Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

Он мгновенно, как вода в сухую, растрескавшуюся землю, впитался. В каждую мышцу, в каждую кость, в каждую прожилку. Я физически почувствовал, как мускулы на руках и ногах уплотняются, становятся тверже, будто под кожей натянули стальные тросы.

Как кости, еще недавно ноющие от усталости, наполняются прохладной твердостью. Привычное тепло Духа в животе осталось почти таким же, но все мое тело теперь ощущалось совершенно иначе. Как единый, идеально сбалансированный инструмент. Как натянутая до предела тетива, готовая в любой миг высвободить накопленную мощь.

– Получилось! – выдохнул я, и голос прозвучал глубже, увереннее. Медленно распрямился, чувствуя непривычную легкость в каждом движении, и посмотрел на Звездного. Изматывающая усталость, страх, боль – все как рукой сняло, заместившись чистой, ликующей эйфорией. – Я сделал это! Замкнул круг! Видел?

Звездный смотрел на меня, откинувшись на свою подстилку. И на его суровом, изможденном лице впервые за все время нашего знакомства появилась настоящая, не скрытая за маской высокомерия или насмешки улыбка. Короткая, кривая, но однозначно одобрительная.

– Видел. Поздравляю. Ты только что собственным упрямством достиг предела.

– Предела? – переспросил я, и сердце екнуло, но не от страха, а от внезапно хлынувшего оглушительного восторга. – Предела Сбора Духа? Я… я достиг его?

– Именно, – подтвердил он, кивнув. – На самом деле, тех, кто достиг этого уровня, как и ты, очень много. Миллионы и миллионы. Но тех, кто его не достиг, даже начав осваивать Дух, куда больше. Так что тебе определенно есть чем гордиться.

Я не мог сдержать широкой, дурацкой улыбки. Сжал кулаки, чувствуя, как в них пульсирует новая, незнакомая мощь.

Казалось, сейчас могу одним ударом развалить стену Берлоги. С такой силой я и правда смогу все. Смогу поставить на место кого угодно. Смогу искать ответы о себе, не оглядываясь.

Но улыбка Звездного исчезла так же быстро, как и появилась. Его лицо вновь стало серьезным, замкнутым, каменным. Он поднялся, и его тень снова накрыла меня, но теперь в ней не было угрозы – лишь тяжесть некоего выбора.

– Теперь у меня к тебе вопрос, – сказал он тихо, но так, что каждое слово отдавалось в тишине пещеры. – И ответь не импульсом, а тем, что осталось после всего, что ты прошел. Ты все еще хочешь моей помощи?

Я открыл рот, чтобы тут же крикнуть «Да!», но он поднял руку, останавливая.

– Подумай. Учти, теперь с твоей силой, с тем, что ты есть, справиться с теми двумя мальчишками для тебя – все равно что щенков отогнать. Ты можешь вернуться в деревню прямо сейчас и решить свои проблемы. Закончить эту историю. – Он сделал паузу, вглядываясь в меня. – Но если ты хочешь большего… если жажда, что горела в тебе, когда ты полз сюда разбитый, не про месть, а про нечто большее… то ты должен знать. «Помощь», которую я предложу, будет мучительной. Боль, которую ты только что пережил, в сравнении с ней покажется цветочками. Это будет не обучение. Это будет… переплавка. Ты все еще хочешь этого?

Я замер, глядя на серьезное лицо. Новая сила, только что заполнившая меня, приятно и мощно гудела в жилах, обещая легкость и уверенность в каждом движении. Мысль о дополнительной, намеренной боли после только что перенесенной адской пытки сердцем Зверя казалась верхом безумия, абсурдом.

Но что-то внутри, в самой глубине, за пределами разума и страха, уже было согласно. Даже не зная деталей, не представляя масштабов. Это «что-то» просто хотело идти дальше. Всегда.

– Насколько болезненной? – спросил я наконец.

Вопрос был пустой, просто чтобы услышать его голос, чтобы оттянуть на секунду неизбежное, чтобы проверить, а вдруг он передумает?

Уголок жесткого рта дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. Он понял.

– Лучше показать. Подойди. Протяни руку.

Я сделал шаг, сократив расстояние между нами до вытянутой руки. Вытянул правую руку перед собой, ладонью к земле. Рука была твердой, устойчивой, без дрожи.

Звездный медленно, почти церемонно поднес свою левую ладонь под мое запястье. На его коже в центре ладони вспыхнуло оно – то самое белое, призрачное, холодное пламя, что я видел на туше волка. Оно не жгло, от него не исходило ни малейшего тепла, даже наоборот – веяло легким, неестественным холодком, как от гладкого камня в глубине пещеры. Оно было красивым и пугающим.

Но в тот миг, когда верхний край этого холодного сияния коснулся моей кожи, в руку впилась боль. Не жгучая, как от огня, не режущая, как от ножа. Чистая, неопределенная, всеобъемлющая агония.

Будто все нервы, все жилы, все мельчайшие волокна в моей руке одновременно выдернули из тела, скрутили в тугой жгут и пропустили через раскаленный добела пресс. Боль была настолько острой и неожиданной, что я застонал – коротко, хрипло, не в силах сдержаться.

Рука дернулась в судорожной попытке избежать пламени, но Звездный убрал его так же быстро и резко, как и вызвал. Свет погас, оставив после себя лишь темные пятна в глазах и пульсирующее, леденящее эхо боли, застрявшее глубоко в кости.

– Вот так, – его голос прозвучал ровно, без тени сожаления или злорадства. Просто констатация. – Только не в руке. Во всем теле. Сразу. От макушки до пят. Одновременно.

Я отшатнулся, инстинктивно прижимая онемевшее запястье к груди. Кожа там была холодной на ощупь, без ожога, без повреждений. Но внутри все еще гудело и ныло.

– А насколько… – я сглотнул, заставив голос звучать тверже, – насколько сильнее я стану после этого? Что это даст, кроме боли?

– Не знаю, – честно ответил он. – Возможно, физически – не сильно. Мое Пламя Духа… оно не для накачки мышц. Но оно может выжечь из тебя все лишнее. Все шлаки, накопленные с пищей и дыханием. Все природные искажения, с которыми ты родился. Все слабые, больные места, что тянут энергию впустую. Оно очистит сосуд. Сделает его… идеальным для наполнения. Сразу ты можешь и не заметить разницы. Но в будущем освоение Духа станет для тебя намного легче, а шаги, которые будешь делать на этом пути – шире. Дорога, по которой другие идут, спотыкаясь, для тебя станет мощеным проспектом.

Я смотрел на него, все еще чувствуя отголоски боли в запястье, представляя ее, умноженную на все тело. Но вопрос в моей голове уже имел ответ. Еще до того, как Звездный показал пламя.

Даже если бы он прямо сказал, что шанс выжить – один из ста, а шанс получить хоть что-то – один из тысячи, я б согласился. Спрашивал просто из любопытства. Чтобы знать, на что именно иду. Чтобы картина была полной.

– Я согласен, – голос мой прозвучал спокойно, ровно, без дрожи. Во мне не осталось места для сомнений. – Делай.

Глава 15

Звездный громко, почти радостно рассмеялся. Звук был непривычным. Не презрительным и не холодным, а каким-то… одобрительно-жестоким.

– Отлично! Прямой ответ. Без слюней. Тогда теперь – главное лакомство. Последнее.

Он указал пальцем на оставшийся завернутым в лист орган – мозг.

– В нем – квинтэссенция. Он питательнее сердца в разы. Это сгусток самой сути Зверя, его инстинктов, его дикой силы. Если бы ты попробовал проглотить его, не завершив круг восьми поз, то сгорел бы изнутри за считаные секунды, как сухой лист. Сейчас у тебя есть шанс. Энергия мозга станет топливом. Не для тебя – для моего Пламени. Оно возьмет эту силу и использует ее, чтобы выжечь в тебе всю грязь, все искажения, все слабые точки. Дотла. До чистого основания.

Я просто кивнул, не тратя времени на слова или раздумья. Решение уже было принято.

Развернул грубый лист. Мозг лежал там – скользкий, студенистый, серо-розовый ком, испещренный темными прожилками сосудов. От него исходил сладковато-металлический запах.

Схватил его обеими руками – холодная упругая масса проскальзывала между пальцами – и впился в него зубами. Вкус был странным и отталкивающим. Маслянистым, горьким, с привкусом старой меди и чего-то незнакомого, острого.

Я не жевал, а скорее разрывал его на куски и залпом глотал, чувствуя, как по пищеводу стекает неприятная холодная слизь. Проглотил все до последнего кусочка. Желудок сжался спазмом, но тут же утих, охваченный нарастающим внутренним холодком.

– Теперь! – скомандовал Звездный, и в его голосе не было привычной насмешки, только концентрация. – Цикл! С первой по восьмую. И снова. Бесконечно! Не останавливайся!

Я встал в первую позу. И понесся. Тело, уже натренированное тысячами повторений, летело по знакомому маршруту почти без участия разума. Первая, вторая, третья…

Но на этот раз энергия, поднявшаяся из желудка, была иной. Не взрывной, не жгучей, как от сердца. Она поднялась густой, тягучей волной. Она не заполняла – она затапливала.

Каждую клетку, каждый мускул – тяжелой, инертной, сырой силой. Я чувствовал, как становлюсь… плотнее. Как будто моя плоть превращалась в камень, но камень живой, насыщенный дикой, необузданной мощью.

Звездный поднес раскрытую ладонь ко мне. Белое пламя вспыхнуло на ней – маленькое и сконцентрированное. Затем он сделал резкий, отбрасывающий пасс, будто швырнул невидимый снаряд.

Пламя перекинулось с его ладони на меня. Не языком, а целой пеленой. Оно охватило меня всего, с головы до пят, окутав сияющим, призрачным саваном.

Сначала я ничего не чувствовал. Вообще ничего. Пламя лизало мою кожу, как безразличный призрак, не причиняя ни малейшего вреда, не давая ни тепла, ни холода.

Я видел его свет – ослепительно-белый, чистый. Я продолжал двигаться, переходя к пятой, потом к шестой позе. Энергия мозга клокотала внутри, тяжелая и неудобная.

А потом пламя проникло внутрь. Не через ожог, не через поры. Оно просто… оказалось там. Будто его и не было снаружи.

И боль – та самая абсолютная, абстрактная агония, что я мельком ощутил в запястье, – обрушилась на меня отовсюду. Одновременно. На каждый сантиметр кожи, каждый мускул, каждую кость, каждый нерв, каждый внутренний орган.

Она была везде. Она была всем. Она не имела источника, она была самой тканью моего бытия в этот миг.

Я закричал. Или попытался. Звук застрял где-то глубоко в горле, задавленный невыносимым, всесокрушающим напряжением, которое сковало диафрагму.

Мое тело дергалось, совершая движения поз, но теперь это были не плавные переходы, а судорожные, резкие рывки. Мышцы сводило одновременно от невероятного усилия практики и от всепожирающей боли очищения.

Я стиснул зубы так, что в висках застучало, а в ушах поднялся высокий, пронзительный звон. Думал, что знаю, что такое боль, после сердца Зверя. Я ничего не знал.

Но не останавливался. Седьмая поза. Восьмая – я втолкнул себя в нее через слой сплошной агонии, чувствуя, как кости скрипят под напором. Теперь зеркально. И снова первая.

Круг замкнулся, но это не принесло никакого облегчения. Наоборот. Боль только нарастала, смешиваясь и переплетаясь с чудовищной, густой энергией мозга, которая теперь горела внутри меня этим самым белым огнем Звездного.

Я был печью. Я был топливом. Я был тиглем, в котором что-то переплавлялось с немыслимой жестокостью. И все, что оставалось моему сознанию, – цепляться за одно – продолжать двигаться. Следующая поза. Еще одна. Еще круг.

Боль заполнила все, как вода заполняет тонущий корабль, вытеснив мысли, память, даже ощущение собственного тела. Я больше не чувствовал рук, ног, головы – не чувствовал их как части себя.

Существовал только всепоглощающий, беззвучный огонь, который пожирал меня изнутри с методичной, безжалостной тщательностью. Мое тело продолжало двигаться, но это было уже не осознанное действие, не волевое усилие.

Это была глубокая, дремучая мышечная память. Я наблюдал за этими движениями со стороны, как за чем-то отдельным, не связанным со мной.

Весь внешний мир – стены пещеры, тусклый свет, тень Звездного – схлопнулся и исчез. Он сузился до белого, ревущего шума чистой агонии в моей голове, до ровного, низкого гула, который я слышал не ушами, а чем-то иным, будто само пламя Звездного звучало на своей собственной, невыносимой частоте. Этот гул заполнял все.

Постепенно даже это начало теряться. Я начал проваливаться. Не в обморок, а в нечто иное, похожее на тяжелый, болезненный сон наяву, на глубокую и мучительную медитацию, куда меня затягивало против воли.

Последние клочья мыслей – страх, решимость, даже простое желание выжить – угасли. Осталось только чистое, нефильтрованное ощущение. Боль. И огонь. Они перестали быть разными вещами, слившись в одно целое – болезненный свет, светящуюся боль.

И тогда в этой белой, беззвучной, болезненной пустоте я начал замечать вспышки. Сначала редкие, потом чаще. Мириады крошечных, ослепительных искр, которые вспыхивали и гасли в разных точках моего… Я.

Не тела, а того, что сейчас ощущалось как «я». Они были похожи на далекие холодные звезды в кромешной тьме, но каждая приносила с собой мельчайший, едва уловимый щелчок – не звук, а скорее вибрацию. И с каждым таким щелчком приходило крошечное, точечное облегчение.

Не уменьшение общей боли, а ощущение, будто какая-то невидимая, вросшая в самое нутро заноза, о существовании которой я даже не подозревал, вдруг исчезала. А на ее месте оставалась… чистота.

Я не понимал, что это. Мой разум, сожженный дотла, был не способен ни на анализ, ни на формулировку вопросов. Он мог только пассивно наблюдать.

И я просто наблюдал, как белое пламя Звездного работает внутри меня, выжигая те самые «грязь, шлаки и искажения», о которых он говорил. Каждая искра была чьей-то смертью. Смертью слабости, смертью порока, смертью какого-то врожденного изъяна.

Постепенно и это пассивное наблюдение стало расплываться, терять четкость. Сознание, потеряв последнюю точку опоры, окончательно отплыло в белое море.

Я перестал быть наблюдателем. Стал самим процессом. Последнее, что успело мелькнуть в угасающем сознании, – это всепоглощающая, абсолютная белизна.

Граница окончательно стерлась. Я перестал быть. Не стало Саши, не стало боли, не стало воспоминаний о деревне, о Звездном, о волке и волчице.

Осталось только белое пламя. Гуляющее, очищающее, безликое. И в этой окончательной, беззвучной гибели «я» была странная, непостижимая завершенность.

* * *

Я открыл глаза и увидел над собой знакомый темный земляной потолок пещеры. Лежал я на голой, прохладной земле. Тело было необычайно тяжелым, будто налитым жидким свинцом – каждая конечность весила как минимум центнер.

Но при этом внутри чувствовалась звенящая пустота. Не слабость, а скорее… освобождение от чего-то, что всегда давило изнутри. Я медленно, с тихим скрипом в суставах, которые звучали теперь по-другому – четко и сухо, – поднялся, опираясь на ладонь.

Земля под пальцами была шершавой, и я чувствовал мельчайшие песчинки, их форму и температуру, как никогда раньше.

Огляделся. В пещере царила кромешная темнота, лишь несколько тонких лучей холодного света пробивалось сверху, через щели.

Но я видел. Не просто различал очертания. Видел все до мельчайших, невероятных деталей. Каждую трещину в глиняной стене, ее глубину и изгиб. Каждый камешек на полу, его цвет и текстуру. Пылинки, кружащие в луче света.

Я видел так же четко и ясно, как в самый яркий полдень. Зрение было не просто острым, а всеобъемлющим, цепким, не требующим усилий.

Потом до меня дошло, и внутри все похолодело. Звездный начал очищение утром. После завтрака.

А сейчас сквозь щели лился серебристый свет луны. За стенами пещеры была глубокая ночь. Я пролежал без сознания, в том белом небытии, почти целые сутки.

Встав на ноги, понял, что мир вокруг физически «просел». Потолок пещеры оказался чуть ближе, чем помнилось. Я оглядел свое тело. Рубаха давно превратилась в полнейшие лохмотья, так что я ее не носил, но штаны явно стали коротки. Да и не заметить мускулатуры, мощнее которой я видел только у Митрия-сотника, было довольно сложно. Но важнее были не мускулы и не рост.

Я сделал шаг. И ощутил невероятную, непривычную легкость. Не в мышцах – они ныли глухой, приятной усталостью, как после хорошей тренировки. Легкость была в самой плоти.

В костях, будто они стали полыми и прочными одновременно. В голове мысли текли быстро, ясно, без привычной усталости, которая сопровождала меня почти все время из-за постоянного труда и не самой сытной еды. Как воздух после грозы.

Как и говорил Звездный, я не чувствовал, что стал во много раз сильнее в плане грубой силы. Скорее новые, выточенные мышцы обрели просто более взрывную мощь, исчезла какая-то несогласованность между телом и разумом.

К тому же теперь мне потребуется куда больше времени, чтобы устать по-настоящему. Я стал крепче. Выносливее. Надежнее.

Вскарабкался по грубо вырубленным в стене уступам в саму Берлогу. Воздух там был спертым, пахло пеплом и чем-то выгоревшим.

Звездный сидел на своем потертом коврике из шкур, в позе, в которой, кажется, не двигался все это время. Но его вид заставил мое сердце сжаться резкой, колющей болью.

За последние дни, пока мы вдвоем поедали волка, он почти вернулся к облику крепкого, пусть и изможденного мужчины лет сорока. Сейчас же он снова был похож на ту высохшую мумию, которую я вытащил из воронки.

Даже хуже. Кожа серовато-желтая, как старый пергамент, натянутая на резко выступающие скулы и кости челюсти. Глаза глубоко ввалились в темные глазницы, и в их глубине тлел лишь слабый, усталый огонек. Руки, лежащие на коленях, были тонкими, иссохшими, и я видел, как мелко, неконтролируемо дрожат пальцы.

– Ты… – Я не нашел слов. Комок встал в горле.

Это из-за меня. Моя «очистка» обошлась ему слишком дорого.

Он медленно, с видимым усилием повернул ко мне голову. Шея хрустнула, как сухие ветки. Его потрескавшиеся губы растянулись в болезненном, но искреннем подобии улыбки.

– Все в порядке, мальчик. Не смотри такими глазами. Я восстановлюсь. Теперь, когда основа… заложена… будет быстрее.

Его голос был шепотом – хриплым и прерывистым. Каждое слово давалось с трудом.

Я не верил ему. Не верил этому «быстрее». Мяса не осталось. Ни волчьего, никакого другого. Ничего, что могло бы дать ему энергию для такого восстановления.

– Подожди, – сказал резко. Голос прозвучал громче, чем я ожидал, и отозвался в тишине Берлоги. – Я вернусь.

Ответа ждать не стал. Развернулся, подошел к отверстию, ведущему наружу, и, не утруждая себя поиском опор, просто выпрыгнул в яму, а оттуда – одним мощным толчком, которого хватило, чтобы взметнуться вверх, на поверхность.

Лес ждал. Темный, тихий и полный скрытых опасностей. Но теперь я смотрел на него не как на угрозу или убежище. Смотрел как на кладовую с едой. Единственную, что была у меня под рукой.

Я рванул вперед, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме одной цели. Холодный ночной воздух, пахнущий сыростью, прелой листвой и хвоей, обжигал легкие, но новое тело отвечало незнакомой прежде легкостью и выносливостью.

Бег, который раньше начал бы отнимать силы уже через несколько сотен метров такого темпа, сейчас казался естественным, почти не требующим усилий. Я замедлил шаг, остановился под сенью огромной ели, закрыл глаза на секунду.

Внутри, в центре живота, теплое пятно Духа пульсировало ровно и послушно. Я сконцентрировался, направив к глазам тонкий, осторожный ручеек энергии.

Открыл глаза. Мир вспыхнул, преобразился. Обычный ночной лес был наложен на другую, призрачную карту. Стволы деревьев, кусты, даже камни под ногами светились изнутри тусклыми огоньками – холодным зелено-синим светом растений, глухим коричневатым свечением земли, серым мерцанием камня.

Это был их Дух – слабый, рассеянный, но живой. Красиво. Мне нужно было не это. Я искал яркие, сконцентрированные, горячие сгустки. Ауры особых живых существ. Ауры Зверей.

Вскарабкался на ближайшую высокую, оголенную сосну. Движения были точными, цепкими – тело контролировало каждое усилие. С высоты, с десятка метров, обзор был лучше. Я вглядывался в призрачное сияние ночи, отфильтровывая слабый фон.

И увидел. На севере, далеко за черной линией леса, сиял яростно-багровый сгусток энергии. Он был таким ярким и плотным, что у меня даже заныли глаза, перед которыми поплыли темные пятна.

В нем чувствовалась такая дикая, первобытная мощь, что комок страха встал в горле сам собой. Еще один источник, чуть слабее, но все равно несоизмеримо более мощный, чем мой собственный скромный огонек, – на востоке.

Подходить к таким, даже на километр, было бы чистой воды самоубийством. Я не был охотником за славой, я был добытчиком. Так что спустился с дерева, чувствуя, как кора осыпалась под пальцами, и побежал на юг.

Второй раз залез на дерево – толстый, корявый вяз – примерно через полчаса бега. Ноги почти не устали, дыхание было ровным. Снова сканировал горизонт. И снова два невероятно сильных сигнала, справиться с которыми у меня не было ни шанса.

Стиснул зубы от досады. Беспощадное чувство времени сжимало мне грудь. Звездный там, в Берлоге, угасал с каждым потерянным часом. А я тут, как слепой щенок, носился по лесу, тратя драгоценные минуты.

Отчаяние, кислое и липкое, начало подступать к горлу. Я спрыгнул вниз, приземлившись на согнутые ноги с мягким хрустом хвороста, и сменил направление почти не раздумывая, ринулся на запад, пробираясь через густой, колючий подлесок, игнорируя царапины.

В третий раз для разведки я выбрал старый, полузасохший дуб на краю небольшого оврага. Забрался на него, затаив дыхание. И увидел.

Не такой ослепительный, не такой пугающий, как те гиганты. Но яркий. Плотный. Живой. Сгусток энергии, излучающий алое, как и у всех Зверей, сияние, метрах в семистах к северо-западу.

Он двигался медленно, но верно. По ощущениям, был сильнее волка, которого я задушил. Но незначительно. С ним я мог справиться. Должен был справиться. Другого выбора не было.

Я сорвался с ветки, даже не спускаясь по стволу, и камнем рухнул в мягкую подстилку из прошлогодних листьев. Рванул с места, набирая скорость, стараясь идти строго против ветра – его потянуло как раз с северо-запада.

Мне нужно было перехватить добычу до того, как она выйдет на открытое место или, что хуже, встретится с другим Зверем. Ноги, будто сами знали дорогу и несли меня по едва заметным тропинкам, ловко обходя буреломы и промоины.

Его аура была все ближе, она казалась упрямой, тяжелой, приземленной. Не быстрым хищником, а чем-то основательным, крепким, вросшим в эту землю.

Я выскочил на небольшую, залитую лунным светом поляну и замер, затаив дыхание.

Прямо передо мной, в двадцати шагах, огромная темная туша мощными лапами с когтями-совками разгребала землю у корней старой, полуразвалившейся ели.

Это был барсук. Но барсук из кошмаров или детских страшилок. Размером с молодого, крепкого бычка, а его спина, широкая и горбатая, была покрыта густой, свалявшейся в колтуны серо-бурой шерстью. Плечи перекатывались под кожей буграми стальных мускулов.

Услышав мой почти бесшумный подход, он резко обернулся. Небольшая, по сравнению с телом, голова уставилась на меня маленькими, глубоко посаженными глазками, сверкнувшими в лунном свете злобным, умным красным огоньком.

Он ощетинился, короткая шерсть на загривке встала дыбом, и из раскрытой пасти с обнаженными короткими, толстыми, желтыми клыками, вырвался не рык, а низкий предупреждающий грохот, от которого зашевелились листья на кустах.

Барсук был куда слабее, чем все Звери, которых я ощутил ранее. Но это не значило, что его убийство дастся мне так просто.