Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

– Я… – начала она, и голос ее сломался, стал тихим и хриплым. – Федя… он не мог… он…

– Где он сейчас? – спросил я, не повышая тона, не давая ей уйти в оправдания.

Вопрос прозвучал как простой запрос информации, а не как вызов.

Она моргнула, машинально ответив, ухватившись за привычную рутину, чтобы не упасть в новую, зыбкую и пугающую реальность.

– В школе. У сотника.

Я кивнул – коротко и деловито.

– Спасибо.

Развернулся и пошел обратно к калитке. Мои шаги по утоптанной, знакомой до каждой кочки земле двора звучали мерно, без суеты.

– Саша! – ее голос догнал меня сзади, когда я уже взялся за скобу калитки. В нем не было больше крика, не было и привычной повелительной нотки. Была какая-то сдавленная, незнакомая нота – не то мольба, не то страх перед чем-то, что она не могла понять. – Ты… ты ведь вернешься? Домой?

Я остановился, не оборачиваясь. Посмотрел на колья забора, на щербинку в верхнем бревне. Подумал о прохладной темноте Берлоги, о молчаливой фигуре Звездного, о пути, который теперь лежал передо мной и вел куда-то очень далеко. Подумал о том, что этот двор, этот дом, как бы ни было в нем тяжело, все равно был самым близким к понятию «дом» местом за последние годы. Что тут у меня была своя каморка, свои тайники, своя, пусть и горькая, выстраданная история.

– Вернусь, – сказал четко, обернувшись к ней через плечо. – Еще помогу. Какое-то время. А потом… потом мне нужно будет в город. И надеюсь, – я посмотрел ей прямо в глаза, – ты выполнишь свое обещание. Насчет денег на дорогу.

Ждать ответа не стал, как и смотреть, что выразит ее лицо. Вышел за калитку, щелкнул старой железной щеколдой, и она захлопнулась с сухим стуком. Я зашагал по улице. Спиной, кожей, чувствуя ее взгляд – тяжелый, прикованный к моей удаляющейся фигуре, пока не свернул за угол.

До центра деревни, до школы, было недалеко. Я шел ровным шагом – не бежал, не суетился, но и не плелся. Мое тело, прошедшее через адское очищение и ежедневную, до седьмого пота практику, двигалось экономно, без лишних усилий, расходуя ровно столько сил, сколько нужно.

Прохожие снова оборачивались, провожали взглядами, перешептывались. Я смотрел только вперед – на дорогу, ведущую к центру.

Ворота школы. Дед Сима, старый сторож, сидел в своей тесной будке у входа и что-то неспешно жевал. Увидев меня, он замер с поднесенным ко рту куском черного хлеба.

Его глаза, похожие на темные изюминки в густой сети морщин, округлились от изумления. Он неловко, кряхтя, поднялся, выскочил из будки и загородил дорогу, широко расставив руки, будто перед стадом овец.

– Саш… Сашка? Ты ли? Господи, жив-здоров!

Приветливо махнул ему рукой, не снижая хода.

– Я, дед Сима. Все в порядке. Не беспокойся.

– Да как же в порядке-то, ты ж пропал! Все обыскались, Катька твоя тут каждый день была, рекой слезы лила, Митрий людей в лес водил…

Я уже миновал его, шагнув на утоптанную территорию школы. Недоуменное, взволнованное бормотание осталось позади, сливаясь с вечерними звуками.

Другие звуки – приглушенные, ритмичные удары, короткие выкрики, тяжелое, учащенное дыхание – доносились с плаца. Я прошел мимо темного, молчаливого здания школы, свернул за угол и вышел на открытую тренировочную площадку.

Плац был плотно утоптан до состояния глиняного камня, по краям стояли ободранные деревянные манекены и груды потрепанных мешков с песком. Группа учеников стояла тесным полукругом, наблюдая за схваткой в центре.

В воздухе висела мелкая золотистая пыль, перемешанная с кисловатым запахом пота и смолистым ароматом сосновых бревен ограды.

В центре Федя, разгоряченный, со взъерошенными волосами и сияющим от самодовольства лицом, опускал кулаки. Перед ним на коленях, тяжело пошатываясь, сидел Колька, сын кузнеца.

У того из разбитого носа текла густая алая струйка, а взгляд был остекленевшим и покорным. Федя хлопнул его по плечу, якобы помогая подняться, но толчок был намеренно сильным и резким, так что Колька едва удержался, не грохнувшись навзничь.

– Ничего, подкачаешься! – громко, на всю площадку, провозгласил Федя, оглядываясь по сторонам, ловя одобрительные кивки и ухмылки своей шайки. – Главное – дух не теряй!

Я видел, как все было. Как Колька почти демонстративно подставил под удар челюсть, как его блоки были вялыми, нерешительными, будто он боялся задеть «звезду» плаца.

Он не хотел драться. Он хотел отбыть номер, поскорее проиграть и не навлечь на себя дальнейший, более жестокий гнев. Федя же расходился не на шутку. Его удары, грубые, но усиленные Сбором Духа, были тяжелыми, резкими, рассчитанными не на тренировку, а на демонстрацию превосходства.

Сотник Митрий стоял в стороне, прислонившись к толстому столбу, на котором висели тренировочные щиты. Его лицо, обычно спокойное и доброе, теперь было темным, как перед грозой. Он смотрел на Федю, на подобострастные ухмылки его приспешников, на потупленные, избегающие встречи взгляды остальных учеников и его челюстные мышцы играли под кожей.

Ведь он все видел. Видел, как страх и подхалимство калечат сам смысл тренировок, превращают их в фарс, в утверждение иерархии, а не в путь к силе. Но он не мог вломиться в эту стихийно сложившуюся систему напрямую, не рискуя разрушить и без того хрупкую дисциплину или вызвать открытый бунт «лучших» учеников.

Он был наставником, а не тюремщиком. И это горькое бессилие выражалось в каждом его напряженном мускуле.

Федя, с удовлетворением вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, повернулся от Кольки к кругу учеников, чтобы выбрать следующую «жертву» для демонстрации своей силы. Его взгляд, блуждающий и самоуверенный, скользнул по знакомым лицам и на секунду, чисто случайно, зацепился за меня.

Глава 18

Сначала в его глазах отразилось привычное презрение, смешанное с удивлением, мол, чего это он тут?. Потом – легкое недоумение, будто картинка не складывалась. И затем – леденящее, полное узнавание.

Он увидел меня стоящим на краю плаца, в тени от здания. Спокойным. Смотрящим на него не исподлобья, не с вызовом, а почти что свысока, как смотрят на интересное, но неопасное явление.

Увидел мою осанку, ширину плеч. И уверенная, победоносная улыбка сползла с его лица, как грязь под внезапным ливнем. Осталось лишь застывшее недоумение и щемящая тревога.

Вслед за ним ко мне повернулись и остальные. Тишина упала на плац тяжелым одеялом, заглушив даже отдаленные звуки деревни. Все взгляды, которые секунду назад следили за Федей или потупленно изучали землю, теперь были обращены на меня.

Первым пришел в движение Митрий. Он оттолкнулся от столба так резко, что деревянные щиты на нем зазвенели, ударяясь друг о друга. Два больших стремительных шага – и он уже передо мной, а его рабочие, шершавые, как наждак, руки схватили меня за плечи.

Его лицо, обычно такое невозмутимое и мудрое, было искажено смесью бурного облегчения и накипевшего за время поисков гнева.

– Саша? Жив? Где ты пропадал, мальчишка? – Его пальцы впивались в мои мышцы, будто проверяя их на прочность. – Полдеревни по лесам лазило! Староста отряды снаряжал! Целую неделю, слышишь? Неделю! Следов – ни клочка, ни обрывка! Все уже решили, Звери тебя… – Он не договорил, сжал мои плечи еще сильнее, вглядываясь в лицо, в глаза, будто проверяя, не призрак ли перед ним, не мираж. – Ростом… вымахал. И вид… Цел? Не ранен?

– Цел, – ответил я, и мой спокойный голос прозвучал странно громко в этой гробовой тишине плаца. – Жив-здоров. Звери меня не трогали.

Аккуратно, но твердо высвободился из его хватки, не делая резких движений, но и не позволяя удерживать себя. Мой взгляд не отрывался от Феди.

Тот все еще стоял в центре круга, но его поза изменилась до неузнаваемости. Плечи, недавно гордо расправленные, ссутулились. Руки, только что наносившие удары, висели плетьми, пальцы нервно подрагивали.

Он смотрел на меня, и по его лицу, еще красному от напряжения, расползалась мертвенная бледность. Он видел нашу драку с Ваней в роще. Видел, как я бил его. Понимал, что не ровня мне даже близко.

А теперь я стоял перед ним после долгого отсутствия – выше, шире в кости, с таким взглядом, от которого по спине наверняка бежали ледяные мурашки. Он знал. Не умом, а животным чутьем. Знал, что теперь я могу сломать его пополам. Баланс сил переменился.

– Я пришел, чтобы закончить один спор, сотник, – сказал я, все еще глядя на Федю, на его дрожащие губы. – Старый. Раз и навсегда. Чтобы больше не возвращаться к этому.

Федя задрожал всем телом. Сначала мелкой, почти невидимой дрожью в кончиках пальцев, потом его подбородок задергался, будто от холода. Он явно бессознательно сделал шаг назад, и его пятка наткнулась на ногу все еще сидящего, оглушенного Кольки. Тот крякнул от боли, но Федя даже не обернулся, его взгляд, полный животного страха, был прикован ко мне.

Но тут вперед вышла Фая.

Она двинулась плавно, без суеты, как тень, отделяясь от толпы учеников и занимая четкое место между мной и своим братом. Ее тонкое, всегда немного надменное лицо было сосредоточенно и холодно.

И смотрела она на меня не со страхом, не с привычным презрением, а с расчетливой оценкой. Это было неожиданно и потому – опасно.

Фая всегда шла у Феди на поводу, поддакивала, брезгливо морщилась, но никогда не бросала прямой, открытый вызов его авторитету. А сейчас она вышла защищать его.

И по той абсолютной уверенности, с которой она стояла, по тому, как ее длинные, тонкие пальцы слегка сгруппировались у бедер, будто готовясь к сложному, отточенному движению, было ясно. Она не просто верила в свои силы. Она знала им цену.

Осторожность. Слово Звездного, вбитое за недели тренировок, отозвалось у меня в голове чистым, холодным звоном. Не лезь на рожон, если не измерил глубину лужи. Особенно если не видишь ее дна.

Я не стал переводить взгляд, не стал спорить или уговаривать. Вместо этого я позволил теплу в животе – тому плотному, послушному шару Духа – слегка вздрогнуть. И направил тонкую как игла струйку энергии к своим глазам.

Мир вокруг меня сдвинулся, окрасился в призрачные тона обычной реальности, поверх которой наложилась другая картина – картина потоков. Воздух был наполнен туманными, едва заметными разводами рассеянной энергии.

Тела учеников светились тусклыми, неровными, колеблющимися огоньками. А тело Фаи…

У нее внутри горело. Не просто светилось, а горело четкой, ясной, осознанной структурой. От центра в груди, где сгусток энергии был ярче, плотнее и стабильнее, чем у всех остальных, расходились тонкие, извилистые, но совершенно четкие каналы.

Они напоминали корни дерева или систему рек на карте – главные, мощные артерии и мелкие ответвления, опутавшие ее руки до кончиков пальцев, ноги, даже шею и голову.

Это были не просто скопления силы. Это была система. Упорядоченная. Выстроенная. Живая.

Духовные Вены.

Я медленно, почти неслышно выдохнул, отпуская видение. Мир вернулся к привычным краскам, к пыли и бледным лицам вокруг. Но знание осталось.

– Фая, – произнес Митрий, и в его голосе, хриплом от напряжения, прозвучало не приказание, а предупреждение, почти мольба, – не надо. Это не способ решать вопросы. Отойди.

– Он пришел за Федей, – перебила она сотника, не оборачиваясь, не отводя от меня своего ледяного взгляда. Ее голос был лишен эмоций. – Значит, сначала ему придется пройти через меня. Или он отказывается? Боится?

Она бросила мне прямой, открыто вызывающий взгляд.

Митрий сдвинул свои седые брови, его лицо стало жестким, как из гранита. Он ненавидел такие разборки на своих занятиях. Они переворачивали все, чему он пытался научить. Они превращали плац в базарную площадь.

– Остановитесь. Оба. Это не способ… – начал он снова, более властно.

– Прошу вас, сотник, – сказал я, наконец оторвав взгляд от Фаи и посмотрев на него, – не вмешивайтесь. Дайте закончить.

– И я прошу, – тут же, почти эхом, отозвалась Фая, не меняя интонации.

Митрий замер. Посмотрел на меня – на мое спокойное, но решительное лицо. Посмотрел на Фаю – на ее холодную, почти фанатичную уверенность и готовность.

Он сжал свои большие кулаки так, что костяшки побелели, желваки на его скулах заиграли, будто под кожей бегали мыши. Потом он резко, с нескрываемым недовольством и горечью махнул рукой – жест, полный отчаяния, – и сделал шаг назад, к своему столбу со щитами.

Его молчание было красноречивее любых слов, ладно, делайте что хотите.

Круг вокруг нас с Фаей разомкнулся, отдавая весь плац. Дыхание у зрителей замерло, превратившись в тихое, прерывистое сопение. Федя, воспользовавшись моментом, шмыгнул в первый ряд, и на его лице отражалась смесь страха и лихорадочной надежды. Тишина на плаце стала звенящей, напряженной до предела, готовая лопнуть от первого же движения.

Я смотрел на Фаю, в ее холодные, уверенные глаза, лишенные прежней брезгливости, – теперь в них была только решимость. Вокруг нас сжималось кольцо зрителей, их дыхание стало частью звенящей тишины, прерывистым шумом на фоне моего собственного ровного ритма.

– Зачем, Фая? – спросил ее тихо. – Тебе же всегда были противны его методы. Ты морщилась, когда он измывался над слабыми. Ты умнее его. Очевидно, сильнее. А теперь защищаешь? Ради чего?

Она не моргнула. Ее губы, тонкие и бледные, едва шевельнулись.

– Я просто не хочу, чтобы мой брат пострадал.

Горький, короткий смешок сам собой сорвался с моих губ.

– Да я знаю, что только он им и был. Понятно.

Больше вопросов нет. Мне было ясно, иного пути к Феде не оставалось.

И еще – под спокойствием шевелилось жгучее любопытство. Я видел ее Вены, эту сложную, живую сеть внутри. Теперь хотел на практике понять, на что она способна. Чем отличается мой путь от ее.

Сделал шаг вперед. Нет, не резкий выпад, а плавное, осторожное сокращение дистанции, проверка реакции. Фая отреагировала мгновенно, будто ждала.

Ее тело качнулось с минимальной амплитудой, правая рука выстрелила вперед в прямом, отточенном ударе, который она отрабатывала тысячи раз. Я начал уклон, привычным движением уводя голову вправо, и в этот миг воздух между нами вздрогнул.

Не было громкого хлопка, только глухой, сдавленный «буфф».

Ощутимый толчок, словно невидимая кувалда весом в пуд, ударила меня точно в центр груди, хотя ее кулак не достал до меня сантиметров на двадцать-тридцать.

Удар был сконцентрированным, точечным. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном, я откатился назад на ногах, чувствуя, как по грудине расползается тупая, глубокая боль.

Что это было? Не просто физический удар, усиленный Духом. Это была дистанционная атака. Дух, выпущенный в момент удара, сфокусированный и вытолкнутый вперед ударной волной. Сила Духовных Вен? Или техника?

Фая не дала опомниться. Она пошла вперед, ее движения стали резче, агрессивнее, увереннее. Левый хук, описывающий дугу снизу вверх, – я резко пригнулся, и над моей головой с легким шипящим звуком прошелестела та же невидимая сила.

Ударила в пустоту за моей спиной, заставив взметнуться облачко пыли с утоптанной земли. Правый прямой, направленный в солнечное сплетение – я отпрыгнул вбок, но край ударной волны все равно зацепил левое плечо, отбросив руку и вызвав острую, режущую боль в суставе.

Она использовала Дух экономно, расчетливо. Каждый ее удар, каждый выпад сопровождался этим коротким, разрушительным импульсом, который возникал в самой крайней точке движения.

Моя скорость и рефлексы, выточенные бесконечными спаррингами с костяной куклой Звездного, позволяли уворачиваться от самого кулака, предсказывать траекторию по микродвижениям ее плеч и бедер.

Но предсказать и парировать ударную волну было сложнее. Она возникала внезапно, в последний миг, и ее распространение было почти мгновенным.

Я отступал, принимая следующие удары на блоки. Поднимал предплечья, подставлял плечи. Каждый блок отзывался не просто ударом по кости, а глухим, пронизывающим толчком, который проходил сквозь мышцы и отдавался во внутренних органах.

Мои мышцы горели. Каждый раз, когда я пытался поймать ее руку на замахе, сблизиться, она успевала выбросить импульс и отбросить меня на шаг-два. Инициатива была полностью у нее.

Зрители замерли, пораженные этим непривычным зрелищем – не грубой дракой, а почти магическим поединком. Даже Федя смотрел разинув рот, забыв про страх. В его глазах горел восторг и зависть.

Новый сфокусированный удар в грудь. Еще один – в то же место. Я кряхтел, чувствуя, как ребра ноют, как дыхание сбивается.

Но вместе с растущей болью росло и понимание. Я перестал следить только за ее кулаком, снова направив кроху Духа в зрение.

И увидел, как энергия внутри нее стремительно, по накатанным маршрутам, бежит по тем самым Венам, собирается в сжатый комок в кулаке, и – ключевое! – высвобождается только тогда, когда рука полностью выпрямляется, в самой крайней точке удара, в момент максимального напряжения мышц предплечья.

Между началом движения руки и выбросом волны была крошечная, но четкая задержка – доля секунды, необходимая для финального выпрямления и фокусировки. Именно в этот миг и формировалась волна.

Значит, тактика проста, нельзя давать ей выпрямлять руку до конца. Нельзя позволять завершить удар.

Она снова пошла в атаку, уверенная в своем превосходстве. Правый прямой в переносицу – быстрый и точный. Вместо того чтобы отскочить назад или в сторону, я рванулся вперед, навстречу удару, в ее личную зону, под лезвие.

Ее глаза, холодные и сосредоточенные, расширились на миг от неожиданности. Рука все еще летела по траектории, но я был уже слишком близко.

Не давая завершить разгибание, я вклинился своим правым плечом между ее летящей рукой и моим телом, приняв основную силу удара на кость и мышцы.

Больно – да. Но ударной волны не последовало, фаза выпрямления была прервана. А следом моя левая рука впилась в ее запястье, правая – в предплечье, чуть выше локтя.

Почувствовал, как под моими пальцами ее Вены напряглись, как Дух рванулся к кулаку, пытаясь вырваться, но физиологические пути были перекрыты моим захватом и давлением.

Она дернулась всем телом, попыталась ударить меня коленом в пах, но я сместил бедро, приняв удар на мышцу. Одновременно развернулся, используя ее же импульс и инерцию, и провел бросок через бедро. Она тяжело, с глухим стуком приземлилась на спину, и воздух с резким, свистящим звуком вырвался из ее легких.

Сразу же, почти рефлекторно, Фая перекатилась через плечо, пытаясь вскочить на ноги, откатиться, восстановить дистанцию.

Я не дал. Я был быстрее. Навалился сверху еще до того, как она полностью поднялась, прижал ее плечи к земле коленями, мои руки схватили ее запястья и с силой пригвоздили к земле по бокам от головы.

Она дернулась, попыталась сконцентрировать Дух в груди, возможно, для какого-то другого приема, но в таком положении, с пережатыми, прижатыми к земле руками и ограниченной подвижностью грудной клетки, мощный направленный выброс был невозможен.

Ее тело выгнулось подо мной в тщетной попытке сбросить меня, но моя сила, сила Практики, была иного качества. Я держал ее, чувствуя сквозь тонкую ткань тренировочной рубахи бешеный стук ее сердца, как дрожали от напряжения и немой ярости мышцы ее рук и плеч.

Фая перестала вырываться. Ее тело обмякло подо мной, напряжение спало, но дыхание еще выравнивалось, и в нем слышалась сдавленная, мелкая дрожь – не от страха, а от яростного унижения.

Она повернула ко мне голову, ее взгляд, все еще холодный, но уже без прежней несокрушимой уверенности, встретился с моим. В глубине ее зрачков я увидел что-то вроде усталого признания.

– Ладно, – прошептала она, и ее голос был чуть хриплым от натуги и пыли. – Хватит. Я проиграла. Сдаюсь.

Она замолчала на секунду, глотнув воздуха и словно собираясь с мыслями.

– Извини. От себя. И… от его лица тоже. За все, что было.

Я смотрел на нее, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из моих рук, из зажатых челюстей. Она признала поражение открыто. Извинилась. Не оправдывалась, не виляла.

Искренне? Не знаю. Но формально все было соблюдено. Может, и правда можно было закончить на этом? Я показал Феде и всем остальным, что теперь уже не тот мальчишка, которого можно безнаказанно травить. Конфликт, казалось, был исчерпан. Мести я не искал.

И тогда мой взгляд, почти сам по себе, скользнул мимо ее плеча, через круг зрителей – туда, где стоял Федя.

Он не смотрел на сестру, распростертую на земле. Не смотрел на меня с ненавистью или страхом, который был там минуту назад. Просто стоял, опустив руки вдоль тела, и на его лице было одно только облегчение. Чистое, почти блаженное.

Его плечи расслабились. Губы, бледные от пережитого напряжения, растянулись в слабую, нервную, но однозначно довольную ухмылку. Во всей его позе читалось ясно, как на чистом пергаменте: «Пронесло. Фая отдулась. Взяла удар на себя. Опять пронесло. Все как всегда».

И в этот момент в глубине памяти, где хранилось все самое горькое и обидное, вспыхнуло одно воспоминание. Не образ, а какофония ощущений.

Боль, острая и рвущая, в боку. Его тяжелый ботинок, врезающийся мне под ребра, когда я лежал, свернувшись клубком в пыли Дубовой рощи, уже не в силах поднять руку для защиты.

Его лицо, нависшее сверху, искаженное не просто злобой, а какой-то животной жестокостью. Слюна, летящая с хриплыми, захлебывающимися проклятиями: «Паршивец! Выскочка! Сдохни, тварь!»

Второй удар. В живот. Третий. По спине. И рядом Ваня, с такой же липкой и подлой радостью на ухоженном лице. Они не просто били. Они наслаждались. Упивались моей беспомощностью.

Медленно, не спуская глаз с Феди, отпустил запястья Фаи и поднялся на ноги. Она села, потирая покрасневшую кожу, взгляд стал настороженным, изучающим. Она уловила резкую, ледяную перемену в моей позе, в атмосфере вокруг.

– Твои извинения я принимаю, Фая, – сказал ей, но смотрел уже прямо на Федю. Голос мой звучал ровно, но в этой ровности была сталь. – Они чего-то стоят. Но если он хочет закончить все это раз и навсегда, если хочет, чтобы эта история осталась в прошлом, то пусть выйдет сам. Сюда. На этот круг. А не прячется за спину сестры, которую сам же, своим страхом и тупым упрямством, заставил драться вместо себя.

Я повернулся к Феде полностью, всем корпусом. Он вздрогнул и эта жалкая маска облегчения сползла с его лица, обнажив прежний дикий страх. Он побледнел еще сильнее.

– Ты думал, Федя, – мой голос прозвучал громко, отчетливо, на всю замершую площадку, нарезая тишину, как нож, – что можно избить человека ногами, когда он уже не может встать, и за это не будет никаких последствий? Что можно ударить сзади, подло, и просто забыть? Что все так и останется, как было? Что ты всегда будешь сверху, а я – в грязи под твоими подошвами?

Тишина на плацу стала гробовой. Я видел, как у Митрия, стоявшего у столба, резко дернулась седая бровь, а потом его смуглое, изрезанное шрамами лицо медленно налилось тяжелой, багровой кровью.

Он смотрел то на меня, то на Федю, и в его умных, усталых глазах медленно вспыхивало понимание, а за ним – холодная, жесткая, праведная ярость. Он складывал факты. Мое исчезновение. Возвращение. Слова. И теперь поведение Феди.

Картина складывалась, и она была отвратительна. Среди учеников прошел приглушенный, шокированный шорох.

Драки в деревне – дело обычное, да. Схватились, получили, помирились. Среди детей – тем более. Но избиение лежачего, добивание, да еще и с помощью пришлого городского… это пахло уже чем-то другим. Чем-то подлым, против чего восставала грубая, но искренняя деревенская справедливость.

Федя стоял, как вкопанный столб. Страх на его лице боролся с тупым, врожденным упрямством.

Он понимал, что отступать некуда. Весь плац, вся его «шайка», даже его сестра смотрят на него. После моих слов, после этого публичного обвинения, отмазаться «обычной потасовкой» или «нечаянностью» уже не выйдет. Либо он выходит и получает по заслугам, либо навсегда становится тем, кто прячется за юбкой сестры и бьет лежачих.

Он сделал шаг вперед. Неуверенный, будто ноги были ватными. Потом еще один.

Вышел в центр круга, оставленного зрителями. Встал передо мной, пытаясь выпрямить спину, надуть грудь, натянуть на бледное лицо прежнюю маску презрения и превосходства.

Не вышло. Маска треснула и висела лохмотьями. В его глазах было только ожидание удара.

– Жалеть? – его голос сорвался на первом слове, но он с силой выдавил его, пытаясь звучать грубо. – Нет. Не жалею. Я понял тогда… что это моя последняя возможность. Последний раз сделать тебе так, как ты этого заслуживаешь. Пока ты еще не стал намного сильнее меня. И я ей воспользовался. Сполна. Чтобы запомнил. Чтобы знал свое место.

Внутри меня зашевелилось что-то холодное, тяжелое. Нужно было отдать должное, в этом признании была своя кривая, уродливая храбрость.

Признать такое, зная, что сейчас получишь в ответ, и получишь сполна. Но эта жалкая храбрость отчаяния не отменяла и не искупала того, что он сделал. Не отменяла подлости, жестокости и мерзкого удовольствия, которое он тогда получил.

– Запомнил, – тихо, но так, чтобы каждое слово упало как камень, сказал я. В голосе не было ни злости, ни торжества. – Теперь твоя очередь.

И ударил.