы уже достигали на занятиях? – не удержался я, вспомнив, как сотник Митрий с гордостью говорил об этом в контексте Фаи.

Вежливая, отполированная маска на лице Вани дрогнула. Его губы сжались в тонкую, жесткую линию, а в глазах, холодных и светлых, быстро мелькнуло что-то острое и яростно недовольное, будто я дотронулся до скрытой болезненной раны.

Однако, бросив быстрый, сдержанный взгляд на деда, который с интересом наблюдал за разговором, он взял себя в руки. Голос стал суше, отчетливее.

– Нет. Это уже продвинутая, высшая ступень практики. Ею занимаются на последних курсах, а то и в специализированных институтах после академии. Не каждый доходит. Еще вопросы?

Я сразу вспомнил слова Звездного, сказанные несколько ночей назад: «Опасайся тех, кто говорит ровно и вежливо, но смотрит волком. От таких никогда не знаешь, чего ждать».

Этот Ваня был точным воплощением тех слов. Но здесь был его дед – староста, самый уважаемый человек в деревне. Ничего плохого случиться просто не могло.

– Нет, спасибо. Работа выполнена, Евгений Васильевич, – повторил я, обращаясь к старосте, давая понять, что разговор окончен.

– Спасибо, парень, хорошая работа. – Староста кивнул, его взгляд, всегда немного усталый и мудрый, стал внимательнее, изучающим. – А как ты сам? Отошел после того случая в лесу? После звезды той, что упала? Ничего не беспокоит?

– Да, спасибо, все хорошо. Просто испугался тогда, – соврал я, опуская глаза.

Староста порылся в кармане своих поношенных штанов и протянул мне маленький, потертый кожаный кошелечек, который слабо звякнул при движении.

– На, возьми. Купи себе чего сладкого в лавке, али рубаху новую. Поправляйся, расти.

– Спасибо, – искренне удивился я, забирая кошелек.

Вес в ладони был приятным. Я повернулся и зашагал прочь от их дома, сунув неожиданный заработок в глубокий карман штанов.

Но не успел отойти и на пару сотен метров по пыльной деревенской улице, как сзади, раздался ровный голос, лишенный всякой теплоты:

– Эй, постой.

Я обернулся. Ваня стоял в нескольких шагах, догнав меня бесшумно. Его улыбка была натянутой, как плохо приклеенная маска, уголки губ неестественно подрагивали.

– Что нужно? – спросил, чувствуя, как автоматически напрягаются мышцы спины и плеч, а внимание сужается до его фигуры.

– Да так… – Он медленно приблизился, неспешно, как кот, подбирающийся к ничего не подозревающей птичке. Его движения были плавными, тренированными. – Дед мой, рассказывал, ты видел ту звезду, что падала. Заинтересовало меня. Слишком уж странная история. Хотел подробностей узнать, из первых уст. Ты же ее вблизи видел, да?