Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

Глава 16

С удивительной для его грузного тела быстротой барсук-Зверь поднялся на задние лапы, возвышаясь надо мной. Передние лапы, теперь свободные, с длинными, изогнутыми, как кинжалы, когтями, были готовы одним взмахом разорвать меня от ключицы до бедра.

Я не стал ждать, не дал ему инициативы. Рванувшись вперед низким, стремительным движением, я попытался повторить тот маневр, что сработал с волком, обойти сбоку и запрыгнуть на спину, чтобы взять под контроль шею.

Но барсук был принципиально иным противником. Он не кидался в слепую лобовую атаку. Вместо этого он, стал вертеться на месте, как уродливый, свирепый волчок, все время подставляя мне грудь и голову, не подпуская к бокам или спине.

Его передние лапы с теми самыми кинжалами-когтями, каждый с палец длиной, молотили воздух короткими, хлесткими ударами, создавая перед его грудиной и животом смертоносный, непрерывный барьер. Свет луны серебрил эти движущиеся лезвия.

Первая попытка прорваться стоила мне глубокого, жгучего пореза на левом предплечье. Когти скользнули по коже, как по пергаменту, и я почувствовал, как плоть расходится, а следом приходит острая, яркая боль и тепло хлещущей крови.

Я отскочил и тут же едва успел отклонить корпус. Второй удар, более размашистый, прошелся по ребрам не пробив, но оставив на коже длинный багровый след, будто меня хлестнули раскаленным прутом.

Попробовал в следующий момент, когда его лапа на мгновение замерла в крайней точке замаха, схватить его за запястье. Мои пальцы сомкнулись на толстой лапе, покрытой жесткой шерстью и словно бронированной кожей.

Но он дернул ее назад и тут же попытался меня укусить. Пришлось отпустить.

Так я не выиграю. Он методично, не спеша, изрежет меня в клочья. Мелькнула мысль о бегстве, о поиске более слабой добычи – горячая и соблазнительная.

Но я отбросил ее, как отбрасываешь что-то ядовитое. Искать нового Зверя – это время, которого у Звездного, судя по его виду, просто не было. Терять час, может, два.

А потом еще тащить тушу издалека – это еще дольше и шумнее. И риск встретить что-то по пути. Нет. Нужно было заканчивать. Здесь. Сейчас. Ценой, которую придется заплатить.

Вспомнились слова Звездного о возросшей живучести, о прочности сосуда. Что ж, проверим на деле, что эта основа стоит.

Я снова ринулся вперед, оттолкнувшись ногами так, что комья земли полетели из-под пяток. Но на этот раз не пытался обойти, не искал хитрых путей. Я направился прямо на него, как таран.

И в последний момент, когда он с ревом разинул пасть, чтобы встретить меня, я подставил под укус левое плечо.

– Ну, давай же! – прохрипел сквозь стиснутые зубы. Больше себе, чем ему.

Инстинкт зверя сработал безотказно. Он вцепился. Боль, острая, оглушительная, лишившая на мгновение зрения, пронзила руку.

Я почувствовал, как те самые короткие, толстые клыки впиваются в мышцы, сжимаются, скребут по кости с отвратительным скрежетом. Казалось, челюсти вот-вот раздробят все.

Но я не отдернул руку. Не смог бы, даже если бы захотел – он держал мертвой хваткой. Наоборот, используя эту мгновенную привязку, я рванулся всем телом навстречу.

Моя правая рука, как клешня, впилась в его мускулистую, покрытую складками кожи шею. Пальцы какое-то время искали и в конце концов нашли впадину под челюстью – место, где пульсировала жизнь, – сжали изо всех сил, пережимая дыхательное горло и крупные сосуды.

Барсук забился в немой, дикой ярости. Он отпустил плечо – я почувствовал, как клыки, со скрежетом выходя из мяса, рвут его еще сильнее. Но теперь его свобода была ограничена моей хваткой на шее, к которой присоединилась и левая, пусть и травмированная, рука.

Его лапы обрушились на мою спину, на поясницу, на ноги. Я чувствовал каждый удар, от которых все тело и органы содрогались, будто от землетрясения. Когти впивались в плоть, оставляя глубокие, рваные канавы.

Это была чистая пытка. Каждый новый удар отзывался огненной волной по всему телу, заставлял темнеть в глазах, выжимал хриплый стон из перехваченного горла.

Но я держал. Я вцепился в его шею, как тисками, прижимаясь к его груди всем своим весом, чувствуя, как его дикие, панические рывки становятся все слабее, все менее координированными. Он сипло, натужно хрипел, пытаясь вдохнуть, бил все отчаяннее, но уже не так точно.

А мое тело, закаленное белым пламенем, выжженное и переплавленное, держалось. Кости, на которые приходились удары, ныли, гудели, но не ломались. Мышцы, рвущиеся под когтями, горели, но не отказывали. Они просто терпели.

Впитывали боль, как сухая земля впитывает воду, и продолжали выполнять свою функцию. Держать.

И наконец его удары, эти страшные таранные толчки, стали реже. Ослабели. Последний судорожный, уже почти беспомощный толчок – и огромное, тяжелое тело дрогнуло, обмякло, безвольно повиснув в моих окровавленных, дрожащих от напряжения руках.

Тело кричало от протеста, но я снова обхватил лапы барсука, закинув тушу на спину. Шерсть была жесткой, колючей, пропитанной запахом зверя и моей кровью.

Упираясь коленом во влажную землю, я встал и потащил. Мускулы на спине и плечах налились огнем, сухожилия затрещали. Туша содрогнулась, дрогнула и поползла по траве, оставляя за собой темную борозду.

Дальше было немного проще. Я пер ее, чувствуя, как горячая кровь с боков и плеча стекает по спине, заливает поясницу и заставляет штаны липнуть к ногам.

Каждые несколько сотен шагов я останавливался, выпускал из рук остывающие лапы, опирался о ближайший ствол и давал звону в ушах утихнуть, глотая воздух ртом. Все силы, все внимание было сконцентрировано на одном, не отпустить эту чертову тяжесть и не рухнуть самому.

До Берлоги, казалось, было полмира. Я продирался через заросли папоротника и малины, и барсук то и дело застревал в корнях, цеплялся когтями за валежник. Приходилось останавливаться, с силой высвобождать его, снова вцепляться в остывающее, скользкое от моей крови тело.

Руки уже почти не чувствовали жесткой шерсти – только онемение и глубокую ломоту в суставах. В какой-то момент я поскользнулся на слое мха, упал, и туша барсука всей своей массой навалилась сверху.

Боль в боку, где когти пробили мышцы, вспыхнула белым, ослепляющим огнем. Я лежал, глядя в землю, и сжимал зубы так, чтобы щелкало в висках – лишь бы не закричать. Потом медленно, с хрустом, как старик, вывернулся из-под тяжести, снова встал на четвереньки, отдышался и потащил дальше.

Когда наконец показался знакомый силуэт поваленного ясеня, я уже почти не видел ничего перед собой. Глаза застилала серая пелена усталости, ноги подкашивались, будто их подрубили. Я спихнул барсука в яму, потом – в пещеру.

– Я… принес, – только и хватило сил хрипло выдавить.

В Берлоге сидел Звездный. Он выглядел хуже, чем до моего ухода. Глаза ввалились еще глубже, стали похожи на два темных провала, кожа на скулах натянулась и отливала мертвенно-серым цветом.

Он сидел, склонившись набок, опираясь на руку, и, казалось, даже дыхание давалось ему с трудом. Каждое движение грудной клетки было мелким, поверхностным.

– Тащи… сюда, – его голос был шепотом, едва слышным, но в нем все еще чувствовалась привычная, железная команда.

Не знаю, сколько минут я потратил на то, чтобы содрать с туши шкуру голыми руками – благо плоть еще была достаточно мягкой, а моя сила, несмотря на усталость, никуда не делась. В конце концов протянул Звездному кусочек мяса со следами шерсти, буквально на пару укусов.

Он взял его дрожащими, почти прозрачными пальцами, кивнул, не глядя. Поднес ко рту и начал медленно отрывать маленькие кусочки, почти не жуя, будто даже этот процесс отнимал последние силы.

Я продолжил работу, отрывая ему следующие порции, а сам, не став заморачиваться, просто кусал очищенное от шкуры бедро. Мясо было привычно жестким, волокнистым, с сильным металлическим привкусом, зато я чувствовал, как по изможденному телу разливается слабое, но отчетливое тепло – энергия Духа. Это тепло едва касалось жгучей боли в ранах, но давало силы не отключиться здесь и сейчас.

– Ты… – начал я, глядя на его осунувшееся, как у покойника, лицо, когда Звездный отказался от очередной порции и замер в позе для медитации. Ком встал в горле, мешая говорить. – Ты совсем из-за меня, да? Из-за этого очищения. Из-за того, что я согласился. Стало еще хуже.

Звездный медленно, с усилием повернул ко мне голову. Шея хрустнула. В его взгляде не было ни злости, ни упрека – только всепоглощающая усталость. Такая глубокая, что казалось, он вот-вот рассыплется в пыль прямо на глазах.

– Процесс нельзя было прерывать, – прошептал он, и каждое слово явно давалось ему с трудом. – Остановился бы на середине – все было бы зря.

Сделал паузу, чтобы восстановить дыхание, его грудь слабо вздымалась.

– И я… обещал. Помочь тебе. А я, как и ты… привык держать слово. Даже если оно… тяжело дается.

Он попытался усмехнуться, но это вышло больше похоже на гримасу боли. Губы дрогнули и остались в напряженной складке.

Я молча оттолкнулся от стены, подошел к барсуку и начал, насколько мог, свежевать тушу. Благо моих нынешних сил было достаточно, чтобы, пусть медленно, но все-таки отдирать мясо от шкуры и костей и складывать его отдельно.

Руки дрожали от усталости и потери крови, но я заставлял их двигаться четко, без лишней суеты. Звездный поставил свою жизнь на кон, чтобы помочь мне. Теперь я должен был

Прошла неделя. позаботиться о нем.

* * *

Мои раны – и глубокие порезы от когтей, и рваные дыры на спине – затянулись, обратившись в белесые шрамы. Странно, но в отличие от ран, нанесенных мне когда-то волком, прятавшимся в Берлоге, тонкими розовыми ниточками они не стали. Тем не менее скорость исцеления была поразительной. Тело восстанавливалось с непривычной, почти пугающей скоростью.

Я продолжал тренировать восемь поз из первой главы книжечки, но теперь это было иначе. Я проходил полный цикл от первой к восьмой и обратно легко, почти не задумываясь тело само знало все движения. Они текли сами – как дыхание, как биение сердца.

Дух внутри живота был уже не просто теплым пятном, а плотным, послушным шаром, который по малейшему желанию расходился по телу с каждым движением, усиливая мышцы, обостряя чувства, делая кожу чуть более упругой, кости – чуть более прочными.

Даже мясо барсука, которое я продолжал есть вместе со Звездным, не давало того взрывного прироста энергии, что было раньше с волком. Оно просто утоляло голод, давало сытость и немного того самого фонового тепла.

Я несколько раз заглядывал во вторую главу книжечки, осторожно перелистывая страницы. Теперь там было шестнадцать позиций, причем более сложных, с глубокими скручиваниями корпуса и неестественными, на первый взгляд, положениями рук и ног. Одна поза и вовсе требовала почти сесть на шпагат, одновременно развернув плечи перпендикулярно бедрам.

А рядом с каждой позой – мелкие, аккуратные пометки на полях о том, как должен двигаться Дух внутри. «От копчика вверх по хребту, разветвляясь к плечам», «собрать в солнечном сплетении, пульсирующим сгустком перевести в левую ладонь», «замкнуть круг между пупком и почками» – и так далее. Для лучшего понимания внутри нарисованных тел движение Духа было показано стрелочками.

Я пытался начать. И неожиданно сами позы, несмотря на их сложность, дались относительно легко – тело, закаленное первой главой, гнулось послушно, мышцы тянулись. Даже в шпагат сесть получилось всего с десятого или около того раза.

Но как только я пытался совместить движение с указанным путем Духа, все шло наперекосяк. Энергия внутри меня, обычно послушная и плавная, начинала метаться, как испуганная птица в клетке.

Мясо барсука, которое я съел перед одной из таких попыток, не дало никакого эффекта – ни всплеска силы, ни облегчения контроля. Только тяжесть в желудке и легкую дурноту.

Я понял это на третий день неудачных, изматывающих попыток. Дело было не в питании. Телу, этому очищенному сосуду, хватало энергии.

Дело было в чем-то другом. В понимании, в тонкости управления, в каком-то ином уровне осознанности, чего я не мог добиться грубой силой и простым повторением. Так что просто продолжил практиковать позы. Первые восемь и вторые шестнадцать, ощущая приятно разливающийся по телу Дух.

Звездный за эту неделю немного окреп. Серый, мертвенный оттенок кожи сменился на болезненную, но живую бледность, глаза больше не проваливались так глубоко, в них иногда даже мелькала привычная живость.

Но он все еще был слаб, почти не вставал, большую часть времени проводил в молчаливой концентрации или в тяжелом, прерывистом сне. Спрашивать его о второй главе, о своих неудачах я не решался.

Вид его исхудавшего лица, знание того, что он едва держится из-за моего же очищения, связывали мне язык. Он и так отдал слишком много. Я не мог прийти к нему с очередной беспомощной жалобой, как малое дитя.

Это было бы… недостойно.

Еще через несколько дней, проведенных в ритме практики, охоты и ухода за Звездным, изменения в нем стали очевидны. Бледность, прозрачная и восковая, постепенно отступала от кожи, уступая место легкому, но устойчивому румянцу, будто под поверхностью снова зажгли слабый, теплый огонь.

Глубокие морщины, врезавшиеся вокруг глаз и рта, сгладились, хотя и не исчезли – они теперь лежали на лице иначе, словно отпечатавшись не от боли и истощения, а от времени и сурового опыта.

Он стал чаще вставать. Сначала осторожно, держась за стену, потом – медленно, но уже самостоятельно прохаживаясь по ограниченному пространству Берлоги, разминая затекшие мышцы и суставы.

Его походка все еще была неуверенной, но он больше не нуждался в том, чтобы я подставлял плечо или поддерживал под локоть.

Волосы, правда, остались чисто-белыми, без намека на какое-либо изменение цвета. Похоже, это не было следствием травмы при падении и потери энергии, а естественным цветом, резко контрастирующим с лицом мужчины лет сорока, которое теперь выглядело крепким и суровым.

Я наблюдал за ним, закончив очередной – сотый, а может, тысячный – цикл из восьми и шестнадцати поз. Дух внутри отозвался ровным, спокойным теплом, мягкой пульсацией, будто одобряя завершенное, отточенное движение.

Звездный стоял у стены пещеры, одной рукой опираясь на неровный выступ, и смотрел не на меня, а куда-то в темноту за пределами нашего убежища. Его плечи были расправлены, спина прямая.

– Выглядишь лучше, – сказал я, вытирая пот со лба и щек. – На ногах держишься. Сам.

Он повернул голову, и в его глазах, ставших снова ясными, мелькнуло что-то похожее на привычную насмешку, но без былой едкой остроты.

– Еще бы. Если бы я продолжал таять, как дешевая свечка, это было бы… досадно.

Я фыркнул и подошел к своему углу, где на сложенной шкуре лежала книжечка.

Поднял ее, ощутил в пальцах шершавость страниц, потрепанные края. Открыл – вторая глава. Схематичные рисунки человечков, застывших в новых позах, и каракули пометок о движении Духа.

Позы в этой главе я уже выучил наизусть – мог повторить с закрытыми глазами. Но эффекта, описанного в заголовке, не было. Ничего.

– А вот это… – Я повернулся к нему, держа книжку в руках. – Я пытался перейти на вторую главу, но у меня не получается. Позы выходят, а Дух – нет. Не течет, как там нарисовано. Дергается, куда хочет, или вообще сидит на месте. Мясо не помогает, я пробовал. Ел до отвала, практиковал – все равно. – Я сделал паузу, с силой закрыв книжку. – Пытался сам разобраться. Искал, где ошибка. Но не вышло. Бьюсь как рыба об лед. Ты достаточно восстановился, чтобы помочь?

Звездный ухмыльнулся, но саму мою просьбу никак не прокомментировал. Лишь оттолкнулся от стены, сделал несколько неуверенных, зато самостоятельных шагов в мою сторону и опустился на землю с легким, но слышным вздохом облегчения. Силы были, но не безграничные. Каждое движение еще требовало усилий.

– Дай посмотреть. – Он протянул руку, и его пальцы, уже не дрожащие, уверенно взяли книжку.

Я молча наблюдал, как он быстро пролистал до второй главы. Его глаза пробежали по схемам и каракулям, задержались на паре страниц. Он что-то бормотал себе под нос, но слишком тихо, чтобы разобрать смысл. Потом щелкнул языком и закрыл книжку.

– Вторая стадия, – сказал он наконец, отдавая ее обратно. Его голос был ровным, поясняющим. – Кровь Духа. Ты не можешь ее начать, пока тело не насытится до самого предела энергией первой стадии. Представь, что твое тело – это сосуд. Сейчас он полон до краев. Но жидкость еще не устоялась, не успокоилась после той бури, что мы вызвали. Ты пытаешься начать процесс, для которого нужно полное успокоение этой энергии.

Он посмотрел на меня оценивающе, изучающе, будто проверяя, доходит ли.

– Ты быстро прошел первый этап. Очищение моим пламенем дало огромную фору, выжгло большинство внутренних помех, укоротило путь. Но теперь – терпение. Энергия должна распределиться равномерно, впитаться в каждую клетку, полноценно стать частью тебя. Частью, которую ты даже не замечаешь. Продолжай практиковать позиции. Делай до тех пор, пока не почувствуешь, что они стали такими же естественными, как вдох и выдох. А потом продолжай, пока не почувствуешь, что одного дыхания стало мало. Что тесно. Тогда откроется путь дальше. Пока – только терпение и повторение.

Его слова, четкие и логичные, упали на благодатную почву. Меня не смущала необходимость ждать или монотонно работать. Меня бесила неопределенность, ощущение, что бьюсь головой в глухую каменную стену, не зная, есть ли в ней хоть трещина.

Теперь я знал, трещина есть. И знал, что делать. Надо просто продолжать бить, но уже не головой, а отработанным, плавным, бесконечно повторяемым движением, пока камень не дрогнет. Это было честно. Это я понимал.

– Ладно, – кивнул, сунув книжку за пояс, – понял. Буду делать. Пока не станет тесно.

Потом в голове щелкнуло. Связь. То, что он сказал, и то, что я слышал раньше.

– Кровь Духа, – повторил я, глядя на него. – А я слышал другое название. От Фаи, от ребят в школе. Они говорили про следующую стадию – Духовные Вены. Это одно и то же?

Глава 17

Звездный молчал. Не просто замолчал на пару секунд, а погрузился в тяжелое долгое молчание. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь стены пещеры, в свое собственное прошлое или, может, в будущее, полное опасностей и врагов, о масштабах которых я не имел ни малейшего понятия.

Потом его плечи, только что расправленные, слегка опустились, как будто на них снова положили невидимый груз. Он тихо, сдавленно вздохнул, и этот звук был похож на стон – не от боли, а от необходимости снова объяснять очевидное.

– Духовные Вены, – произнес он наконец. Каждое слово звучало с усталой горечью, будто он пробовал их на вкус и находил горькими. – Это – путь большинства, мой в том числе. То, чему учат в школах для одаренных бедняков и в академиях для знатных отпрысков. Официальный путь Духовного Мага.

Он провел ладонью по своим волосам, белым, как первый зимний снег.

– После того как человек накопил достаточно Духа, ощутил его и научился собирать, он начинает формировать из него Вены. Это особые каналы, которые проращивают внутри тела сознательной волей и постоянной практикой. По ним энергия течет не просто так, а направленно. Быстрее. Мощнее. Подконтрольнее. Это позволяет использовать более сложные техники и запасать Дух на будущее. – Он отбивал пальцем по колену, перечисляя. – Выбросы сгустков силы на расстояние. Усиление ударов оружия или кулаков. Защитные барьеры, маскировка, даже лечение – если знать как. Все, что ограничено только фантазией, количеством накопленного Духа и… прочностью самих Вен. Следующая стадия на этом пути – Сердце Духа. Там вся энергия концентрируется в одном месте, в груди, образуя резервуар – ядро.

Он повернул ко мне лицо, и его глаза в полумгле Берлоги казались слишком яркими, видевшими слишком много.

– Ты идешь по другому пути. Не потому, что выбрал сам, просто такой ты. Твой путь – путь Духовной Практики. Здесь нет Вен. Здесь – Кровь Духа. Ты не строишь специальные каналы. Ты пропитываешь Духом саму кровь. Каждую ее каплю. Он становится ее частью, меняет ее. Потом идет Плоть Духа – когда энергия вплетается в сами мышцы, в ткани, делая их не просто сильными, а иными. Потом – Кости Духа. Основа, каркас, который уже ничто не сломает. Наконец, Тело Духа, когда энергия пропитывает все, вплоть до кожи и волос.

Он замолчал, давая мне это переварить. В голове щелкали шестеренки, складываясь в странную, но теперь четкую картину.

– А техники? – спросил я, потому что это был самый жгучий вопрос. – Я смогу так же, как они? Стрелять чем-то? Создавать эти… барьеры?

Звездный покачал головой. Твердо, без колебаний.

– Не в ближайшее время – это точно. Путь Практики – это путь внутрь, а не вовне. Ты не сможешь использовать техники Духа в их понимании. Твоя энергия не будет течь по каналам, в которых ее можно сфокусировать и выплеснуть. Ты не сможешь сформировать Вены, даже если захочешь – твое тело будет меняться в другом направлении. Твоя сила будет в другом. В теле. Ты станешь сильнее, крепче. Выносливее до абсурда. Твои раны будут заживать в разы быстрее. Яды, болезни, старость – все это будет иметь над тобой куда меньшую власть. Ты будешь жить… гораздо дольше, чем любой маг, не достигший каких-то невероятных высот. Твое тело станет твоим единственным и самым надежным оружием, щитом и инструментом. Но этот путь куда сложнее. Каждый шаг требует не просто тренировки, а перестройки самого себя. Впрочем, чего я рассказываю? Ты и сам уже должен был все понять на личном опыте.

Он кивнул на книжечку, которую я все еще сжимал в руке.

– Эта книга, попавшая ко мне по чистой случайности и благодаря моему любопытству, описывает первые три стадии. Сбор, Кровь, Плоть. Часть четвертой, Кости, потеряна. Ее тебе придется искать самому. По крупицам. Или… – он многозначительно замолчал, – додумывать. Доращивать метод самостоятельно. Когда я уйду.

Слова «когда я уйду» повисли в спертом воздухе пещеры неоспоримым, как закон природы, фактом.

Мне вдруг снова стало тесно в этом подземелье. Не физически – пространства хватало. Тесно стало от чего-то иного. От понимания конечности этого… урока. От этой неумолимой временной границы.

– Обязательно? – спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотел. Словно я боялся, что громкий звук сделает угрозу реальнее. – Уходить? Совсем?

Звездный посмотрел на меня долго и серьезно. В его взгляде не было ни капли снисхождения.

– За мной охотятся, Саша. Не деревенские старосты, не городские надзиратели в мундирах с медведями, даже не их командиры. Опасные люди. Очень. Сильные не по меркам этого захолустья. Если они найдут меня здесь, найдут след, они сотрут с лица земли не только эту берлогу и этот лес. Они уничтожат всю твою деревню, просто на всякий случай, чтобы замести следы и устранить потенциальных свидетелей. Без колебаний. Мое присутствие рядом – это смертный приговор для любого. Я уже задержался здесь дольше, чем следовало, дольше, чем было разумно. Из-за тебя. Из-за твоего упрямства.

Он сделал паузу, и его взгляд стал холоднее, отточенным, как лезвие.

– И взять тебя с собой я не могу. Даже если бы захотел. Ты не проживешь и дня в том мире, куда мне нужно вернуться. Погибнешь, даже не поняв, от чьей руки или чьего взгляда. Это будет не помощь. Это будет убийство тебя чужими руками. И лишняя, смертельная обуза для меня. Я не могу себе этого позволить.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди, поднялась знакомая едкая волна протеста. Но на этот раз она была направлена не на него. Не на его слова.

Она была против самой ситуации. Против этой… тупой, вселенской несправедливости. Он дал мне ключ. Открыл дверь в совершенно иной мир силы. А теперь спокойно говорит, что коридор за этой дверью слишком опасен, чтобы идти по нему вместе, и что мне лучше остаться в прихожей.

Я выдохнул. Медленно. Глубоко. Выдохнул вместе с воздухом и эту пожирающую злость. Она ничему не помогала.

– Ладно. – Голос прозвучал тверже, чем ожидалось. Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Понял. Уйдешь – уйдешь. Так надо – значит, надо. Но я… – ткнул пальцем себе в грудь, – я все равно стану сильным. По этому своему пути дойду до Крови. Потом до Плоти. Потом найду способ добраться до Костей. И дальше. А потом… – я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и мои слова теперь звучали не как мечта, а как обет: – когда стану достаточно сильным, достаточно крепким, чтобы не бояться твоих преследователей, чтобы выдержать тот мир… я найду тебя. Обязательно найду. И помогу. Чем смогу.

Он лишь улыбнулся в ответ, веря в серьезность моих намерений, но явно не считая, что это когда-либо осуществится.

А потом пришла пора возвращаться в деревню

* * *

Дорога до деревни показалась короче, чем когда-либо. Ноги сами несли меня по знакомой тропе, тело двигалось легко, почти без усилий.

Я не стал сворачивать к своему потайному лазу под частоколом. В этом не было ни смысла, ни желания. Если меня искали – а они наверняка искали, – то дыру уже могли обнаружить и завалить.

Да и прятаться, красться, как затравленный зверь, больше не хотелось.

Вышел на наезженную колею, ведущую прямо к главным воротам. День был в разгаре, солнце пекло, но уже не так жарко, как когда я шел в лес в сопровождении Феди и Вани. Лето начало двигаться к своему концу.

Деревня встретила меня привычным гулом рабочего дня. Сизый дымок вился из труб, смешиваясь с запахом печеного хлеба, навоза и прелой травы. Где-то с другого конца улицы доносились отрывистые крики детей, игравших в салки.

Я не спеша шел по центральной дороге, и на меня оборачивались. Поначалу, скорее всего, из-за моего внешнего вида. Я был в одних штанах, да и те уже наполовину превратились в лохмотья.

Женщина с полной корзиной белья у колодца замерла, уставившись немым взглядом, забыв про мокрое белье. Двое стариков у плетня, перестали стучать своими кривыми молотками и начали быстро перешептываться, кивая в мою сторону головами на тонких, жилистых шеях.

Пальцем не тыкали, не кричали вслед – приличия все-таки. Но говорили достаточно громко, чтобы мой слух, также ставший острее, уловил обрывки фраз: «Смотри-ка, живой», «Где пропадал, паршивец?», «И вид-то у него… не прежний».

Меня это не смутило. Не задело. Раньше бы все внутри сжалось в комок стыда и злости, я бы потупил взгляд, ускорил шаг, стараясь стать невидимкой.

Сейчас просто шел. Глядя прямо перед собой, чувствуя, как твердая, утоптанная земля под ногами мягко, почти незаметно пружинит. После недель поедания пропитанного Духом мяса, после закалки в белом огне я стал выше. Не на голову, но достаточно, чтобы знакомые крыши, заборы, верхние перекладины ворот казались чуть приземистее, чем в памяти.

Я свернул на свою улицу, подошел к калитке нашего участка. Она была приоткрыта, будто ждала. Толкнул ее плечом, и скрип петель прозвучал оглушительно в наступающей вечерней тишине.

Тетя Катя как раз выходила из дома с пустым оцинкованным ведром, вероятно, направляясь к колодцу за водой на ужин. Увидев меня, застыла на месте, будто в нее гвоздь вбили.

Ведро выскользнуло из ее ослабевших пальцев и со звонким стуком ударилось о порог, покатилось по земле. На ее лице – загорелом, обветренном, с ранними морщинами – вспыхнула ничем не замутненная радость.

Глаза округлились, стали огромными и влажными, губы разомкнулись в беззвучном возгласе. Она сделала два стремительных шага ко мне через двор, руки уже сами потянулись вперед, чтобы обнять, схватить за плечи, ощупать, убедиться, что цел, что жив.

Но на середине пути, в трех шагах от меня, она замерла. Резко. Будто споткнулась о невидимую стену. Радость на ее лице стала угасать, таять.

Ее черты, смягчившиеся было, снова заострились. Светлые брови сдвинулись в привычную сердитую складку. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку. А в глазах, только что светившихся облегчением, вспыхнул знакомый, всесжигающий гнев.

– Ты! – ее голос сорвался не на крик, а на визгливый, надтреснутый вопль, от которого вздрогнули куры, копошившиеся в пыли у сарая. Она снова рванулась вперед, но теперь не для объятий. Ее рука взметнулась, и острый, костлявый палец ткнул в воздух прямо перед моим лицом. – Где ты шлялся⁈ А? Месяц! Целый месяц почти, Сашка! Ни слуху ни духу! Я думала, ты в лесу Зверям на корм пошел! Я по старейшинам бегала, у сотника слезно просила, чтобы поиски организовали! Все руки отбила! А ты… ты взял и объявился как ни в чем не бывало! Грязный, оборванный.

Она была близко, очень близко. Дыхание, с запахом лука и усталости, било мне в лицо. И внезапно с абсолютной ясностью я осознал, что теперь смотрю на нее сверху вниз.

Раньше, еще пару месяцев назад, она смотрела на меня слегка свысока. Теперь уже мне приходилось опускать взгляд, чтобы посмотреть на ее перекошенное от ярости, покрасневшее лицо.

– Работы сколько накопилось! – продолжала она, захлебываясь, брызгая слюной. – Все теперь на мне одной! Федя с Фаей в школе с утра до ночи пропадают, упражняются, а я… я одна, как раба какая!

Я перебил ее. Не повышая голоса. Он звучал спокойно, почти монотонно, и этот контраст, должно быть, резанул ее посильнее крика.

Внутри не было ни прежнего страха, ни кипящей злости. Только усталая, холодная ясность.

– Меня избили, тетя Катя. Сильно. Федя и тот городской, Ваня, внук старосты. Сломали руку. И ребра. Оставили в Дубовой Роще.

Она на мгновение замолчала. Ее рот остался открытым, но звук прекратился. Потом ярость нахлынула с еще более бешеной силой, но теперь там была и истеричность, будто она отчаянно защищала что-то внутри себя.

– Врешь! Не смей на брата клеветать! Федя, может, и вспыльчивый, резкий, но он не… он бы не…

– Не стал бы бить лежачего? – закончил я за нее, не меняя тона. – Стал. И не раз.

Посмотрел ей прямо в глаза. Мое спокойствие, эта ледяная, непробиваемая стена, должно быть, казалась ей чем-то неестественным.

– Скажи честно. Ты правда веришь, что я сейчас вру? Или ты просто кричишь на меня потому, что так привыкла? Потому, что проще обвинить меня, чем признать, что твой родной сын – жестокий подлец и трус, который бьет только тех, кто слабее, и только с дружками за спиной?

Тетя Катя замерла. Ее палец, все еще направленный на меня, дрогнул и медленно опустился, будто пружина в нем разжалась. Гнев, что секунду назад искажал ее лицо, пошел трещинами, обнажив под собой что-то растерянное и очень усталое.

Она смотрела на меня не моргая, будто видела впервые. Мое спокойствие, новая осанка, тот факт, что я теперь смотрю на нее сверху, мои слова – все это не вписывалось в привычную картину мира, где я был безмолвной, покорной тенью на самом краю ее жизни.