Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

Мое собственное сознание начало уплывать, звуки приглушились. Это было похоже на самое медленное в мире кровотечение – только истекала не кровь, а сама возможность двигаться, думать, быть.

Волчица вздрогнула. Сначала слабо, едва заметно. Потом сильнее – ее огромное тело содрогнулось от плеч до крупа. Из ее наверняка пересохшей гортани вырвался низкий, вибрирующий стон.

Обожженные, спазмированные мускулы под шкурой напряглись, заиграли буграми, сокращаясь. Она попыталась поднять голову – и подняла. Тяжело, медленно, но оторвала морду от земли.

Здоровый золотистый глаз открылся полностью, и в его глубине сквозь пелену боли и шока мелькнуло почти человеческое понимание. Она втянула воздух – долгий, свистящий вдох, – и ее ребра, казалось, с трудом раздвинулись под обугленной кожей, но дыхание стало глубже и ровнее.

Опираясь на передние лапы, дрожащие от напряжения, она поднялась. Сначала на локти, потом, оттолкнувшись задними ногами, встала полностью. Стояла, пошатываясь. Вся в страшных, дымящихся ожогах, но стояла.

Жизнь, переданная ей, не исцелила раны. Не затянула кожу, не вернула шерсть – просто дала сил. Сил игнорировать все это. Сил сделать еще один шаг.

Волчицаа медленно повернула голову ко мне. Ее взгляд был влажным, теплым и невыносимо тяжелым. В нем читались немой вопрос, упрек, благодарность – все сразу.

– Уходи, – выдохнул я. – Пока огонь… не добрался туда. До логова. Иди. Сейчас.

Она сделала шаг. Неуверенно поставила лапу, будто проверяя, выдержит ли. Потом другой – уже тверже.

А я закрыл глаза. Чувство глубокого облегчения на миг пересилило боль. Хотя бы это. Хотя бы что‑то я сделал правильно.

И тут почувствовал, как ее зубы сомкнулись на коже и ткани каким‑то чудом сохранившейся у моего плеча. Не кусая, не рвя, лишь фиксируя захват.

Я хотел крикнуть, протестовать, выругаться – но у меня не осталось для этого ни воздуха, ни голоса. Она дернула головой – мощно, резко, но с той же странной осторожностью, – и мое беспомощное тело оторвалось от земли.

Боль, давно ставшая фоном, взревела оглушительным ревом во всех сломанных и обожженных местах, но даже на нее у меня уже не было сил. Я просто повис в волчьей пасти, как тряпичная кукла.

Волчица, не выпуская меня, развернулась на месте и рванула обратно: вдоль скальной гряды, туда, откуда мы с Топтыгиным прибежали. К открытому краю леса, где пожар бушевал с наибольшей яростью и вовсю полыхали кроны сосен, а воздух дрожал от жара.

Она бежала, тяжело дыша, с прерывистыми хрипами на каждом выдохе, но бежала быстро. Могучие лапы, получившие заряд чужой силы, отталкивались от камней с такой энергией, что мелкая щебенка летела из‑под них веером.

В последний миг, перед тем как сознание окончательно отключилось, утянув меня в темную, бездонную яму, я мельком увидел его.

На гребне одной из скал стоял, опираясь одной рукой о камень, тот самый мундир и смотрел прямо на нас. Он смотрел, как огромный, почти мифический черный волк с дымящейся, окровавленной шкурой и ужасными ожогами уносит в зубах мое безжизненное, обмякшее тело.

Глава 6

Я проснулся от того, что что‑то теплое и живое зашевелилось под боком. Не резко, не испуганно – просто копошилось, ища удобное место в холодном полумраке.

Воздух, который я вдыхал, пах не пожаром и дымом, а сырой землей, прелой прошлогодней листвой, влажным мхом. И еще чем‑то – терпким, диким, невероятно знакомым. Шерстью. Волчьей шерстью.

Я лежал на боку, свернувшись калачиком, трясясь в лихорадке от холода после ожогов. Вся правая сторона тела от плеча до бедра онемела, затекшая от неудобной позы и пронизывающей сырости.

Но там, в изгибе между грудью и согнутой в локте рукой, было маленькое, живое пятно тепла. Оно сопело. Короткие, быстрые, как у мыши, вдохи‑выдохи. И тихий, жалобный, поскуливающий звук, который повторялся снова и снова.

С трудом приподнял голову и осмотрелся в полумраке, кривясь от боли в шее. Я лежал на мягкой подстилке из сухих листьев, папоротника, перемешанного со мхом.

Пол был земляной, утоптанный. Над головой висели сплетения толстых корней и клочья серого лишайника. Логово. Настоящее волчье логово.

Теплое у моего бока пошевелилось сильнее и ткнулось в меня мокрым, холодным носом. Рядом, свернувшись в тугой пушистый калачик, лежал волчонок.

Совсем маленький с учетом размеров матери: со среднюю дворовую собаку. Шерсть у него была необычайно густой, угольно‑черной, без единого светлого пятнышка.

Глаза были плотно закрыты, веки еще даже не пытались разлепиться – он был слеп. Тыкался мягкой мордой в меня, искал источник тепла.

Я знал, что волки, как и собаки, приносят по несколько щенков. Пять, шесть, а то и все десять. Когда я замазывал ей бок рванкой на той поляне, моя рука, прижатая к ее горячему, напряженному животу, улавливала слабые, отдельные толчки изнутри.

Но теперь здесь был только он. Один. Остальные… Остальные, похоже, не выжили из‑за того, что она была так сильно ранена тогда.

Попытка приподняться на локте вызвала прилив тошноты и такого головокружения, что мир накренился и поехал в сторону. Я не смог. Грудь и руки пылали глухой, тлеющей агонией ожогов. Ноги не слушались, были ватными и чужими.

Я перевернулся на живот, уткнувшись лицом в прохладный мох, и, опираясь на локоть единственной послушной руки, пополз к выходу, откуда доносилось тяжелое, слишком медленное дыхание.

Прополз по упругой подстилке пару метров, огибая выступающие корни. Там, в метре от границы, где сырая земля логова сменялась сухой хвоей и иголками снаружи, была она.

Волчица лежала на боку, вытянувшись вдоль земляной стены оврага, как будто привалилась к ней в последний раз. В полумраке ее черная шкура почти сливалась с темной землей, но обугленные пятна ожогов светились призрачными, страшными клочьями.

Ее могучий бок почти не двигался. Дыхание было редким, и каждый вдох давался с заметным, мучительным усилием – ребра с трудом расширялись, будто скованные невидимым железным обручем.

Я недооценил эти ожоги. Энергия Сферы дала ей последние силы на отчаянный рывок, чтобы сделать то, что она сочла самым важным, – принести меня сюда, в безопасность.

И все. Топлива больше не было. Резервы исчерпаны до дна.

Я подполз ближе и сел, скрестив не слушающиеся ноги, не в силах удержаться на коленях. Она почуяла движение. Ухо чуть дрогнуло. Потом медленно, с видимым усилием она приоткрыла один глаз.

В нем не было уже той дикой боли, как на скалах. Была бездонная усталость, покой.

Она посмотрела на меня. Долго, не мигая. Потом ее взгляд медленно скользнул в сторону входа в логово – туда, откуда слышалось копошение и поскуливание слепого черного комочка. И снова вернулся на меня.

– Да, – прошептал я, поняв всё, и мой голос прозвучал хрипло, – я буду заботиться о нем. Обещаю.

Волчица почти не отреагировала. Но взгляд, казалось, смягчился. Края глаза чуть сузились, будто в слабой, последней попытке улыбки.

Сухожилия на ее шее напряглись, мышцы под обгорелой шкурой дрогнули. Она сделала едва заметное движение головой, пытаясь приподнять ее, дотянуться. Я протянул к ее морде рабочую, пусть и покрытую ожогами руку.

Она коснулась кожи чуть шершавым теплым языком. Один раз. Медленно. Аккуратно, почти нежно. Так же, как тогда на поляне со рванкой, когда я рискнул подойти к раненому Зверю.

Это был не жест благодарности, а прощание. И в этом касании, читалось все: «Если бы не ты тогда, я бы умерла под старым дубом, истекши кровью. И все они умерли бы со мной, еще не родившись. Этот – жив. Ты – жив, хоть и еле дышишь. Значит, все это… не напрасно».

Я не стал говорить «прости». Потому что она уже все простила. Простила боль, страх, вторжение в ее мир, даже свою смерть.

Просто сидел, положив ладонь на ее могучую, изуродованную ожогами лапу у самой морды, и чувствовал, как под густой колючей шерстью медленно, но неумолимо угасает тепло жизни.

Прошло полчаса. Может, больше. Ее дыхание становилось все реже и тише. Промежутки между вдохами растягивались. Потом был один особенно долгий, свистящий вдох, задержка… и тихий, едва слышный, будто обрывающийся выдох. После которого грудь больше не поднялась.

Глаз, смотревший на меня, не закрылся. Веки не сомкнулись. Он просто потух. Стал плоским, пустым, как темный, отполированный водой камень.

Я сидел неподвижно, не отрывая руки, слушая. Снаружи, где‑то далеко за стеной корней и земли, кричала ночная птица – резко, одиноко. А внутри логова слепой черный волчонок, оставшись один, почувствовал эту перемену, эту внезапную пустоту.

Он начал скулить громче, жалобнее, тычась носом в холодный воздух, ища тепло, которого больше не было.

* * *

Я сидел у самого входа, все еще положив руку на остывающую лапу, погруженный в свои мысли. Не знаю как долго. Столько всего произошло, что даже по отдельности могло перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Предательство Феди. Жертва Звездного. Правда о моем происхождении. Настоящий бой насмерть. Убийство. Смерть близкого существа.

А у меня все это случилось за вечер и еще даже не закончившуюся ночь. В моменте думать было некогда, но теперь, лишенный возможности что‑либо делать, я мог наконец хоть как‑то уложить все в голове.

И это было ой как непросто. На плечи будто навалилась невероятная тяжесть. Вес всего пережитого, давил с катастрофической силой.

Создавалось впечатление, что мир рухнул. Что я остался один, и, в какую бы сторону ни пошел, везде буду натыкаться лишь на лишения, боль и ужас.

Скулеж из глубины логова стал громче. Чтобы хоть как‑то отвлечься, решил на него ответить. Отполз от волчицы, оставляя неподвижное тело охранять порог ее дома.

У меня все еще не было сил встать. Даже подняться на колени, оттолкнувшись одной рукой от земли, казалось задачей для богатыря из сказки. Так что я снова пополз – теперь уже обратно внутрь логова.

Даже не полз – двигался как раненый червь, отталкиваясь локтем здоровой руки и подтягивая непослушные ноги, которые волочились как чужие.

Каждый вдох отдавался тупым, пульсирующим гулом в висках и огненной, рвущей агонией во всем теле, будто внутри у меня вместо костей были раскаленные прутья.

Это явно была не только боль от ожогов и сломанных костей. Это была неизбежная цена, которую теперь потребовало мое тело за ту чудовищную, варварскую перегрузку силой Сферы.

Оно, это тело, достигшее предела Сбора Духа, окрепшее в тренировках и очищенное белым пламенем, было сильным. Выносливым. Но не настолько. Не для такого.

В каждом суставе – в плечах, в коленях, в пальцах – ломило, будто в них насыпали битого стекла. Мышцы, даже те, что не были повреждены, вибрировали мелкой, неконтролируемой дрожью, подергивались сами по себе.

А в самой глубине, под всеми этими слоями конкретной, локализованной боли, чувствовалась пугающая пустота – истощение самой жизненной силы, того базового ресурса, что позволял просто быть.

Волчонок, учуяв мое движение и, вероятно, запах, снова заскулил – тонко, жалобно, и начал слепо ползти на звук, тыкаясь мордой в землю, в корни, в собственные лапы. Я протянул к нему здоровую, но грязную, в царапинах и кровоподтеках руку.

Он уткнулся в ладонь, обнюхал шершавую кожу, его влажный нос задрожал, и толстенький пушистый хвостик на миг завилял слабым, неуверенным движением.

Я осторожно поддел его снизу, под живот, и перевалил себе на колени. Он был удивительно легким, но живым, очень теплым и мягким комочком. И тут же устроился, свернулся тугим комком прямо у моего живота и, кажется, сразу заснул: его тихое, прерывистое сопение стало ровнее, глубже.

Я уперся спиной и головой в прохладную, неровную земляную стену логова и, с трудом переведя дыхание, которое сбивалось на каждом движении, осмотрелся – глаза уже достаточно привыкли к полумраку.

Логово было устроено умно. С тем знанием, что дается не разумом, а тысячами лет инстинкта. Оно находилось на самом дне глубокого, извилистого оврага, промытого вешними водами.

Через вход, завешанный корнями, я видел лишь полоску ночного неба, усыпанного неяркими из‑за дыма звездами.

Пожар, бушевавший там, наверху в лесу, сюда, на самое дно сырого оврага, вряд ли спустится. Огонь – стихия жадная, ему нужна тяга, он пожирает то, что выше, суше.

Здесь же, в этом сыром тупике, мы были в относительной безопасности от самого пламени. От дыма – нет. Его едкий, горьковатый запах все еще висел в воздухе, пробиваясь сквозь запах земли, но это было терпимо.

Эта оценка заняла у меня несколько долгих минут. Каждый вывод – о пожаробезопасности, о расположении, о водах – давался с усилием, пробивался сквозь густой туман боли и свинцовой усталости. Но он был четким. Здесь можно передохнуть. Перевести дух. Собрать мысли.

Сидеть в полумраке, с этим живым, дышащим существом на коленях, пока за спиной стена прохладной надежной земли, а впереди – только узкая полоска ночного неба. Это давало странное, хрупкое, но очень конкретное ощущение покоя.

Напряжение, что держало меня на плаву, заставляло двигаться, думать, драться с момента той вспышки на деревенской площади, наконец‑то начало отступать.

Дрожь в мышцах поутихла, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью, которая была почти приятной. Боль никуда не делась, но стала фоновой: чем‑то постоянным и неотъемлемым, с чем можно было существовать, как с биением сердца.

Я закрыл глаза, просто дыша, слушая, как дышит он, и давая мыслям течь медленно, без паники. В голове, очищенной от животной потребности выжить, начали прокручиваться обрывочные, несвязные мысли о будущем.

Что делать дальше? Волчонок. Его нужно кормить. Чем? Я не знал толком, что едят волчата. Мясо, наверное. Надо будет искать… но как в таком состоянии? Мелкую дичь, птицу, может, кронта… но чтобы поймать, нужно встать. Нужно ходить.

Сначала надо прийти в себя хоть немного. Вода. Нужна вода. Где‑то поблизости должен быть ручей или хотя бы ключ, иначе волчица не стала бы селиться тут с выводком. Надо будет найти его завтра. Или когда рассветет.

Потом… потом город. Детдом. Поиск следов. Но теперь из‑за смерти Топтыгина на меня откроют настоящую охоту. Поисковые отряды будут прочесывать лес. Значит, нужно лечить ожоги и перелом здесь, насколько хватит сил и знаний. А сил…

Я сосредоточился на внутренних ощущениях, пытаясь оценить ущерб не как набор болей, а как состояние системы. И тогда, в этой тишине, под мерное дыхание волчонка, почувствовал это.

В глубине, рядом с моим собственным, потрескавшимся от чудовищного давления очагом Духа, теплилась, пульсировала слабым, но ровным светом та самая искра – искра белого пламени, полученная от Звездного. Она теперь была частью меня, но одновременно – и связью с ним.

Тончайшей, невидимой нитью, протянутой через расстояние, которую я раньше – во время бега, пряток, боя – ощущал как слабый, но постоянный, едва уловимый фон. Ощущение его присутствия. Как надежное плечо где‑то за спиной, на которое можно мысленно опереться, даже если это плечо было за тысячи верст.

Но именно в этот миг нить порвалась.

Не ослабла. Не истончилась, будто он просто ушел дальше. Она просто исчезла. У меня в груди стало пусто и холодно.

Искра вздрогнула, замерцала неровно, болезненно, как свеча на сильном сквозняке, и наполнилась холод

ом. Холодом пустоты. Холодом смерти.

И эта щемящая пустота в том самом месте внутри, где раньше жила связь, быстро, почти мгновенно заполнилась чем‑то другим.

Это не была печаль. Печаль придет позже и будет тихой и тоскливой.

Ярость. Чистая, концентрированная ярость, поднимавшаяся из самого желудка и сжимавшая горло. Ярость от собственного бессилия, от ничтожности.

Он был где‑то там, высоко в небе, сражался с кем‑то невероятно сильным, пока я, его ученик, тут, внизу, бился в грязи и крови с его подручными, с этими рядовыми мундирами.

И я ничего не мог сделать. Не мог подняться туда. Не мог помочь. Я даже не знал, как он умер. От чьего удара. Сказал ли он что‑то в конце. Осталось ли что‑то от него, кроме этой искры во мне.

Слезы выступили на глазах сами, против воли. Это стало последней каплей, переполнившей чашу стабильности моего рассудка. Они потекли по грязным, в саже и запекшейся крови щекам, горячие и соленые, и капали на спящего волчонка.

Я не рыдал. Просто сидел, прислонившись к стене, уставившись в темноту логова перед собой, и плакал молча, почти беззвучно, пока внутри все сжималось в тугой, болезненный, колючий узел.

Звездный. Грубый, надменный, вечно недовольный и измученный старыми ранами. Единственный человек, который взглянул на меня не как на чучело, не как на бесплатную силу или проблему. Как на личность.

Учитель. Наставник. Друг.

Я сжал здоровую руку в кулак. Никто больше. Никто из тех, кого я… кого считаю своими, не умрет из‑за того, что я слаб. Из‑за того, что не успел, не смог, не дотянулся. Никогда.

Стану настолько сильным, что этой силы хватит на всех. Настолько сильным, что смогу защитить. Даже от таких, как те, кто убил его. Даже от целых городов. Даже от звезд, если надо.

Это была не клятва, брошенная звездам или теням в углу пещеры. Это был договор с самим собой. Констатация неоспоримого факта, который отныне становился единственным законом моего существования. Все остальное – еда, сон, боль, страх – было вторично.

И тогда, спустя ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы эта мысль застыла в сознании, в моей голове раздался голос. Он прозвучал изнутри, оттуда же, откуда только что исходила холодная пустота разорванной связи.

Голос Звездного. Но не живой, не настоящий, не тот, которым он ругал меня за медлительность или объяснял тонкости боя. Четкий, размеренный, лишенный всяких интонаций. Но это был его голос.

«Саша», – каждый слог отдавался тихим звоном в костях черепа, – «если ты слышишь это, значит, со мной все кончено. Это – последняя воля, вложенная мной в искру. Она активируется только при моей смерти».

Я замер, перестав дышать. Даже слезы остановились. Волчонок на моих коленях вздрогнул во сне, почувствовав напряжение мышц под собой, и тихо взвизгнул.

«Искра, что теперь является частью тебя», – продолжал безжизненный голос, не обращая внимания на мою реакцию, – «зачарована мной особым образом. Для любого стороннего наблюдателя она будет создавать полную и безупречную иллюзию. Иллюзию того, что ты идешь по пути Магов. По мере роста твоей настоящей силы как Практика, она будет автоматически формировать у тебя в теле фантомные структуры, имитирующие сначала Духовные Вены, а затем и Духовное Сердце. Это скроет твою истинную природу».

Я слушал, впитывая каждое слово, додумывая смысл незнакомых, отсекая нахлынувшие было эмоции. Это была не прощание. Это была инструкция по выживанию. Руководство. Самое ценное, что он мог оставить.

«Маскировка будет действенна и убедительна до тех пор, пока ты не достигнешь предела стадии, которая именуется „Конденсацией Духа“. Для Магов это последовательность: Сбор, Вены, Сердце. Для тебя: Сбор, Кровь, Плоть, Кости, Тело. Когда ты перейдешь грань Тела Духа и вступишь на следующую стадию, иллюзия, поддерживаемая искрой, достигнет своего предела и распадется. Твое истинное состояние станет видимым для любого, кто умеет хотя бы поверхностно смотреть. Им станет ясно, что ты – Практик. После этого тебе придется искать другие способы скрываться. Или быть готовым к охоте. К охоте со стороны тех самых сил, что когда‑то уничтожили твой род… и мой».

Пауза. Внутренняя тишина, которую заполнял только отзвук этих слов, казалось, вибрировала в костях, в зубах. Я ждал. Волчонок снова засопел.

«Живи, Саша», – в равнодушном голосе в самый последний миг мелькнула едва уловимая, теплая нотка. Нежность? Гордость? Сожаление? Я не успел понять, ухватить. – «Стань сильным. Достигни такого величия, какое мне и не снилось, чтобы тебе не нужно было прятаться. Не ради слепой мести. Ради того, чтобы само твое существование, твоя мощь, стали тем фактом, той горой, которую они не смогут игнорировать, обойти или стереть с лица земли».

Еще одна, последняя, протяжная пауза. Казалось, послание закончилось. Но нет.

«Прощай. Пусть удача, которой так часто не хватает храбрым, сопутствует тебе… хоть изредка. Михаил Пламенев».

Глава 7

Имя Звездного, которое он мне наотрез отказывался говорить – настоящее, человеческое имя, – отозвалось в моей голове тихим, чистым эхом, и растворилось в темноте. Ощущение любого присутствия, даже этого, записанного, неживого, окончательно исчезло.

В груди осталась только искорка. И холодное, ясное знание. Дорога была одна. Вперед. Вверх. Через боль, через страх, через скалы, ущелья и горные пики. До тех пор, пока я сам не стану той самой горой.

Михаил Пламенев. Имя отложилось где‑то очень глубоко, рядом с самой искоркой. Не Звездный, не загадочный пришелец. Михаил. Человек с именем.

Еще одна тонкая, но неразрывная ниточка, связывавшая меня с огромным пугающим миром, который был неизмеримо больше нашей деревни и окружающего леса. С миром, где были кланы, войны среди звезд и охота на целые рода.

– Спасибо, – прошептал я. – За все. За искру. За знания. За книжечку. За то, что не прогнал тогда, в Берлоге. За веру в то, что я чего‑то стою…

Печаль и горечь потери продержались еще минуту, а потом я заставил себя отогнать их прочь. На благодарность и горечь не было больше времени.

Чтобы достичь поставленной цели, я должен был выжить, несмотря ни на что.

Я осторожно, приподнял спящего волчонка – он во сне потянулся, выгнув спинку дугой, и чмокнул губами – и переложил его в небольшое, уже сформированное углубление в подстилке изо мха у самой стены логова, подальше от сырости входа.

Он завозился, но быстро успокоился, уткнувшись носом в мягкую стенку своего импровизированного гнезда.

Теперь моя очередь. Уперся здоровой, но исцарапанной и грязной ладонью в сырую, холодную землю пола и попытался встать. Сначала перенес вес, потом со сдавленным стоном попробовал выпрямить ноги.

Они подкосились сразу, как подрубленные. Мышцы на икрах дрогнули и отказали, не в силах выдержать даже мой собственный, не самый большой вес. Голова закружилась, в висках застучала резкая, отрывистая боль.

Я рухнул обратно на колени, едва успев выставить локоть, чтобы не грохнуться лицом вниз. Дышал, как загнанный насмерть зверь – короткими хриплыми вздохами, пока перед глазами не перестали плясать темные пятна.

Разогнал по телу Дух. Сейчас, после достижения предела уровня Сбора, он накапливался от любых движений, а не только от тех восьми поз, хотя и на порядок хуже. Но хотя бы немного ускорял заживление.

Спустя пять минут попытался встать еще раз. С тем же результатом. Через пять минут – еще. И еще. И еще.

Наконец, ноги подчинились и, пусть и дрожа, зафиксировали меня в вертикальном положении. А теперь… практика.

Первый набор поз. Основа. То, с чего началось все. Я закрыл глаза. Первая позиция, когда‑то давшаяся мне вообще без какого‑либо труда.

Теперь даже это, такое элементарное, оказалось испытанием. Мышцы, перенапряженные и порванные в бою, дрожали и саднили, умоляя расслабиться, согнуться, лечь.

Я заставил их работать. Вдох – медленный, сквозь стиснутые зубы. Выдох – такой же медленный, с концентрацией на том, чтобы не рухнуть.

Но рухнул. Потом встал и попробовал снова. Получилось только попытки с седьмой, да и то крайне криво, но это уже был успех.

Переход ко второй позе. Раньше это движение было плавным, как течение спокойной реки. Сейчас оно было похоже на попытку сдвинуть с места горную глыбу.

Каждый мускул кричал, суставы в плечах и бедрах щелкали и хрустели, боль в сломанной руке при попытке удержать баланс и не завалиться стала острой.

Я сжал зубы до хруста, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам и спине, смешиваясь с грязью, сажей и слезами. Само движение, которое занимало секунду, растянулось на целую вечность.

С пятой попытки я застыл в неуклюжей, дрожащей пародии на нужную позу, едва не падая набок, удерживаясь только усилием воли и оставшимся в ногах напряжением.

Третья поза. Это было еще хуже. Ожог на груди вспыхнул болью, когда кожа натянулась, будто ее снова поднесли к огню и стали медленно отдирать. Воздух вырвался из легких коротким, хриплым выдохом.

Я видел перед глазами яркие цветные точки, но продолжал движение. Через боль, через сопротивление собственного изувеченного тела. Это была уже не практика. Это была добровольная пытка.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Но не останавливался. Остановиться – значит признать, что тело сильнее. А я не мог этого допустить.

Четвертая, пятая… Каждая последующая поза давалась с еще большим боем, с еще более яростным сопротивлением плоти. Я падал, ударяясь плечом или боком о землю.

Лежал, переводя дыхание, чувствуя, как по телу после выполнения позиций растекается приятное тепло Духа. Потом, собрав волю в кулак, поднимался и начинал с начала. С первой позы.

Дыхание сбивалось, становилось прерывистым, частым и поверхностным. Временами, после особенно неудачных попыток перехода, казалось, что я вот‑вот потеряю сознание от физической боли или просто от полного истощения запасов сил.

Но одна простая мысль гнала меня дальше: остановиться сейчас – значит сдаться. Сдаться – значит позволить всему этому стать напрасным. Значит умереть здесь, в этой норе.

А у меня на попечении был слепой, беспомощный комочек чужой, но теперь уже и моей жизни. Невыполненное обещание, данное умирающей матери. И долг. Долг перед тем, чье настоящее имя теперь навсегда было со мной – Михаил Пламенев.

Я не считал время. Минуты, а может, и часы, сливались в единый, бесконечный поток страдания, усилий, падений и новой, упрямой атаки на собственные пределы.

Наконец, после бесчисленных срывов, после того как губы оказались искусаны до крови, а в горле стоял вкус железа, я, дрожа всем телом, завершил переход в восьмую, зеркальную позу. А потом, не останавливаясь, по инерции начал цикл повторно.

И когда я с тихим стоном вернулся в исходное положение, по моему измученному телу вместо небольших импульсов Духа прошла настоящая волна.

На гребне этой волны я снова и снова проходил восемь позиций, пока не почувствовал, что тело переполнилось теплой, целительной энергией. Только тогда позволил себе рухнуть на землю.

Дрожь в мышцах стихла, сменилась глубокой, приятной усталостью. Острая, рвущая боль отступила, превратившись в глухую, терпимую ломоту, как после тяжелой работы. Дышать стало чуть легче – грудь расширялась без того адского сопротивления.

Я сосредоточился на внутренних ощущениях, отбросив все внешнее. И мысленно ахнул про себя. Запас Духа. Сгусток энергии, похожий на горячий, тяжелый шар. Он… не просто восстановился после трат в бою. Он увеличился. Значительно. Где‑то на добрую треть против того максимума, что был у меня до схватки с Топтыгиным.

Такой прирост за несколько часов практики был абсолютно невозможен. Значит, причина в другом. И нетрудно догадаться, в чем именно.

В том самом чудовищном, самоубийственном потоке из Сферы, что я пропустил через себя. Тело, хоть и было повреждено до предела, словно впитало, переработало и усвоило часть этой чужеродной мощи.

Но это было еще не самое главное открытие. Раньше, даже в лучшие моменты, Дух внутри дрожал и бурлил, будто кипящая вода. Сейчас… сейчас он был как расплавленный, тягучий металл. Тяжелый. Плотный. И что важнее – абсолютно стабильный.

Он не пульсировал, он просто был. Цельный. Неразрывно связанный с каждой частицей моего тела. Эта стабильность была тем самым знаком, о котором как‑то вскользь упоминал Звездный. Знаком того, что первая, базовая стадия – стадия Сбора Духа, во всем ее объеме и глубине, была пройдена, закреплена и тело подготовлено для перехода к следующей.

Эта новая, железная стабильность означала только одно: путь дальше открыт. Прямо сейчас я стоял на пороге.

Теперь, когда основа была незыблема, я мог приступить к настоящей, полноценной практике. Ко второй главе книжечки, которую я мысленно листал уже столько раз. К стадии Крови Духа.

Кстати о книжечке. Она лежала не здесь, а сарае, куда я ее спрятал перед тем дурацким праздником. Тогда это была просто паранойя – боязнь потерять в толпе или вроде того.

Теперь, в сырой тьме логова, я молча благодарил себя за эту осторожность. Но хотя физически ее не было со мной, каждая страница, отпечаталась у меня в голове четче, чем узоры на собственных ладонях.

Я мог с закрытыми глазами прочертить каждую кривую линию, показывающую ток Духа, воспроизвести каждый изгиб силуэта в позе.

Потому не стал медлить, не стал размышлять. Сомнений просто не возникало: их сжег тот же внутренний огонь, что гнал меня сквозь боль. Была только не терпящая промедления потребность двигаться вперед, использовать эту странную, выстраданную ясность ума и тела. Я снова встал и принял первую позу из второго набора.

Сами по себе позы уже давно не вызывали у меня никаких сложностей. Проблема была в течении Духа внутри тела, не поддававшемся контролю из‑за нестабильности энергии.

Так что я сосредоточился не на физической форме, а на схеме движения энергии, вложенной в переход между позами. Сделал медленный, глубокий вдох, начал переход ко второй позиции – и Дух послушался. Не сразу, не без некоторого сопротивления, но он сдвинулся с места и пошел по указанному пути.

Это было не похоже на ту отчаянную борьбу за каждый миллиметр, как при изучении самих позиций первой главы. Скорее, на… на первый поворот тяжелого, но идеально сбалансированного и хорошо смазанного механизма.

Вторая поза завершилась без каких‑либо проблем. Теперь переход к третьей. Здесь схема усложнялась. Дух нужно было разделить на два тонких, но упругих ручейка, и пустить по телу одновременно.

Я мысленно наметил маршрут, отдал приказ, и энергия, будто дождавшись команды, потекла. Медленно, но верно, заполняя указанные пути мягким, разливающимся теплом. Никаких судорог, никакой дикой, рвущей боли. Только жжение в мышцах, похожее на ощущение после хорошей, долгой растяжки.

Удивление от этой легкости заставило меня на секунду выпасть из концентрации, но поток Духа не прервался. Он продолжал свое размеренное движение, будто заученное наизусть действие, которое тело теперь выполняло почти само.

Третья поза тоже была завершена. Теперь переход на четвертую.

Я уже давно уловил внутреннюю логику книжечки: каждые четыре позы обозначали некий завершенный микроцикл внутри большой стадии. И каждая четвертая всегда была сложнее всех предыдущих вместе взятых – ключевой, переломной.

Дух, разошедшийся по конечностям, должен был, описав полный круг, вернуться в центр, не смешиваясь при этом с основным запасом. Ему предписывалось образовать отдельный маленький, но быстрый вихрь где‑то в области солнечного сплетения, и лишь потом резким, сфокусированным толчком его нужно загнать «вглубь».