Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

Глава 7

Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я отшатнулся от леденящего душу рева и, не думая, на чистом животном инстинкте рванул к ближайшей могучей сосне.

Цепляясь пальцами за шершавую кору, царапая руки и лицо, я карабкался вверх, пока ветки подо мной не стали слишком тонкими и гибкими, и замер, обхватив холодный, липкий от смолы ствол дрожащими руками и ногами.

Бой бушевал где-то впереди, метров за двести. Оглушительный грохот, яростные рыки, от которых сжималось сердце, треск и хруст ломающихся под корень деревцев. Я чувствовал вибрацию через ствол сосны.

Но к безумному облегчению эпицентр этого ада двигался не прямо на меня, а по широкой дуге, явно смещаясь влево, вглубь чащи. Он то приближался, заставляя меня вжиматься в дерево, то удалялся, пока наконец не оборвался пронзительным, коротким предсмертным визгом и одним-единственным победным, торжествующим ревом, от которого по всей моей коже пробежали ледяные мурашки.

Потом наступила звенящая, неестественная тишина, давящая пуще любого шума. Спустя несколько долгих минут ее нарушил новый звук. Тихое, прерывистое, хриплое подвывание, полное непереносимой боли и слабости.

Раненый Зверь, оставшийся в живых, но истекающий кровью. Шум его неуверенного, тяжелого перемещения, сопровождаемый всхлипами и рычанием, медленно удалялся, становился все тише и через полчаса окончательно затих в глубине леса.

Я медленно, обессиленно, словно все кости вынули, сполз по стволу на землю. Ноги подкосились, и я едва устоял, прислонившись к дереву.

Пора было бежать домой, пока совсем не рассвело и мою прогулку не заметили. Я уже сделал первый шаг в сторону деревни, как вдруг замер, будто вкопанный.

В памяти сам собой всплыл старый урок выживания, который вел староста Евгений Васильевич для всех подростков. Его голос, жесткий и уверенный, прозвучал в голове так ясно, будто он стоял рядом:

«Не думайте, что Звери – это тупые, слепые твари. Они умны. Хитры. И инстинкты у них тоньше и острее наших. Они чуют те травы и коренья, что могут помочь им справиться с болезнями и ранами».

А ведь рванка именно что останавливала кровотечения.

Я прошел пол-леса и не нашел ни единого стебелька. А заря уже занималась, небо светлело с каждой минутой.

Если я хотел принести траву Звездному сегодня, это был мой последний шанс. Безумный, почти самоубийственный шанс. Пойти туда, где только что дрались насмерть два чудовища, и где сейчас истекало кровью одно из них.

Стиснув зубы до хруста, я развернулся и, преодолевая дрожь в коленях и холодный ком страха в животе, медленно, осторожно пошел в сторону того развороченного участка леса, откуда недавно доносились звуки битвы.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными от страха и усталости, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Через полчаса осторожного продвижения я вышел на небольшую поляну, озаренную этим светом.

И тут увидел ее – целый островок Рванки. Ее зубчатые листья и синеватые цветки колыхались на утреннем ветерке, будто сама земля предлагала мне лекарство.

Но радость была мимолетной и тут же сменилась леденящим ужасом. С другой стороны поляны, почти в тени огромного, поросшего мхом валуна, лежал Зверь. Это был волк, как и тот, которого я задушил, но куда больше. Даже когда он лежал, его спина была выше меня.

Черная лоснящаяся шерсть была слипшейся от запекшейся крови. Он лежал на боку, содрогаясь от каждого хриплого, прерывистого вздоха. Он не мог встать, только медленно, отчаянно подтягивался передними лапами, срывал зубами пучки Рванки прямо у своего носа и глотал их, не жуя, будто в этом была его последняя надежда.

Его желтый глаз, светящийся умом, заметил мое движение. Глаз сузился, в нем мелькнула искра осознания, но волк не зарычал, не сделал ни малейшей попытки атаковать.

В его взгляде читалась только изнурительная агония и абсолютное безразличие ко всему на свете, кроме этой травы, которая одна только и могла его спасти.

Я замер в полусогнутой позе, готовый в любой миг броситься бежать обратно в чащу. Но Рванка была так близко, всего в десяти шагах. Я видел ее сочные стебли, обещавшие спасение Звездному.

Собрав всю волю в кулак, сделал первый неуверенный шаг к краю зарослей. Зверь лишь хрипло, с бульканьем выдохнул, продолжая механически жевать и глотать траву. Я опустился на колени и начал быстро, почти яростно, вырывать Рванку с корнями, складывая ее в подол рубахи, которую держал перед собой как импровизированный мешок.

Пальцы дрожали, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышит не только волк, но и вся округа. Каждый нерв был натянут как струна, каждое движение было рассчитано на то, чтобы в любой миг сорваться с места и бежать, не оглядываясь.

Но черный волк лишь тяжело дышал, его могучие бока вздымались в неравномерном ритме, и он методично, с видимым трудом поворачивая голову, срывал и проглатывал пучки Рванки. Словно не замечал меня или не видел во мне угрозы, полностью поглощенный своей агонией и инстинктивным поиском спасения.

Через несколько минут, когда понял, что он действительно не собирается нападать, я крадучись, мелкими шажками обошел его по дуге, чтобы добраться до нетронутого участка травы, который он еще не успел опустошить.

С этого нового ракурса я увидел то, что раньше было скрыто тенью и его собственным телом. На боку Зверя зияла ужасная рваная рана размером с три моих головы.

Края кожи и мышц были разорваны, обнажая что-то темное, багровое и пульсирующее внутри. Кровь сочилась оттуда густым, почти черным потоком, заливая слипшуюся шерсть и расширяя темное пятно на земле под ней.

Меня передернуло от внезапного, холодного ужаса. Рванка, если ее съесть, тоже помогала с кровотечениями, но никакие объемы съеденной травы не помогут залечить это. Он истекал кровью, и он умрет. Скоро.

Мысль была холодной, безжалостной и абсолютно четкой. Запас травы набран приличный – пора уходить, пока не стало слишком поздно.

Я уже сделал шаг назад, готовый развернуться и бежать, как вдруг мой взгляд упал на живот волка. Раньше я думал, что это просто мощное телосложение, но теперь стало ясно. Живот был раздутым, тяжелым и округлым, неестественным для хищника. Это был не просто волк. Это была волчица. Беременная.

Я невольно представил, как она, тяжелая от будущего потомства, отчаянно и яростно дралась с другим Зверем, отстаивая что-то. Может, защищала свое логово? Или своего нерожденного детеныша от угрозы?

Мысль о том, что внутри нее теплится жизнь, которая оборвется вместе с ней, не успев даже начаться, пронзила меня острой жалостью, пересилившей страх.

То, что я собирался сделать, было чистым безумием. Абсолютным и самоубийственным. Рванку нужно было растереть в густую кашицу и приложить непосредственно к ране, чтобы целебный сок впитывался прямо в кровь, закупоривал сосуды.

– Тихо… тихо, сейчас я… ничего не буду делать плохого… – прошептал, делая первый осторожный шаг в ее сторону.

Я двигался медленно, плавно, все время оставаясь в поле зрения волчицы, не сводя с нее глаз. А она следила за мной мутным, потухшим глазом, но не рычала, не скалила зубов.

Ее дыхание стало еще более прерывистым и хриплым. Она уже не могла жевать – лишь слабо, почти незаметно ворочала головой, будто теряя последние силы.

Это давало зыбкую уверенность в том, что если она все же кинется, у меня будет шанс отскочить. Небольшой, но шанс.

Я остановился в паре шагов от могучего бока, достал из-за пазухи большую часть собранной Рванки и начал яростно, с силой мять ее в своих ладонях, растирая стебли друг о друга.

Листья и цветы быстро превращались в липкую, сочащуюся темно-зеленым соком однородную массу. Едкий, горьковатый запах травы заполнил пространство вокруг.

Потом, собрав все свое мужество в комок, я сделал последний, решающий шаг. Дрожа от напряжения, как осиновый лист, присел на корточки сбоку от волчицы с той стороны, где зияла рана.

Ее шерсть была жесткой, свалявшейся и липкой от запекшейся крови. Я зажмурился на мгновение, глубоко вдохнул и изо всех сил прижал ладонью теплый комок размятой Рванки к страшной, пульсирующей ране на ее боку.

Рев боли, оглушительный и полный первобытной ярости, прорвал утреннюю тишину. Волчица резко дернула головой, и ее огромные челюсти громко клацнули в сантиметрах от моего лица, обдав горячим, смердящим дыханием.

Я отпрыгнул назад, упав на руки. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться из груди, ноги подкашивались.

– Я не хочу тебе зла! – выкрикнул, задыхаясь и понимая весь идиотизм разговора со Зверем, но не в силах сдержаться. – Видишь? Никакого оружия! Я пытаюсь помочь! Помочь тебе и твоим детенышам внутри!

Она смотрела на меня, тяжело дыша, а ее желтый глаз был полон боли, страха и злости.

Но потом что-то в нем изменилось. Ярость угасла, сменившись безразличным страданием. Напряжение спало с мощных плеч, и она с глухим, горловым стоном снова опустила голову на землю, словно смирившись.

Я подождал, пока ее дыхание из хриплого перейдет в просто тяжелое и более-менее ровное, и снова, медленно-медленно, подошел. На этот раз она лишь вздрогнула всем телом, когда я возобновил втирание едкой, липкой кашицы в рану.

Работал быстро, залепляя зеленой массой кровавые разрывы, вдавливая ее в плоть, пока вся зияющая рана не скрылась под толстым слоем травы. Кровотечение, казалось, чуть ослабело.

– Все… все, – прошептал, отступая на шаг и вытирая липкие, испачканные кровью и соком руки о штаны. – Я сделал что мог. Дальше… как повезет.

Она не шевельнулась. Ее глаза были закрыты.

Безумие того, что я только что совершил, пылало внутри жарким огнем, и он будто придал мне уверенности на безумие еще большее. Я медленно подошел и дрожащей рукой коснулся ее морды между глазами. Шерсть там была удивительно мягкой и шелковистой, а кожа под ней – обжигающе горячей.

Волчица внезапно открыла глаз. Я дернулся, инстинктивно готовый бежать, но она лишь медленно, с трудом приоткрыла пасть. Оттуда высунулся широкий темно-розовый язык и один раз, медленно и шершаво, провел по моей ладони, смывая зеленые следы травы и пятна крови.

Затем она снова закрыла глаза, и все огромное тело обмякло, погрузившись в глубокий, тяжелый, но, надеюсь, исцеляющий сон.

* * *

Я вернулся в Берлогу, все еще находясь в странном оцепенении, словно плыл сквозь густой туман. На руке до сих пор будто бы ощущалось теплое, шершавое прикосновение того огромного языка, а в ноздрях стоял едкий, горьковатый запах рванки, смешанный с металлическим привкусом крови. Я механически отгреб завал и вполз внутрь, в прохладную темноту пещеры.

Звездный лежал в своем углу на шкурах, но его глаза были открыты. Увидев меня, он скривился в знакомой раздраженной гримасе, его бледное лицо исказилось от досады.

– Ты? Опять? Чего тебе еще надо, назойливое насекомое? Я тебе сказал принесешь траву завтра. А пока не ползай тут без причины.

Я молча, не говоря ни слова, вывалил перед ним на пол свою добычу – целую кучу свежей, чуть помятой и истерзанной моими руками рванки. Зеленая сочная груда заполнила воздух своим терпким ароматом.

Он уставился на траву, и его надменная маска на мгновение дрогнула, сменившись неподдельным изумлением. Брови поползли вверх.

– Ты… Ты нашел это сейчас? Ночью? – его голос прозвучал приглушенно, без привычного презрения, с ноткой чего-то, похожего на уважение. – В лесу, полном Зверей?

– Да, – выдохнул в ответ, и тут же слова, сдерживаемые все это время, хлынули из меня, подгоняемые переполнявшими эмоциями. – И там была волчица – огромная, раненная, беременная! Она истекала кровью, а я… я растер рванку и приложил ей прямо к ране, и она… она меня лизнула! Поняла, кажется, что я не хочу ей зла!

Я посмотрел на него с искренним восторгом от осознания произошедшего, но через секунду осекся, ожидая привычной насмешки, язвительного замечания или гнева за то, что потратил часть травы.

Однако его лицо оставалось каменно непроницаемым. А в глубине его глаз мелькнула какая-то быстрая тень, проблеск внезапной мысли. Он отвернулся от меня и прошептал так тихо, что я едва разобрал слова:

– Естественное родство… Так оно и есть… Интересно…

– Что? – переспросил я, наклонившись вперед. – Что такое «родство»? О чем ты?

– Ничего! – Он резко, почти яростно отмахнулся, и его лицо снова стало привычно надменным и закрытым. Помолчал, глядя на кучу травы, и затем произнес с неохотной, вымученной вежливостью, давясь каждым словом, – Ты… молодец. Что принес это так быстро. Теперь иди. Уже скоро рассвет. Мне нужно… подготовиться. Эта трава требует определенного подхода.

* * *

Я едва успел как мог замыть рубаху от крови, проскользнуть в сени и рухнуть на свою постель, как в доме начали просыпаться. Весь день я ходил как лунатик, мысли постоянно возвращались в лес, к раненой волчице и ее невероятному, почти человеческому ответному жесту.

Руки не слушались, я то ронял ведро с водой у колодца, расплескав половину, то чуть не снес угол забора, слишком резко поправляя покосившуюся жердь.

Тетя Катя ворчала все громче и злее, а к вечеру, увидев криво перекопанную грядку с луком, где я по невнимательности срезал пару молодых ростков, пришла в настоящую ярость.

– Совсем руки отсохли, паршивец? Или глаза залипли? Переделывай! Сию же минуту! И чтобы было сделано как следует, а не абы как!

Пришлось остаться и работать при свете воткнутого в землю фонаря, пока спина не онемела от постоянного согнутого положения, а в глазах не зарябило от пляшущих теней.

На ужин, под шумок общих разговоров, я смог незаметно взять со стола лишь два жалких куска хлеба, сунув их за пазуху. Чувство вины грызло изнутри – Звездный ждал еды, а я принесу ему это скудное подношение.

Однако это было хоть что-то, так что ночью, едва дождавшись, когда в доме установится тишина, почти бегом пустился к лесу.

Я знал дорогу к Берлоге с закрытыми глазами, но в тот вечер что-то было не так. Старый дуб стоял на своем месте. Ручей журчал как всегда.

Но когда я поднялся на склон, на том самом месте, где должен был быть поваленный ясень с его корнями-воротами, обнаружил самый обычный лесной пейзаж. Деревца, подлесок, какие-то пеньки.

Остановился, сбитый с толку, моргая, будто пытаясь рассеять наваждение. Прошелся вперед, потом назад, сверяя местность с картой в своей памяти. Присмотрелся к очертаниям деревьев. Я точно был на месте, но не видел ни знакомого поваленного ясеня, ни привычного рельефа с ямой под корнями, ни даже намека на ту самую тропинку, которую я сам же и протоптал за долгие месяцы.

Я бродил по этому участку леса почти час, сердце все громче и тревожнее стучало в висках. Я щупал кору деревьев, вглядывался в землю в поисках следов, припадал на колени, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Все вокруг было на своем месте, но самого главного не было. Берлога исчезла.

Пораженный и опустошенный, я побрел обратно к деревне, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Часть ночи провел за отработкой поз в своем углу за сараем, но движения были механическими, бездушными, будто кто-то другой дергал за веревочки, привязанные к моим конечностям.

Мысли крутились вокруг одной точки – исчезнувшая Берлога и Звездный. Что случилось? Он ушел, бросив меня? Его нашли городские? Или… он сам, с помощью своей странной силы как-то скрыл убежище, сделал его невидимым для таких, как я? Смогу ли теперь его в принципе найти, и что будет с моими уроками?

На следующий день я заставил себя собраться, вцепившись в работу как в якорь. Рубил дрова, сосредоточившись на каждом взмахе, таскал воду, чувствуя, как напрягается каждая мышца.

Работа спорилась, тело слушалось лучше, чем вчера, будто ночное отчаяние закалило его. Закончив все досрочно, я снова получил от тети Кати разрешение уйти и сразу направился к штабу ополчения.

На этот раз взял с собой все свои горшочки – пять штук, тщательно вымытых. Памятуя о том зверином голоде, который накатывал во время тренировок, был готов к тому, что мне понадобится много еды, очень много.

Я отработал свою схему безупречно. Помогал убирать посуду, набирал объедки понемногу из разных мисок. Мне удалось заполнить все пять горшков доверху – густой мясной похлебкой, пшенной кашей, мякишем хлеба.

Отнес всю посуду на кухню, заслужив короткий кивок повара, и ушел с тяжелой, драгоценной добычей.

В своем укрытии за сараем расставил банки в ряд на земле. Две отложил в сторону – для Звездного, если я его снова найду.

Остальные три принялся уничтожать, медленно и методично пережевывая, чувствуя, как тяжелая пища превращается в тепло и силу, растекаясь по телу. Потом, с полным животом и странной легкостью в остальном теле, встал в первую позу.

Я прошел всю последовательность плавно, почти не задумываясь. Первая, вторая, третья позиции. Мышцы горели знакомым огнем, но были послушны и сильны.

Наконец, набрав воздуха, я начал самый сложный переход к четвертой. Спина скрипела, пресс напрягся до дрожи, но на этот раз, подпитанное пищей, тело поддалось.

Медленно, с невероятным усилием, но уверенно вошел в позу, чувствуя, как растягиваются и напрягаются мышцы, и замер, удерживая равновесие. Все тело выло от напряжения, но для меня это была песнь победы.

И в этот момент глубоко в животе, ниже пупка, в самой середине, возникло новое, незнакомое ощущение. Не боль, не усталость.

Тепло.

Плотное, сконцентрированное, живое и пульсирующее тепло, словно у меня внутри зажгли и заставили работать крошечную, но мощную печку. Я застыл, боясь пошевелиться и спугнуть это чудо.

Я помнил уроки сотника. Теория, которую слышал краем уха, подсматривая за тренировками старших учеников.

Это был он. Дух.

Глава 8

Я не мог остановиться. Это тепло внутри, этот крошечный, но живой очаг Духа был всем, о чем я мечтал последние годы. Я снова и снова проходил последовательность поз от первой до четвертой, и с каждым разом тепло в глубине живота становилось чуть ярче, чуть ощутимее, словно тлеющий уголек раздували в маленькое пламя.

Я забыл про время, про обязательный ужин, про все на свете. Только когда из дома донесся злой, раздраженный окрик тети Кати, спохватился, прервавшись на половине четвертой позы, и побежал назад, едва успев ввалиться за стол к самому началу трапезы.

Ночью, несмотря на вчерашнюю неудачу и гложущее сомнение, я снова пошел в лес. На этот раз шел медленнее. Не бежал, а именно шел, вглядываясь в каждую знакомую ветку, каждый камень. И снова – ничего. Отчаяние, холодное и липкое, начало подкрадываться ко мне, сжимая горло.

Но когда добрался до нужного места, то увидел… и не увидел. Поваленный ясень будто двоился в глазах. Вот он, массивный, с теми самыми корнями-воротами, а в следующее мгновение – просто земля и кучи листвы.

Подошел вплотную, почти уткнувшись носом в то, что видел. Глаза упрямо твердили, что передо мной сплошная, нетронутая земля, поросшая мхом и папоротником. Я вытянул ногу и наступил – подошва сапога уперлась в твердую, утоптанную почву. Здесь ничего нет. Ничего.

«Но тут же должна быть яма!» – мысленно, почти в отчаянии, крикнул я, чувствуя, как сердце сжимается от бессилия.

И в тот же миг, будто в ответ на мой внутренний вопль, почва под ногой исчезла. Я провалился, неудачно шагнув во внезапно образовавшуюся пустоту, и кубарем скатился по знакомому глинистому склону, больно ударившись локтем и коленом.

Внутри было темно и непривычно тихо. Я отряхнулся, проверил горшки с едой и, перебравшись через пещеру, поставил их на край Берлоги. Потом, все еще тяжело дыша, чиркнул огнивом, зажег заготовленную лучину.

Дрожащий свет оранжевого пламени выхватил из мрака лицо Звездного. Я невольно отшатнулся.

Он выглядел ужасно. Его кожа, и раньше бледная, теперь была почти серой и прозрачной, как старый пергамент, испещренной сеткой новых, глубоких морщин. Он казался постаревшим на лет пятьдесят, превратившись в дряхлого старика.

Все встало на свои места. Исчезновение Берлоги. Его новое, катастрофически истощенное состояние. Рванка, которую я принес.

Он использовал ее. Он разжевал эту траву и выжал из своего измученного тела все до последней капли силы, чтобы спрятать убежище, чтобы создать эту иллюзию.

Он не шевелился, казался безжизненным, но его губы слабо дрогнули, и тихий, хриплый голос, лишенный всяких эмоций и былого высокомерия, едва различимо прозвучал в темноте:

– Оставь и уйди. Не мешай.

Раньше такие слова, такое откровенное пренебрежение вызвали бы во мне волну протеста и горечи. Но сейчас, чувствуя внутри тот самый живой, пульсирующий жар, тот очаг, который я искал всю свою сознательную жизнь, я не мог испытывать ничего, кроме странной, почти болезненной благодарности.

Эта непонятная, почти шутовская книжечка с позами сработала. За несколько сумасшедших дней получилось то, что не удавалось годами тайных наблюдений и отчаянных попыток.

Я молча, не говоря ни слова, поставил горшки рядом с его неподвижной рукой, развернулся и, уже зная секрет, без труда выбрался наружу, чувствуя, как иллюзия смыкается за моей спиной.

Остаток ночи провел в своем укрытии за сараем, снова и снова отрабатывая первые четыре позы, доводя их до автоматизма. Движения становились все плавнее, увереннее, а знакомое тепло внизу живота росло и крепло с каждым циклом, становясь моим внутренним компасом.

Заглянул в книжечку на следующую, пятую позицию – она требовала очередного немыслимого скручивания корпуса и хрупкого баланса на одной ноге. Я лишь попытался начать к ней переход из четвертой, и мои мышцы живота и спины сковала такая резкая, пронзительная судорога, а в глубине тела вспыхнул такой всепоглощающий, звериный голод, что я тут же со стоном остановился, едва не упав.

Нет, сначала нужно довести до идеала и закрепить то, что уже получается. Без этого фундамента лезть выше было самоубийством.

Я снова и снова, как заведенный, проходил знакомую последовательность. И с каждым циклом, с каждым плавным переходом, жар в животе начинал расходиться по телу тонкими горячими струйками, наполняя конечности приятной, бодрящей тяжестью.

Скоро я был мокрым от пота, как после долгой пробежки – аж рубаха прилипла к спине. Но при этом чувствовал невероятную легкость и ясность во всем теле, будто с меня сняли тяжелый невидимый груз. Усталости не было совсем, только нарастающая бодрость и жгучее желание двигаться дальше – вперед, к следующему пределу.

Я бы остался так до самого утра, подчинившись этому новому чувству, но голова, проясненная тренировкой, работала четко. Если меня найдут здесь на рассвете, нагоняй получу страшный. Тетя Катя еще, чего доброго, начнет за мной следить или запрет форточку на какой-нибудь замок, и тогда прощай ночные похождения.

С глубоким сожалением я прекратил практику и, весь пропотевший, но переполненный странной, кипящей энергией, побрел назад, к дому, вгрызаясь в предрассветную темноту, унося с собой внутри маленькое, но настоящее пламя.

* * *

Тело слушалось как никогда раньше. Каждое движение было выверенным и эффективным, без лишних затрат сил. Я колол дрова – поленья раскалывались с первого точного удара, щепа разлеталась ровными пластами. Таскал воду – тяжелые ведра казались почти невесомыми, я носил их по два сразу, не расплескивая. К полудню выполнил все, что было задано на день, и стоял перед тетей Катей, которая с недоуменным видом обходила вычищенный до блеска хлев и аккуратно перекопанные грядки.

– Ну и дела… – протянула она, почесывая затылок и качая головой. – И когда ты успел? Может, тебе заданий побольше давать, раз такой прыткий стал? – Это прозвучало как шутка, но в ее глазах мелькнул знакомый расчетливый блеск, оценивающий потенциальную выгоду.

Первым порывом было промолчать и уйти. Согласиться – значит подписать себе приговор на еще больший, неподъемный объем работы.

Но тут я вспомнил о пятой позе из книжечки. О том, как тело буквально сводило судорогой и оно кричало от голода и истощения при попытке выполнить этот переход.

Мне нужна была еда. Много еды, постоянно.

– Я… я могу больше, – сказал, тщательно подбирая слова, глядя ей прямо в глаза. – Чувствую, что могу. Не знаю, может быть, взрослею. – Тетя Катя ухмыльнулась, но перебивать не стала. – Но после работы сил не остается. От голода. Обеда не хватает, ужина тоже. Тело требует.

Она внимательно посмотрела на меня, ее удивление постепенно сменилось живым, практическим любопытством. Подошла ближе, окинула меня взглядом с головы до ног.

– Серьезно? Голодный, говоришь? – Она прищурилась, изучая мое лицо. – Ну что ж… Ладно. Тогда давай так. Ты будешь работать до вечера. Я буду давать тебе дела по мере того, как справляешься. Без передышки. Пока светит солнце – ты в работе. А взамен… – театральная пауза, оценка моей реакции, – ешь. Сколько влезет. Наварю тебе отдельную кастрюлю, если хочешь.

Сердце екнуло от предвкушения. Это было именно то, что мне нужно. Неограниченный, легальный доступ к еде прямо здесь, в доме.

Целый день изнурительной работы был пустяком по сравнению с такой наградой. Это означало постоянную подпитку для моего растущего очага Духа.

– Да, – быстро, почти не раздумывая, согласился на ее условия, стараясь не выдать внутренний восторг и сохранить на лице лишь деловую готовность. – Я согласен. Договорились.

Следующие три дня слились в одно сплошное, монотонное полотно труда. Я вставал с первыми петухами и выходил во двор, пока роса еще серебрилась на траве.

Работал до тех пор, пока солнце не садилось, а в мышцах не появлялась глухая, стойкая боль. Выполол все грядки дочиста, так что земля между рядами стала темной и рыхлой. Взялся за покосившийся забор – выровнял столбы, прибил новые жерди. Полез на сарай – заменил подгнившие доски на крыше, починил скрипевшую на ветру дверь.

Постепенно я брался за ту работу, что раньше из-за сложности или муторности откладывалась всеми, в том числе и тетей Катей. И вскоре стало понятно, что, если продолжу в том же духе, работы по участку в принципе практически не останется.

Тетя Катя наблюдала за мной, делая свои дела. Готовила, стирала, убиралась в доме. Ее привычный гнев будто выдохся, сменившись настороженным молчанием.

Она не хвалила, но и не упрекала. Когда на третий день, едва переступив порог после утренних дел, я оказался перед ней, чтобы получить новое задание, она медленно вышла во двор. Обвела взглядом блестящий на солнце инструмент, аккуратно сложенные дрова, идеально чистые грядки.

– Что, силы еще остались? – бросила она, глядя куда-то мимо моего плеча.

– Остались, – ответил я, и это была правда.

Под кожей плескалась странная бодрость, а где-то в глубине живота теплился тот самый знакомый жар, согревавший изнутри.

– Ну раз остались, ступай к Марье, помоги ей загон поправить. Козлы опять его разломали, дурацкие твари. Скажешь, я послала.

Я кивнул и повернулся, чтобы уйти. Мне было все равно, что Марья расплатится с тетей Катей, а не со мной. Важнее то, что мне разрешали наедаться до отвала и ходить к кастрюле днем столько раз, сколько захочу, благодаря чему я набирал горшочки для Звездного без особых проблем.

Ночью, выждав, пока храп дяди Севы не зазвучит равномерно, а в комнате Феди и Фаи не стихнет последний шепот, я как тень выскальзывал из дома. Дорога к лесу стала привычной, но Берлога по-прежнему играла со мной в прятки. Приходилось останавливаться и мысленно приказывать земле разверзнуться, чтобы нога нащупывала края знакомой ямы.

Звездный встречал меня, не поднимая головы. Он сидел, прислонившись к стене пещеры, и в тусклом свете лучины его лицо казалось высеченным из старого воска.

– Опять это месиво, – ворчал он, заглядывая в банку, но ел, съедая все подчистую.

После визита к нему я находил поляну подальше от троп и принимался за свою тайную работу. Первые четыре позы стали привычными для моего тела. Жар в животе ощущался постоянным, тугим клубком.

Так что все свое внимание я теперь сосредоточил на пятой позиции. В первую ночь я едва начал движение – скручивание корпуса, неестественный выворот руки, – и резкая боль в плече заставила меня отскочить, как ошпаренного. Во вторую ночь я прошел полпути, но судорога в икре сбила с ног, и я лежал на спине, глядя в звездное небо и сжимая зубы от бессилия.

На третью ночь я начал снова. Раз-два-три-четыре. Привычная последовательность, тело слушалось безропотно. И когда я подошел к краю, к переходу в пятую, вместо привычного сопротивления почувствовал лишь упругое напряжение, словно пытался выдавить из земли расшатанный пень.

Я перенес вес. Медленно, по миллиметру, скрутил корпус. Отвел локоть, развернул ладонь. Боль была, но не рвущая, а глухая, терпимая. Голод зашевелился в животе, но не сбил с ног.

И вот я замер. Все мышцы были натянуты как струны, дрожали от напряжения, но держали.

Жар внутри будто взорвался. Он не просто усилился, а разом удвоился, раскалился докрасна. От него по жилам разлилась волна силы – такого чистого и ясного тепла, что я едва не потерял равновесие от неожиданности.

Восторг захлестнул меня, пьянящий и острый. Получилось. Пятая поза покорилась. Я не стал останавливаться. С новым рвением, подпитываемый этой вспыхнувшей внутри мощью, взялся за цикл сначала.

* * *

Проснулся от того, что внутри, в самом низу живота, будто угольки тлели. Не просто тепло, а плотный, живой комок энергии, который пульсировал в такт дыханию. Сила гудела в жилах, настойчивая и требовательная, подталкивая вскочить и сделать все, что было намечено на день, за пару часов.

Но я пересилил этот порыв, заставил себя лежать неподвижно и думать. Трезвый расчет охладил пыл. Если вчера я закончил работу к полудню, то сегодня, с этой новой силой, управился бы и часам к десяти.

А такого просто не могло быть. Не с четырнадцатилетним парнем, который, как знала вся деревня, так и не научился собирать Дух. Кто-нибудь да заподозрил бы неладное. Тетя Катя, дядя Сева, соседи. И посыпались бы вопросы, от которых мне было никак не отбрехаться.

Потому, закончив прополку на главном огороде – выдрал каждую травинку так, что земля стала темной и чистой, – я не пошел докладывать. Вместо этого прямо на грядках, лишь спрятавшись за углом теплицы, продолжил практику позиций.

Первые четыре позы все шло как по маслу, тело само знало, что делать. А потом – пятая. Я замер в ней, сосредоточив все внимание на том раскаленном шаре внизу живота.

Он рвался наружу, бился изнутри, как пойманная птица. Сдерживать его было сложнее, чем принять саму позу. Казалось, еще чуть-чуть – и он прожжет меня насквозь, вырвется и спалит этот хлипкий сарай дотла.

Спустя где-то полчаса я прекратил. Вернулся к работе, сделав вид, что просто отвлекался на другие дела. Подтянул калитку, подмел дорожку, потом перешел на чистку хлева. Снова закончив за ошеломительный для прошлого меня срок, полчаса занимался практикой.