Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)

В итоге ко времени обеда все было готово, но без подозрительной, пугающей скорости.

За обедом мы уселись за стол, как обычно. Дядя Сева, вернувшийся из лавки, молча и деловито хлебал щи. Тетя Катя, разомлевшая от своего внезапного благополучия, решила поделиться новостями.

– На участке у нас, гляди-ка, вообще все дела переделаны! – начала она, гордая настолько, будто лично постаралась. – Даже доски за сараем, которые уже сгнили наполовину и лежали, никому не нужные, теперь либо выброшены в кучу компостную, либо сложены в поленницу на дрова. Я уж и не надеялась, что такое возможно. Даже соседям время помочь остается! У Марьи загон залатали – она аж прослезилась. Говорит, никто бы так ровно жерди не поставил. Потом к Кузьмичам – дров накололи целую гору.

Я с удивлением слушал, как она либо вовсе приписывала себе мою работу, либо говорила так, что создавалось впечатление, будто мы работали вместе в поте лица. Впрочем, мне было абсолютно все равно.

Ее молчаливое одобрение, отсутствие крика и полная до краев тарелка – вот, что мне было нужно, а не одобрение дяди Севы или благодарности соседей. Я накладывал уже третью порцию, чувствуя, как еда на лету превращается в топливо для жара внутри, когда поймал на себе взгляд.

Федя сидел напротив и смотрел на меня. Не отрываясь. Его глаза сузились до щелочек, и в них горел тот самый тихий, но непримиримый огонь, который я видел в лесу.

Его бесило не то, что я работаю, а то, что мать, хоть и в таком странном ключе, хвалит меня при всех. Для него, признанного ученика сотника, звезды деревни, это было будто пощечина. Его пальцы сжались вокруг ложки так, что костяшки побелели и деревянная ручка затрещала, грозя переломиться.

Я встретился с ним взглядом на секунду. Внутри не было ни страха, ни желания бросить вызов. Просто пустота.

Его злость казалась мне теперь незначительной, как назойливое жужжание мухи. Все, что по-настоящему имело значение, было внутри. Этот растущий комок энергии и путь, который мне предстоял. Я опустил глаза обратно в тарелку и продолжил есть, игнорируя его, как игнорировал бы камень на дороге.

После обеда доделал последние дела по участку. Тщательно подмел двор, чтобы ни одной соломинки, поправил расшатавшуюся дверь в курятнике, вбив новый гвоздь вместо выпавшего. Тетя Катя, выглянув на крыльцо и увидев, что я снова свободен, бесцеремонно махнула рукой в сторону дальнего конца деревни.

– Ступай к Ольге Никитичне, забор у нее совсем завалился. Подпорки там какие-то стоят, но дохлые. Поможешь подпереть, пока новый не сколотят. Говори, я послала.

Молча кивнул и вышел за калитку. Идти по главной улице было дольше, да и людей там больше, поэтому я свернул в знакомый лабиринт проходов между участками.

Эти тропинки, проложенные в уплотненной земле, знали только местные ребятишки и те, кто, как и я, предпочитал не попадаться на глаза без нужды. Воздух здесь был густой и неподвижный, пахло влажной землей, прелыми досками и еще чем-то кисловатым – вероятно, от выливаемых кем-то помоев.

Я уже почти вышел к нужному переулку. Тропинка тут расширялась, образуя небольшой грязный пятачок, зажатый между двумя глухими, потемневшими от времени заборами.

И вдруг из-за угла вышли двое – Корней и Витька из той самой шайки, что вечно крутилась вокруг Феди. Они встали плечом к плечу, намертво перекрывая единственный проход вперед. Корней, широкоплечий и неуклюжий, глупо ухмыльнулся, переминаясь с ноги на ногу.

Конфликта не хотелось. Тем более драки. Я развернулся, чтобы уйти обратно, но в узком проходе, откуда только что вышел, теперь стояли трое. Впереди – Федя. Его лицо было искажено злой, торжествующей усмешкой. По бокам – еще двое его прихвостней, Лёха и Степка. Такие же тупые и верные псы.

Они подловили меня в идеальной ловушке. Высокие, глухие заборы с обеих сторон, спереди и сзади – они. Других выходов не было.

Однако странное спокойствие не покидало меня. Даже сейчас, когда сердце забилось чаще, это был не страх, а лишь обострение восприятия.

Я чувствовал знакомое, плотное тепло в глубине живота – тот самый сгусток Духа, что стал моей опорой. Эти пятеро с их кулаками и тупыми угрозами были ничем по сравнению с горящими глазами Звездного или с пастью того волка в лесу.

Я отступил на шаг, прижался спиной к шершавым, просмоленным доскам забора, чтобы никто не мог подобраться сзади. Затем неуклюже, по памяти с уроков сотника, которые я всегда подсматривал украдкой, поднял руки, сжал кулаки.

Стойка вышла корявой, неотработанной, но это было лучше, чем просто стоять и ждать побоев.

– Ну что, чучело? – Федя сделал шаг вперед, ребята расступились, давая ему место. – Показалось, что ты стал крутым? Что мамка моя тебя похвалила, и ты теперь человек? Как бы не так! А теперь тебе крышка!

Глава 9

Федя медленно приближался, не спеша, растягивая момент. Его лицо расплылось в самодовольной, ядовитой ухмылке. Он с наслаждением вдыхал воздух этой грязной западни, чувствуя себя безраздельным хозяином положения.

– Неужели ты и правда думал, что я просто так отстану? – его голос сочился злорадством. – Что я свои слова на ветер бросаю? Решил, раз мамка тебя пару раз как хорошего пса похвалила, ты уже и выскочить можешь? Забыл, кто ты здесь, чучело? Забыл, где твое место⁈

Я слушал этот бесконечный, убогий поток слов, и внутри поднималось холодное, тяжелое недовольство. Не страх, а именно раздражение.

Весь этот шум, эти жалкие попытки задеть и унизить – они были пусты и не имели веса. Как назойливый комариный писк. Вестись на это, отвечать, пытаться что-то доказать – значило опуститься до его уровня, играть в его мелкую, грязную игру.

В этом не было ни капли смысла. Я просто ждал. Мои глаза следили за каждым его движением, за тем, как напрягаются мышцы плеч, как он сжимает и разжимает кулаки, готовясь к удару.

Наконец он подошел вплотную, так близко, что я чувствовал его запах. Двое его прихвостней, что блокировали путь сзади, остались на страже.

Они прислонились к заборам, стараясь выглядеть крутыми, и бросали бдительные взгляды на оба конца переулка, чтобы никто не помешал их предводителю развлекаться. Теперь мы остались один на один в этом тесном, грязном пространстве.

Федя снова занес руку, приняв свою коронную, отработанную на более слабых стойку. Его кулак был сжат так, что костяшки выступали вперед белыми буграми, готовые к своему подлому, короткому удару, который должен отправить жертву в нокаут.

– Ну давай, – прошипел он, упираясь взглядом в меня, пытаясь пронзить страхом, – только попробуй увернуться. Сделаешь хоть шаг в сторону – сломаю ноги. Будешь ползать тут, как червь, и выть.

Я больше не собирался это терпеть. Внутри все сжалось в тугой, холодный узел решимости. Когда его кулак все по той же траектории рванулся к моему лицу, я просто увел голову в сторону.

Движение было на удивление простым, почти инстинктивным, будто тело само знало, что делать. Рука пронеслась в сантиметре от моего виска, и я почувствовал легкое движение воздуха.

На его лице, вместо злорадства, мелькнуло чистое, ничем не прикрытое изумление. Он не ожидал, что вообще осмелюсь пошевелиться.

Этого мига неожиданности хватило. Я, не думая, почти рефлекторно, выбросил вперед кулак – так же прямо и неуклюже, как тогда, на плацу за школой. Удар пришелся ему в щеку, чуть ниже скулы.

Однако это был не тот слабый, детский щелчок, что был раньше. Голова Феди резко, по-журавлиному, дернулась в сторону, и он, спотыкаясь, отступил на шаг, едва удерживая равновесие.

Он не упал, даже не выглядел серьезно раненым, но на его лице было выражение полного недоумения, смешанного с нарастающим шоком. Он не мог поверить, что я, тот самый дворовый паршивец, не только увернулся, но и смог его ударить. И что этот удар вообще что-то значил, что он был ощутим.

Восторг от этого маленького, но такого важного успеха ударил мне в голову пьянящей волной. Я ринулся вперед, подскакивая к нему, и, вспомнив, как дрались взрослые мужики у лавки дяди Севы, попытался нанести удар в бок, снизу вверх, в печень.

Но я был самоучкой, а Федя – нет. Он годами отрабатывал каждое движение под присмотром Митрия.

Его рука метнулась вниз, и он легко, почти небрежно поймал мое предплечье, зажав его в стальной хватке согнутого локтя. Посмотрел на меня с холодным презрением, демонстрируя всю разницу между моей дикой, необученной яростью и его выверенными, натренированными навыками.

– Дурак, – сипло, сквозь зубы, выдохнул он, и в этом слове была вся его уверенность в своем превосходстве.

Второй удар, уже прямой, без замаха, был куда быстрее первого. Увернуться не получалось, я был слишком близко, а его хватка на моей руке лишала маневра.

Инстинктивно я выбросил другую руку, пытаясь поставить блок. Сила, которую я ощущал внутри, была реальной – удар Феди пришелся в мое предплечье, но не проломил его, как мог бы раньше, не раздробил кость.

Однако он был старше, тяжелее, и его собственный, годами копившийся Дух усиливал удар. Моя рука, не успевшая окрепнуть по-настоящему, не выдержала. Она отскочила от его кулака и с силой, которую он вложил в удар, врезалась мне же в лицо.

Я почувствовал глухой, влажный хруст и резкую, огненную боль, вспыхнувшую в носу. По лицу мгновенно разлилось тепло, и первые, темно-алые капли крови упали на пыльную землю под ногами.

И эта боль, и металлический вкус во рту, и его торжествующая, перекошенная злобой рожа – все это слилось в единый, бешеный клубок ярости. Я не думал. Рванул на себя руку, все еще зажатую в его железном захвате и, воспользовавшись моментом потери им равновесия, со всей дури, с плеча, ударил свободным кулаком. Прямо в самодовольное, ухмыляющееся лицо.

Удар пришелся четко в переносицу. Раздался приглушенный, мокрый хруст. Федя ахнул, коротко и резко, его глаза округлились от шока и внезапной, жгучей боли, и он разжал локоть, выпуская мою руку.

А я уже с глухим, звериным ревом налетел на него, вцепился пальцами в грубую ткань его рубахи, и мы, сплетясь, с грохотом повалились на пыльную, утоптанную землю.

Техника? Ее не было и в помине. Были только грубая сила и одно простое желание причинить боль. Мы катались по земле, месили друг друга кулаками, хрипели, лягались, поднимая облако пыли.

Я чувствовал, как его удары приходятся по ребрам, по плечу, по спине, но боль была приглушенной, далекой, будто доносилась из другой комнаты. Я отвечал тем же. Бил куда попало – в бок, по почкам, по спине, пытался достать голову.

– Бей его, Федь! – донесся чей-то неуверенный возглас.

– Давай!

– Надавай ему!

– Да заткнитесь вы! – просипел я, не разбирая, кому это адресовано.

Краем глаза видел, как четверо его подручных замерли в полном ступоре. Они не ожидали такого поворота. Ждали быстрой, красивой расправы, унизительного избиения, а не этой грязной, животной, отчаянной борьбы на равных.

И теперь никто не решался влезть – они просто стояли, подбадривая своего лидера словами.

– Ах ты… тварь! – выдохнул Федя, устав драться молча. Его лицо было багровым от напряжения, он пытался придушить меня, перекатившись сверху, но я вывернулся, и его пальцы лишь скользнули по моей шее, оставив царапины. – Я тебя… сейчас… костей не соберешь!

– Сам… тварь! – вырвалось у меня, и я всадил ему коленом в живот.

Он тяжело ахнул, но не отпустил. Один из его ударов, пробив мою защиту, все же дошел до цели, звонко, с хрустом ударив по уху.

– Думал, мамка тебя защитит? – прохрипел он. Его дыхание было горячим и прерывистым, прямо в мое лицо. – Думал, она поможет⁈ Она тебя в гробу видела! Ты для нее – хуже скотины!

– Молчи! – рявкнул я, пытаясь достать его голову, но он дернулся, и мой кулак угодил ему в плечо.

– Будешь помнить, чье место у помойки! – Он плюнул, и слюна с кровью брызнула мне на щеку. – Будешь ползать, как и полагается чучелу!

А потом, почти задохнувшись от злости, он выкрикнул то, что, видимо, копилось в нем давно.

– Ты думал… тебя из милости взяли? Потому что ты был таким хорошеньким⁈ – прохрипел он с искаженным злобой и болью лицом. – Деньги! Им заплатили! За то, чтоб тебя, отброс, к себе забрали! Иначе бы сгнил ты в своем детдоме!

Его слова врезались больнее любого кулака. Я замер, и в эту секунду он воспользовался моим оцепенением, перекатился и тяжело уселся мне на грудь, придавив всей массой. Воздух с силой вышел из легких.

– Деньги? – вырвалось у меня, пока он заносил руку для нового удара.

В голове все крутилось, обрывки мыслей не складывались в картину. Я понимал, что много не знаю, но кое-что было очевидно даже мне. Детдома не платят, чтобы из них забрали детей.

Значит… значит, это мои настоящие родители заплатили за то, чтобы меня взяли. Я всегда думал, что они умерли. Тетя Катя так говорила, а я не пытался уточнять, так как понимал, что не было смысла.

А оказывается, вместо того, чтобы вырастить меня самим, ведь у них, очевидно, были деньги, они отдали меня. Или, скорее, отдали деньги, а меня – довеском.

А тетя Катя… она взяла деньги. Получила плату за то, чтобы дать мне кров. И все эти годы она смотрела на меня и видела не сына и даже не человека, а кучу денег.

– Что, удивлен? – сипел он сверху. – Тебя не из жалости взяли! Не из доброты душевной! Ты, чучело!

Шок сменился чем-то холодным и густым, как смола. Оно поднялось из самой глубины, заполнило грудь, горло.

Ярость, которую я копил годами, на которую у меня не было права, потому что якобы должен быть благодарен за крышу над головой, вырвалась наружу. Она была направлена на всех. На тех, неизвестных, кто меня бросил, и на этих, кто взял и все эти годы пользовался как бесплатной рабочей силой.

– Молчи! – прохрипел я, но он не слушал и продолжал выплевывать оскорбленияю.

Я не слышал уже его издевок, не чувствовал ударов, которые он наносил по ребрам, по лицу. Во мне что-то щелкнуло, будто лопнула туго натянутая струна.

Рванулся, не пытаясь сбросить его обычным способом, а просто собрав всю силу, что копилась и раскалялась в животе. Мое тело взорвалось изнутри.

Перекатился с такой неожиданной мощью, что он с глухим стуком, потеряв равновесие, свалился с меня на землю, ударившись головой. И теперь я был сверху и обрушил на его лицо град ударов. Правой, левой, снова и снова. Я не видел его черт, только размытое пятно крови, синяков и ненависти.

– Заткнись! – рычал я, и мой голос был чужим, низким и хриплым. – Заткнись наконец!

Он сначала пытался отбиваться, выставлял блоки, но мои кулаки пробивали его защиту. Потом он просто загородился согнутыми руками, прикрывая голову, и я бил по ним, по предплечьям, по плечам, чувствуя, как его сопротивление ослабевает, пока снова не прорвался сквозь них к лицу.

– Хватит! – вдруг взвыл он, и в его голосе не было прежней злобы, только животный страх и боль. – Отстань! Сдаюсь, слышишь! Я сдаюсь!

Я занес руку для очередного удара – кулак дрожал в воздухе – и замер. Его ребята стояли в стороне, бледные, с раскрытыми ртами, но не двигались с места. Они видели, что случилось с их лидером, и не хотели той же участи.

* * *

Я шел по деревне, не видя ничего вокруг. Глаза застыли, уставившись в одну точку перед собой.

Кровь засохла коркой на лице, стягивая кожу, рубаха была порвана в клочья и вся в пыли, вперемешку с темными пятнами. Ярость, холодная и тяжелая, как булыжник в груди, вела меня вперед. Я прошел прямо через двор.

Тетя Катя копалась на грядке с зеленью у крыльца, ко мне спиной. Она обернулась на мой тяжелый топот, и ее лицо сначала исказилось в привычном, мгновенном раздражении от моего вида, но потом что-то в моих глазах, в осанке, заставило ее замереть. Она медленно выпрямилась, опираясь на тяпку, как на посох.

– Что это с тобой опять? Подрался? – начала она, и голос сорвался на высокой, визгливой ноте. – Совсем от рук отбился!

– Кто заплатил тебе, чтобы ты забрала меня из детдома? – перебил я, не дав договорить.

Ее глаза округлились, будто она увидела привидение. Затем губы плотно, до белизны сжались.

– Что? Что за чушь ты несешь? С луны свалился? Иди умойся, чумазый, не позорься перед соседями!

– Кто заплатил? – повторил, сделав шаг вперед.

Я не кричал, не жестикулировал, но, видимо, что-то в моей застывшей позе, во взгляде заставило ее инстинктивно отступить на полшага, споткнувшись о грядку.

– Это не твоего ума дело! – Ее голос снова сорвался, в нем появилась трещина. – Какие деньги? Марш отсюда, пока уши не надрала!

– Я никуда не уйду, – сказал я тихо. – И не отстану. Пока не узнаю. Кто заплатил.

Мы стояли друг напротив друга посреди огорода, в звенящей тишине, нарушаемой только квохтаньем кур. Она смотрела на мое избитое, измазанное кровью и пылью, но упрямое лицо, на кулаки и, должно быть, впервые за все эти годы видела не безропотного работника, не «чучело», а человека.

И этот человек был опасен. Ее сопротивление стало выдыхаться, плечи опустились, и она вдруг показалась старше и куда более усталой.

– Дурак ты, – выдохнула она с внезапной неподдельной усталостью, бросая тяпку на землю. – Ну ладно. Ладно! Сидишь тут на шее, кормим тебя, поим, а ты еще правды какой-то требуешь.

Она тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх моей головы, на линию леса.

– Я не знаю кто. Ни имени, ни лица. Знаю только, что принес тебя в детдом, тебе год с небольшим был, какой-то старик. Оставил тебя и… сумму. Внушительную. Сказал, чтоб тебя пристроили в хорошую, спокойную семью. И половину денег той семье.

Она помолчала, собираясь с мыслями, перетирая в пальцах комок земли.

– А директор того детдома – Севе двоюродный дядя. Он и рассудил, пусть деньги эти лучше в семье останутся, чем уйдут куда на сторону. Вот и сообщил нам. Мы тебя и забрали. А на те деньги… – Она махнула рукой, указывая на крепкий дом и ухоженный участок. – Старый, развалюшный дом продали, этот купили, да лавку открыли, чтоб Севе дело было. Все. Больше я ничего не знаю. Доволен теперь? Успокоился?

Я какое-то время молча переваривал ее слова, стоя посреди огорода. Старик. Неизвестный. Деньги. Все это было туманно и ничего по-настоящему не объясняло, но давало хоть какую-то точку опоры в том болоте незнания, где я прозябал все эти годы.

– А номер детдома? – спросил, цепляясь за эту нить. – Какой был номер?

– Седьмой, – почти бездумно ответила она, все еще глядя куда-то в сторону, в прошлое. – Но его несколько лет назад снесли. Здание совсем ветхое было, крыша текла. Детдом объединили с каким-то другим, я не в курсе, с каким именно.

Седьмой. Значит, хоть какая-то точка отсчета есть.

Ярость понемногу отступала, сменяясь тяжелым, холодным осознанием, оседающим на дно. Я вздохнул, смотря на ее уставшее, недовольное лицо, на морщины у глаз, прорезанные годами упреков и тяжелого труда.

– Спасибо, – сказал тихо, и это было искренне, пусть и горько. – Что взяли. И вырастили.

Она фыркнула, отводя взгляд, но ничего не ответила, лишь провела рукой по переднику.

– Я и дальше буду помогать. Но я хочу обещание.

– Чего еще? – Она посмотрела на меня с подозрением, будто ожидая нового требования.

– Когда я решу поехать в город… когда решу найти тот детдом или старика… ты не станешь меня останавливать. И поможешь. Деньгами. На дорогу и на первое время.

Она долго смотрела на меня, оценивая. Я видел, как в ее глазах борются привычная жадность, нежелание что-то отдавать, и новое, тревожное понимание, что держать меня силой, упреками и чувством долга она больше не сможет. Вздохнув с обреченностью, она коротко и резко кивнула.

– Ладно уж. Только смотри, чтобы все было по-хорошему. Без скандалов. И не афишируй это.

– Без скандалов, – согласился я. – Тихо.

Тут ее взгляд снова сфокусировался на моем лице, на разбитом, распухшем носе, ссадинах на щеках и наверняка начинающих проступать синевой синяках под глазами.

– Так что это с тобой было-то? – спросила она, и в голосе, прорываясь сквозь усталость, звучало обычное раздражение. – На кого ты напоролся?

Я вытер тыльной стороной ладони подбородок, смазав запекшуюся кровь.

– На Федю, – просто сказал, не опуская глаз. – Я его побил.

Ее глаза снова округлились, но на этот раз в них было чистое изумление. Она даже рот приоткрыла.

– Ты… Федю? – переспросила она, и голос дрогнул, стал выше. – Но он же… он же у сотника четыре года занимается. С Духом. А ты… ты же…

* * *

Ночью я пробрался в лес. И опять два горшка были наполнены до краев. Берлога снова поддалась только после упорной концентрации, и я с трудом протиснулся в знакомую щель мимо туши волка.

Звездный сидел в своей обычной позе на шкурах, неподвижный, как изваяние. Его глаза были закрыты, дыхание ровное и медленное, почти незаметное.

Я поставил горшки рядом с ним, но вместо того чтобы сразу уйти, опустился на корточки у входа, спиной к прохладной, влажной земляной стене. Тишина в пещере была густой, давящей.

– Я сегодня Федю побил, – начал без предисловий, глядя в темноту перед собой, на отблески пламени от лучины. – «Брата» своего. И узнал кое-что. Оказывается, мои родители сдали меня в детдом и даже заплатили, чтобы меня взяли.

Ответа не последовало. Только тихое потрескивание горящей лучины, которую я воткнул в земляной пол. Но молчание Звездного не было враждебным.

Оно было… нейтральным. Как слушающая стена. И мне вдруг страшно захотелось этой стене все выложить, вывалить тот ком грязи и обид, что копился годами.

Рассказал про драку, про то, как Федя и его шайка подловили меня в переулке.

– Он говорил… – я замолчал, подбирая слова, которые жгли изнутри, – говорил, что я чучело. Что мое место на помойке. Что я не должен высовываться. Потом сказал, что мать его, тетя Катя, смотрит на меня и видит хуже скотины. А потом… потом он сказал, что им заплатили. За то, чтобы они меня забрали. Чтобы от меня избавиться.

Рассказал про разговор с теткой Катей. Про седьмой детдом, про неизвестного старика, про деньги, на которые купили этот дом и открыли лавку.

Слова лились сами, сбивчиво, путано. Я говорил о ярости, которая вскипела тогда, в переулке, и о странном спокойствии, что наступило после, когда я уже шел домой.

Постепенно, сам не заметив как, я перешел на другое. На то, как тело слушается теперь, на жар в животе, который стал вдвое сильнее после пятой позы.

– Сегодня даже не думал, просто увернулся, и получилось. А потом бил его, и он сдался. Раньше я и мечтать не мог. А сейчас… сейчас я чувствую, что могу больше. Что эта сила… она настоящая.

Я говорил и говорил.

О том, как тетя Катя вечно ворчит, но сегодня смотрела на меня по-другому – с изумлением, почти со страхом. О дяде Севе, который вечно пропадает в лавке или за картами и словно не замечает, что происходит в доме. О запахе свежеиспеченного хлеба из печки и о том, как тяжело таскать полные ведра воды из колодца для субботней бани.

Я описывал свой день, свою жизнь, все эти мелкие, привычные детали, которые вдруг сегодня показались мне такими далекими и чужими. Говорил, наверное, больше часа. Пока наконец голос не начал сипнуть и садиться, а мысли не стали путаться и накладываться друг на друга. Я спохватился, посмотрел на неподвижную фигуру Звездного. Он не шелохнулся, будто и не слышал ни слова.

– Прости, – пробормотал, вставая и отряхивая штаны от прилипшей земли. – Отвлек тебя. Спасибо, что выслушал.

Я потушил лучину и встал, намереваясь уйти. Спустился на дно пещеры, добрался до выхода в яму.

– Никого не слушай, – донеслось сзади. – Ты не мусор и не чучело. Ты – настоящий боец.

Широко улыбнувшись от разлившегося в груди тепла – не того, что приходило от Духа, а какого-то более мягкого и намного более приятного, – я выбрался наружу, так и не сказав ни слова.